Поиск
Настройки
Тема

Козляков - Михаил Федорович

Козляков - Михаил Федорович
Это обзор книги «Козляков - Михаил Федорович» Перейти к книге

Книга Вячеслава Козлякова о царе Михаиле Федоровиче, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» вторым, исправленным изданием в 2010 году, принадлежит перу одного из ведущих современных исследователей Смутного времени и XVII века. Автор начинает с наблюдения, которое сразу задаёт масштаб замысла: из всей трёхсотлетней истории династии на долю её основателя пришлась десятая часть, а тридцатилетний рубеж правления, за который вырастает целое поколение, в России преодолевали немногие — Иван III, Иван Грозный, Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Пётр Великий, Екатерина II, Николай I и, как с горькой иронией добавляет историк, «советский самодержец» Сталин. Каждая из этих эпох была переломной, и для эпохи Михаила Федоровича главный нерв был задан драматическими обстоятельствами его воцарения в разорённой Смутой Москве. Тем не менее, замечает Козляков, полной научной биографии первого Романова так и не было написано, а сам царь, лишённый ярко выраженной «харизмы», остался «аутсайдером исторических хроник и романов». Автор ставит перед собой задачу опровергнуть стереотипы восприятия этого царствования, напоминая, что «в России никогда не жили скучно и предсказуемо», и подробно прослеживает историографию вопроса — от Карамзина, не успевшего дойти до 1613 года, и оперы Глинки «Жизнь за царя», ставшей иллюстрацией к уваровской триаде, через труды Соловьёва, Ключевского, Платонова и Сташевского, юбилейный «романовский бум» 1913 года, советское переименование оперы в «Ивана Сусанина» с исчезновением из либретто самого царя, до «академического дела» Платонова и страхов редакции «Вопросов истории» в 1983 году напечатать найденную А. Л. Станиславским «Повесть о земском соборе 1613 года». Метод книги — сочетание классического биографического повествования с подробной работой с первичными документами: разрядными книгами, записными книгами Разрядного приказа, челобитными, сыскными делами, иностранными свидетельствами. Автор сознательно избегает прямых параллелей с современностью, предлагая читателю самому сделать выводы из приведённых документов.

Первая часть, «Начало династии», открывается главой «Романовы: путь к трону», где автор прослеживает родословную от Андрея Кобылы, служившего Симеону Гордому, через Кошкиных, Захарьиных и Юрьевых до Федора Никитича Романова. Козляков разбирает легенды о «прусском» происхождении рода и рассказ Курбского о родоначальнике Колычевых, а затем показывает, как родство с первой женой Ивана Грозного Анастасией сделало Романовых одним из самых влиятельных кланов и как это же обернулось для них опалой при Борисе Годунове. Насильственный постриг Федора Никитича в монахи с именем Филарет и его жены Ксении Шестовой с именем Марфа, ссылка малолетнего Михаила на Белоозеро, а затем в село Клины — эти события, по мнению автора, определили всю дальнейшую психологию будущего царя, научившегося ценить родственную преданность и воспринимать саму возможность находиться рядом с отцом и матерью как Божий дар. Глава «Избрание на царство» посвящена Земскому собору 1613 года. Козляков показывает, что после свержения Шуйского претендентов на трон было слишком много — королевич Владислав, которого поддерживал и сам Филарет, шведский королевич Карл-Филипп, на которого ориентировались Пожарский и «Совет всея земли», «Воренок», сын Марины Мнишек, — и что избрание юного Михаила, увезённого матерью в Кострому, было решением во многом неожиданным. Подробно описаны решение собора 21 февраля, посольство в Ипатьевский монастырь, долгие уговоры инокини Марфы, путь царя из Костромы через Ярославль в Москву и венчание на царство 11 июля 1613 года.

