Поиск
Настройки
Тема

Кугел - Библия, какой она была

Кугел - Библия, какой она была
Это обзор книги «Кугел - Библия, какой она была» Перейти к книге

Книга Джеймса Л. Кугеля «Библия, какой она была» вышла в издательстве Belknap Press Гарвардского университета в 1997 году и почти сразу заняла особое место среди трудов по истории библейской экзегезы. Автор, долгие годы преподававший еврейскую литературу в Гарварде, а затем в Университете Бар-Илан, к тому времени был известен как исследователь библейской поэзии («Идея библейской поэзии») и древнего мидраша («В доме Потифара»), и в этой работе он соединил оба направления своих интересов в один замысел: показать, что Библия, которую канонизировали иудаизм и христианство, никогда не существовала как «голый» текст, но с самого начала входила в жизнь общины вместе с корпусом толкований, объяснявших, что этот текст «на самом деле» означает. Перевод, подготовленный богословским клубом «Эсхатос», делает доступной русскоязычному читателю именно ту, сравнительно компактную, «читательскую» редакцию труда, которую сам Кугель сознательно освободил от развёрнутого научного аппарата, чтобы отдельно, годом позже, выпустить его расширенную версию «Traditions of the Bible». Вопрос, вокруг которого выстроена книга, сформулирован уже в предисловии: современные введения в Ветхий Завет рассказывают о том, как возникали библейские тексты, кто их составлял и редактировал, на каком историческом фоне они сложились, но всё это, по убеждению автора, «лишь половина истории». Другая половина — то, что происходило с текстами после того, как они были записаны, когда мудрецы, книжники и проповедники Израиля начали вчитываться в каждую деталь Пятикнижия и вырабатывать устойчивые представления о его смысле. Кугель настаивает, что эти толкования не были побочным продуктом благочестия, а радикально меняли облик Писания: «каковы бы ни были их конкретная форма или цель, все эти традиции толкования стремились преобразить очевидный смысл библейских текстов». Именно эту истолкованную Библию последних веков до н. э. и первого века н. э. он и пытается реконструировать.

Метод Кугеля отличается от привычного для историка жанра «истории толкования». Он не пишет очерков об отдельных авторах — Филоне, Иосифе Флавии, составителе Книги Юбилеев или кумранских общинах, — а движется по тексту Пятикнижия, эпизод за эпизодом, и для каждого эпизода выделяет так называемые экзегетические мотивы: устойчивые объяснения конкретного стиха, фразы или слова, которые переходили от одного толкователя к другому и проявлялись в самых разных жанрах — пересказах, молитвах, апокалипсисах, проповедях, таргумах. Это принципиальный методологический выбор. Автор подчёркивает, что «древнее библейское толкование — это толкование стихов, а не историй», и потому ошибочно рассматривать, скажем, изложение Исхода у Иосифа Флавия как цельное размышление одного мыслителя: на деле такой пересказ представляет собой ткань, сотканную из множества мелких, привязанных к конкретным стихам решений, многие из которых были унаследованы, а не придуманы. Задача исследователя поэтому состоит в том, чтобы вычленить эти отдельные нити, найти для каждой исходную «зацепку» в самом библейском тексте — противоречие, лишнее слово, повтор, пробел в повествовании, неожиданное выражение — и проследить её распространение во времени. В результате книга одновременно служит справочником по истории толкования и убедительной демонстрацией того, как работала древняя экзегетическая мысль.

Первая глава, «Мир древних толкователей Библии», по объёму сопоставима с небольшой монографией и представляет собой самостоятельное введение в предмет. Кугель начинает с напоминания, что тексты, вошедшие в Еврейскую Библию, переписывались многократно ещё внутри библейского периода, а значит, использовались — при дворе, в храме, в суде, в обучении, — и уже поэтому неизбежно истолковывались. Свидетельства этого процесса он находит в самих поздних книгах Писания, приводя классический пример Даниила, который понимает «семьдесят лет» Иеремии как 490 лет. Решающим рубежом, однако, становится возвращение из вавилонского плена: в послепленной Иудее, где политическая и религиозная идентичность общины строилась вокруг древних писаний, а изменения языка и культуры сделали многие места непонятными, фигура толкователя обрела самостоятельный вес. Разделы о «потребности в толкователях», «центральном месте законов» и «возвышении толкователя» рисуют убедительную социальную картину: священники и левиты, книжники вроде Ездры, мудрецы, воспитанные в традиции премудрости, превращаются в хранителей и истолкователей наследия, а их объяснения начинают обладать собственным авторитетом. Сердцевину главы составляет учение о «четырёх допущениях», которые, по мысли Кугеля, разделяли все древние толкователи независимо от школы и языка. Первое из них гласит, что «Библия по своей сути является зашифрованным документом», то есть говорит одно, а подразумевает другое или большее. Второе — что Писание есть единая великая Книга Наставления, всегда обращённая к нынешнему читателю. Третье — что Писание совершенно и совершенно гармонично, так что любое видимое противоречие лишь кажущееся и требует разрешения. Четвёртое — что всё Писание богодухновенно. Далее автор показывает, как эти допущения работали на практике, разбирает понятие экзегетического мотива на примере «кающегося Еноха» у Бен Сиры и египтян, сначала потонувших, а затем извергнутых на берег, в Книге Премудрости Соломона, ставит вопрос о границе между Писанием и толкованием и даёт сжатые, но содержательные характеристики основным источникам: Септуагинте, Бен Сире, 1 Еноха, Юбилеям, кумранским текстам, Филону, Иосифу, Псевдо-Филону, Заветам двенадцати патриархов, таргумам, ранней раввинистической литературе, Новому Завету и отцам Церкви. Завершают главу признания автора о принципах отбора материала: предпочтение отдано мотивам, засвидетельствованным раньше других, а поздние раввинистические и святоотеческие параллели приводятся выборочно, как свидетельство долговечности древних решений.