Главы «Казачьи войны» и «Столбово и Деулино» рассказывают о борьбе с последствиями Смуты. Автор начинает с тонкого разбора самого слова «казак», которое первоначально означало наёмного работника, и показывает, что казачество Смутного времени — это не окраинное войско, а огромная масса людей, выбитых из привычного порядка и ставших вольными воинами. Козляков прослеживает казачью войну Михаила Баловня в 1614–1615 годах и постепенное поглощение «вольного» казачества государственной службой. Глава о внешней политике рассказывает о сложной игре между Швецией и Речью Посполитой, начатой ещё Шуйским, позвавшим шведов на помощь против Тушинского вора, о «Новгородском государстве» под властью шведов, об обороне Пскова от Густава Адольфа, Столбовском мире 1617 года, вернувшем Новгород, о «королевичевом приходе» и отражении штурма Москвы войском Владислава 1 октября 1618 года и Деулинском перемирии, по которому Смоленск остался за Речью Посполитой. Особенно подробно автор описывает итоги казачьей войны: после разгрома войска Баловня под Москвой более трёх тысяч казаков были приведены в столицу, главные старшины во главе с самим Баловнем повешены, некоторые атаманы разосланы по тюрьмам, а рядовых казаков ждал «разбор» и возвращение в прежнее крестьянское или холопское состояние, от которого они так долго пытались уйти. Деулинское перемирие, заключённое 1 декабря 1618 года на четырнадцать с половиной лет, Козляков оценивает трезво: потери по нему оказались ещё большими, чем по договору со шведами, и «Новый летописец» с горечью перечислял отданные «к Литве» города — Смоленск, Белую, Невель и многие другие. Глава «Сборы, дозор и сыск» обращается к той стороне царствования, которая обычно остаётся в тени военных событий: к восстановлению финансов и управления. Автор подчёркивает, что за годы Смуты страна привыкла делить доходы на местах в пользу того претендента, который оказывался сильнее, и показывает, как через семь чрезвычайных сборов, составление дозорных книг разорённых земель и создание сыскных приказов московское правительство постепенно восстанавливало связь центра с регионами.

Вторая часть, «Два великих государя», посвящена периоду соправления царя с отцом. Глава «„Программа“ патриарха Филарета» начинается с полемики с классической историографией. Соловьёв писал о «двоевластии», Костомаров — о том, что Филарет «тотчас захватил в свои руки власть», а Ключевский утверждал, что патриарх «титулом второго великого государя прикрывал в себе самого обыкновенного временщика». Козляков призывает не торопиться с приговором и показывает Филарета как государственного деятеля, имевшего собственную программу восстановления страны. Автор опирается на мнение Сташевского, заметившего, что Филарет не предложил собору 1619 года «готовый план или проект реформ», и современного биографа патриарха В. Г. Вовиной, по словам которой он действовал «под давлением обстоятельств»; важный указ о переводе поместий участников обороны Москвы в вотчины был принят ещё до его возвращения. Козляков напоминает и о том, что «наречение» Филарета патриархом в Тушине в 1608 году, при живом патриархе Гермогене, не имело никакого значения, а в первые годы царствования патриаршая кафедра пустовала, и делами патриархии управлял крутицкий митрополит Иона. Особый интерес представляет раздел о церковных делах. Автор рассказывает, как одним из первых дел патриарха стал пересмотр осуждения архимандрита Троице-Сергиева монастыря Дионисия, обвинённого в ереси за исправление богослужебных книг, в частности за изъятие из чина освящения воды слов «и огнём». Козляков приводит слова Дионисия, с христианским смирением принявшего несправедливые обвинения: «Сибирью и Соловками грозите мне: но я этому и рад, это мне и жизнь». Не менее подробно разобрано решение собора 1620 года, по которому Филарет требовал перекрещивания всех католиков и униатов, а также православных «белорусцев», крещённых не в три погружения, — позиция, которая, по мнению автора, надолго осложнила отношения с Речью Посполитой и отразилась на отношении патриарха к книгопечатанию.

Глава «Царская семья» рассказывает о личной жизни царя. В центре — дело Марии Хлоповой. Автор называет его главным поражением молодого царя, не сумевшего воспротивиться воле матери и отстоять своё право жениться на той, кого он и в самом деле полюбил, но тут же предостерегает от «слишком легковесного» прочтения: речь шла о продолжении только что появившейся династии. Хлоповы были рядовыми дворянами, и выбор царя, по мнению автора, был сделан без всяких политических расчётов; Козляков даже высказывает осторожное предположение, что знакомство могло состояться ещё в детстве, ведь одним из приставов при ссыльных Романовых в Клинах был Василий Хлопов. Нареченную невесту взяли во дворец и дали ей имя Анастасия — прозрачный намёк на первую царицу из рода Романовых. Дальнейшее автор восстанавливает по розыску 1623 года, проведённому уже по возвращении Филарета. Всё началось с ничтожной ссоры в Оружейной палате: оружничий Михаил Салтыков похвастался, что московские мастера сделают турецкую саблю не хуже, а дядя невесты Гаврила Хлопов простодушно ответил: «Сделать-то сделают, только не такую». Вскоре у невесты открылась рвота, и Салтыковы, один из которых возглавлял тогда Аптекарский приказ, объявили болезнь неизлечимой. Через семь лет доктора засвидетельствовали, что это было обычное желудочное расстройство, но дело было сделано: Хлопову отстранили, а Салтыковых, когда вскрылась интрига, Филарет отправил в ссылку с указом, обвинявшим их в том, что они «себя богатили» и стремились при царской милости «кроме себя, никого не видеть». Затем следуют несчастливая свадьба с княжной Марией Долгорукой, умершей вскоре после венчания, — по терминологии того времени, царицу «испортили», — второй брак с Евдокией Стрешневой, рождение детей, из которых многие умерли в младенчестве, и долгожданное рождение наследника Алексея в 1629 году. Глава «Один год царя Михаила Федоровича» — самая необычная в книге. Автор признаётся, что хочет «отвлечься от описаний и трактовок» и предложить читателю самому погрузиться в источники, и на материале «Записных книг Московского стола» Разрядного приказа последовательно, месяц за месяцем, восстанавливает государственную жизнь 1626/27 года. Это эксперимент, который показывает «делопроизводственную кухню» управления и позволяет увидеть царя за повседневной работой. Глава «„Государевы дела и земские“» посвящена прекращению земских соборов после 1622 года, писцовым описаниям, положению торговых людей и составлению сметы русского войска, включая набор первых солдатских полков иноземного строя — всё это, как подчёркивает автор, имело дальний прицел новую войну с Речью Посполитой.

Глава «Смоленская трагедия» — одна из самых драматичных. Война 1632–1634 годов началась с известия о смерти короля Сигизмунда III, и в Москве решили воспользоваться польским бескоролевьем. Козляков подробно описывает мобилизацию всего государства, осаду Смоленска армией боярина Михаила Шеина, её окружение подошедшим королём Владиславом IV, капитуляцию и последовавший процесс. Шеин и окольничие Измайловы были казнены по обвинению в «измене», причём сын Шеина, помилованный по заступничеству царицы и отправленный в ссылку, умер в пути. Автор не без сочувствия задаётся вопросом, дрогнуло ли сердце царя, когда он обрекал Ивана Шеина на те же страдания, которые сам пережил в детстве. Смерть Филарета в октябре 1633 года, в разгар войны, стала концом периода соправления. Поляновский мир 1634 года не вернул ни Смоленска, ни других утраченных городов, хотя сумма компенсации была снижена со ста до двадцати тысяч рублей, а предложения польской стороны о «вечном докончании» с будущей унией двух государств московские послы благоразумно обошли стороной. Раздел «Смоленский синдром» показывает, что последствия войны ощущались ещё полтора десятилетия: поражения, роковые промедления со сбором войск, неудачи с набором беднейших детей боярских в солдатскую службу, ненадёжность иноземных наёмников, разорение служилых людей и подорванный бюджет привели к глубокому внутриполитическому кризису, особенно затронувшему служилые «города».

Третья часть, «Последние годы», показывает Михаила Федоровича самостоятельным правителем. Глава «„Сильные люди“» разбирает состав царского окружения — Иван Никитич Романов, князь Иван Борисович Черкасский, Федор Шереметев, Салтыковы — и показывает, что при всём влиянии этих «ближних людей» нити управления оставались в руках царя. Главное, на что повлияло существование такой обширной родственной «семьи», — это возникновение понятия «сильные люди», то есть лиц, стоящих над законом благодаря близости к трону. Глава «Челобитные „всей земли“» рассказывает о коллективных протестах дворян, торговых и посадских людей в конце 1630-х — начале 1640-х годов, о сыске закладчиков и жалобах на новые сборы, а глава «Азовский собор» — о взятии донскими казаками турецкой крепости Азова в 1637 году, о знаменитом «Азовском осадном сидении» 1641 года, описанном в одноимённой повести, и о Земском соборе 1642 года, где решалась судьба Азова и вопрос о войне с Крымом и Турцией. Глава «Между Востоком и Западом» посвящена строительству засечной черты на юге, новым границам и последнему большому делу царствования — сватовству датского королевича Вальдемара к царевне Ирине. Королевич отказался перекреститься в православие, а неудача, по мнению автора, «много поспособствовала» развитию тяжёлой болезни царя.

Заключительная глава «„Быти царству его тиху…“» подводит итог. Козляков начинает с летописных известий о смерти царя 12 июля 1645 года, на следующий день после его 49-летия, и с эпитафии, где он назван «кротким и незлобивым», державшим в страхе злонравных и сохранявшим царский чин, «уставленный прежними государи». Автор сопоставляет эти оценки с отзывом Адама Олеария, по словам которого царь «был очень благочестив и богобоязнен» и за сто лет в стране не было столь благочестивого государя, а на прижизненном портрете царя стояла надпись «В милости не превзойдённый». Особенно интересен раздел «Слово и дело», где на материале сыскных дел о «непригожих словах» автор показывает, как люди того времени судачили о царе, его матери, отце и семье, — от пьяной ругани до злых шуток о том, почему царица рожает только дочерей. Среди этих голосов встречаются и такие, за которыми стоит определённая позиция: арзамасец Иван Чуфаров в 1633 году говорил: «Нынешнего государя и не слышать! Сидел царь Борис и нас не жаловал, ино и того не стало, а был мудр», а в ряжском кабаке в 1625 году вспоминали, как в Смуту мужики собирались «выбрать себе царя», признавая при этом, что от таких царей «земля пуста стала». Автор справедливо предупреждает против ошибки советской историографии, видевшей в любой пьяной ругани признаки классовой борьбы, и показывает, как из этих пересудов складывался народный образ царя — «смирного», зависимого сначала от матери, потом от отца. Козляков подчёркивает, что смертные казни за такие речи были редки, а сам царь стремился смягчать наказания; он приводит грамоту 1637 года, где царь помиловал фальшивомонетчиков «по своему милосердому обычею», заменив им вливание в горло расплавленного металла клеймением, и историю князей Шаховских, устроивших на пиру опасную игру в «выборы царя» и спасённых от боярского смертного приговора лишь заступничеством патриарха Филарета. Важное место в последней главе занимает рассказ о том, как при Михаиле Федоровиче складывались зримые символы новой династии. Автор напоминает о почитании иконы Казанской Божией Матери и праздника Покрова в память избавления Москвы в 1612 и 1618 годах, о Покровской церкви в Рубцове и Казанском соборе на Красной площади, построенном «по обещанию» князя Пожарского, о Большом Теремном дворце в Кремле, возведённом в 1635–1637 годах, об обновлении росписей Успенского собора, о серебряных раках для мощей преподобного Александра Свирского и великого князя Георгия Всеволодовича, о прославлении новых святых и создании житийной литературы. Царь не дожил совсем немного до выхода первого печатного Жития преподобного Сергия, составленного келарем Симоном Азарьиным. Козляков подчёркивает, что при этом все острые духовные вопросы решались в рамках традиционного церковного богословия, но время Михаила Федоровича совпало с молодостью тех, кто определит лицо XVII века, — будущего патриарха Никона и протопопа Аввакума, и на них самым непосредственным образом повлияло отношение царя к вопросам веры. Не менее показателен и конец дела королевича Вальдемара: королевич соглашался крестить по православному обряду будущих детей, соблюдать посты, если они не повредят здоровью, и носить русское платье, но в главном оставался непреклонен, и даже устроенные московскими богословами прения о вере не помогли. Для царя, уже тяжело больного, это стало последним и горьким разочарованием.

Раздел «Образ власти» разбирает представления о царе как о власти, освящённой Божественным промыслом, — от «Домостроя» до «Утверждённой грамоты», называвшей Михаила «Богом избранным царём», — и вопрос об ограничительной записи, которую, по мнению автора, никакие надёжные источники не подтверждают. Итоговая оценка книги звучит так: Михаил Федорович — «один из тех царей, кто может считаться образцом семейной и христианской добродетели», он выбрал путь «не через потрясения, а через собирание сил», и «последующие поколения Романовых лишь укрепляли и ремонтировали возведённое им здание».

Кому адресована эта книга? Прежде всего читателям, интересующимся русской историей и желающим понять, как Россия выходила из Смуты. Книга развеивает распространённый образ «слабого» царя и показывает сложную, многообразную картину восстановления государства. Студентам и преподавателям истории она будет полезна как образец биографического исследования, основанного на широком круге первичных источников и учитывающего всю историографию вопроса. Глава «Один год царя Михаила Федоровича» может служить прекрасным учебным пособием по работе с делопроизводственными документами. Пастырям и всем, кто интересуется историей Русской церкви, книга даст ценный материал о патриархе Филарете, деле архимандрита Дионисия, соборе 1620 года о перекрещивании латинян, прославлении святых и церковном строительстве эпохи, на которую пришлась молодость будущих участников Раскола — патриарха Никона и протопопа Аввакума. Наконец, книга будет интересна всем, кто размышляет о природе власти и о том, как личные качества правителя влияют на судьбу страны.

Достоинства книги многочисленны. Прежде всего, это заявленная автором и последовательно реализованная научная новизна: перед нами действительно первая полная научная биография первого Романова, учитывающая всё многообразие источников и историографии. Второе — взвешенность оценок. Козляков спорит и с монархическим «придыханием», и с советским «уничижением царизма», а также с устоявшимися штампами классической историографии — о Филарете-«временщике», о слабоволии царя, об ограничительной записи. Его выводы опираются на документы, а не на традицию. Третье — внимание к повседневной жизни государства. Главы о сборах, дозорах, сыске, писцовых описаниях, челобитных показывают, что за военными событиями стояла огромная созидательная работа, без которой победы были бы невозможны. Четвёртое — методологическая смелость. Глава «Один год…», построенная как погружение в источники, и раздел «Слово и дело», где голос эпохи звучит через доносы и пьяные речи, позволяют читателю увидеть XVII век изнутри. Пятое — человечность портрета. Царь предстаёт не иконой и не марионеткой, а живым человеком с травмой разлучённого с родителями ребёнка, с несчастливыми браками, детскими смертями, поражениями и разочарованиями.

Вместе с тем книга вызывает и вопросы. Первый касается её жанра. Как и в других работах Козлякова, биография здесь нередко уступает место истории царствования: в главах о сборах, писцовых книгах, смете войска, челобитных сам царь появляется лишь эпизодически, и читатель, ожидающий биографического повествования, может почувствовать, что перед ним скорее монография о России 1613–1645 годов. Второй вопрос — глава «Один год…». Замысел оригинален, но её материал, состоящий из рутинных назначений и распоряжений, может показаться утомительным неподготовленному читателю, и автор сам признаёт, что «утешить искателя сенсаций… будет нечем». Третий вопрос — оценка личности царя. Автор убедительно спорит с образом безвольного правителя, но порой склонен к апологетике: в деле Хлоповой, в казни Шеина, в зависимости от матери и отца царь остаётся фигурой, чья самостоятельность не всегда доказана. Итоговая оценка, называющая его «образцом семейной и христианской добродетели», звучит скорее как вывод сочувствующего биографа, чем как результат строгого анализа. Четвёртый вопрос — некоторая неравномерность. Последнее десятилетие царствования, когда Михаил Федорович правил самостоятельно, освещено менее подробно, чем период соправления с Филаретом, хотя именно оно могло бы стать лучшим доказательством главного тезиса книги.

С христианской, и в частности евангельской, точки зрения книга представляет особый интерес. Прежде всего, она показывает правителя, в характере которого современники видели кротость, незлобивость и милосердие, — качества, которые в Писании названы плодом Духа (Гал. 5:22–23) и которые редко встречаются у людей, облечённых властью. Его стремление смягчать наказания, миловать осуждённых, сохранять «тишину и покой» перекликается с библейским образом царя, который судит бедных по правде и «престол его утвердится навеки» (Притч. 29:14), а его послушание родителям даже на троне — с пятой заповедью (Исх. 20:12; Еф. 6:1–3). Вместе с тем евангельский читатель увидит и другую сторону этого послушания: в деле Хлоповой, где воля матери и интриги её родственников сломали жизнь невинной девушки, сыновняя покорность обернулась несправедливостью. Писание, призывая чтить родителей, ставит выше этого послушание Богу и правде (Деян. 5:29).

Особое внимание христианского читателя привлекут церковные главы. Дело архимандрита Дионисия — яркий пример того, как невежество и подозрительность могут преследовать честного служителя за верность истине: его осудили за исправление явной ошибки в богослужебном тексте, а толпа готова была побить его «дрекольем». Слова Дионисия о том, что ссылка для него — «жизнь», напоминают апостольское «для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение» (Флп. 1:21). Решение же собора 1620 года о перекрещивании католиков, униатов и даже православных, крещённых обливанием, вызывает у евангельского читателя серьёзные вопросы. Писание говорит об «одном крещении» (Еф. 4:5), а практика повторного крещения тех, кто уже исповедует Христа, на основании различия в форме обряда, показывает, как легко обрядовая строгость может превращаться в барьер между христианами. Автор, отмечая политические последствия этого решения, не даёт ему богословской оценки, но сам материал наводит на размышления.

Нельзя не отметить и представления о царской власти как власти, освящённой Божественным промыслом. «Утверждённая грамота» называла Михаила «Богом избранным и Богом возлюбленным», а «Домострой» требовал отвечать царю «яко самому Богу» и «во всём повиноваться ему». Евангельский читатель, признавая, что «нет власти не от Бога» (Рим. 13:1) и что христиане должны молиться за начальствующих (1 Тим. 2:1–2), всё же будет насторожен отождествлением царской воли с Божьей. Слова «яко самому Богу» опасно близки к сакрализации монарха, которую сама книга связывает с трудами Живова и Успенского о «царе и Боге». Козляков описывает эти представления как часть культуры эпохи, не оценивая их богословски, но для христианского читателя здесь открывается важная тема: насколько вера в Божественное избрание государя совместима с евангельским учением о том, что Царство Христово «не от мира сего» (Ин. 18:36).

Можно было бы пожелать, чтобы книга глубже касалась личной веры царя. Автор упоминает его благочестие, щедрые вклады в монастыри, особое почитание преподобного Сергия, прославление святых, строительство храмов, но внутренний религиозный мир Михаила Федоровича остаётся скрытым — во многом из-за скудости источников. Евангельский читатель, интересующийся тем, как вера влияла на решения правителя, найдёт здесь скорее внешние проявления благочестия, чем свидетельства личных духовных убеждений.

В целом «Михаил Федорович» Вячеслава Козлякова — глубокая, добросовестная и ценная книга, давшая русскому читателю первую полную научную биографию основателя династии Романовых. Она разрушает стереотип о «слабом» царе, показывает сложную картину выхода России из Смуты и убедительно доказывает, что «тихое» царствование было временем огромной созидательной работы. Её недостатки — перевес истории царствования над биографией, некоторая апологетичность в оценке героя, неравномерность освещения последних лет — не умаляют её значения. Для христианского читателя книга станет не только источником исторических знаний, но и поводом задуматься о том, может ли власть основываться на кротости и милосердии, как вера связана с государственными решениями и где проходит граница между почитанием помазанника и обожествлением власти.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!