Начиная со второй главы книга превращается в последовательный путеводитель по Пятикнижию. Каждая глава открывается кратким пересказом соответствующего библейского сюжета, затем следует постановка проблемы и ряд мотивов, озаглавленных краткими формулами вроде «Премудрость была первой» или «Завершено в пятницу», и под каждым заголовком приводятся подборки цитат из древних источников с комментарием автора. В главе о сотворении мира Кугель показывает, как Притчи 8:22–27 побуждали толкователей помещать премудрость прежде неба и земли, а затем отождествлять её с Торой; как слово «начало» превращалось в имя орудия творения; как свет первого дня отделялся от света светил; как возник вопрос о времени сотворения ангелов и как множественное «сотворим человека» вызывало объяснения о соучастии ангелов или иных «соработников». Глава об Адаме и Еве, возможно, самая показательная во всей книге, потому что здесь читатель видит, насколько привычные богословские представления выросли из экзегетических решений. Автор прямо пишет: «Между тем внимательное чтение самой Библии показывает, что ни о чём подобном текст прямо не говорит — всё это плоды толкования». Угроза «в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь» требовала объяснения, ибо Адам прожил 930 лет, и толкователи предлагали понимать «день» как тысячелетие или видеть в наказании смертность как таковую; отсюда шаг к мысли о наследственной греховности, к отождествлению змея с сатаной в Книге Премудрости Соломона, к спорам о вине женщины и к представлению о небесном рае, где праведники живут после смерти. Глава о Каине и Авеле разбирает загадочное выражение Евы «приобрела я мужа с Господом», породившее мотив о Каине как сыне дьявола, традицию о сёстрах Каина, рассуждения о том, почему жертва Каина была отвергнута, и обратный мотив покаяния Каина. В главе о потопе Кугель реконструирует сложную историю представлений о причинах катастрофы: от «Каин был худшим из всех» до эпохи нарастающего развращения, бессмертного Еноха — небесного книжника, мудреца и кающегося, — падших ангелов, вступивших в «нечестивый брак» с дочерями человеческими, и исполинов, ставших источником зла на земле. Эта глава особенно ценна для понимания Послания Иуды и Второго послания Петра, поскольку именно здесь становится видна та энохическая традиция, которую апостольские авторы предполагали известной читателю.

Главы шестая и седьмая продолжают линию первоистории и вводят фигуру Авраама. Вавилонская башня в толковании превращается в попытку «штурмовать небо», войну против Бога, предприятие исполинов под началом Нимрода, а сама башня — в памятник, лежащий в руинах. Авраам, о юности которого Бытие молчит, получает целую биографию: он сын жреца идолослужения Фарры, астроном, вразумлённый звёздами и отвернувшийся от астрологии, первый монотеист, наконец, человек, спасённый не просто «из Ура», но — благодаря созвучию с еврейским ’ur, «огонь» — из пламени. Кугель терпеливо показывает, как каждая из этих подробностей опирается на конкретную особенность библейского текста, будь то игра слов, умолчание или параллель в другой книге. Глава о Мелхиседеке — одна из самых богословски насыщенных: здесь прослежено, как краткий эпизод Быт. 14:17–20 и Пс. 109:4 превращались в учение о праведном царе и священнике, божественно поставленном первосвященнике, небесном Мелхиседеке кумранских текстов и, наконец, в христианский «чин Мелхиседека» Послания к Евреям; в ответ иудейская традиция «приручала» эту фигуру, отождествляя Мелхиседека с Симом, сыном Ноя. Глава об испытаниях Авраама посвящена прежде всего Акеде: формула «после сих происшествий» понималась как намёк на прежние испытания или на «слова», сказанные против Авраама на небе, сюжет обрастал мотивами вызова ангелов, Исаака как добровольной жертвы, единодушия отца и сына и, в христианской традиции, жертвоприношения как прообраза распятия. Глава о Лоте показывает, как двусмысленность его образа породила две противоположные традиции — «Лот праведный» и «Лот нечестивый», — как грех Содома толковался то как сладострастие, то как гордость и скупость, и как жена Лота стала «зримым напоминанием» о наказании.

Цикл об Иакове занимает следующие главы и демонстрирует, пожалуй, самую изобретательную работу древних толкователей, поскольку здесь им приходилось оправдывать поступки патриарха, которые при буквальном чтении выглядят сомнительно. Иаков, названный «кротким» и живущим в шатрах, становится учёным, изучающим Тору; Исав — нечестивцем, воином, обманщиком и, со времён римского владычества, символом самого Рима; обман Исаака объясняется тем, что «Иаков говорил правду», а благословение досталось ему по воле Божьей. Лестница в Вефиле читается как знамение о грядущих царствах. В главе «Иаков и ангел» разбираются эпизоды с Лией, обманом Лавана, стадами и борьбой у Иавока, причём имя Израиль толкуется как «видящий Бога». Глава о Дине — образцовый пример того, как толкователи справлялись с нравственно трудным текстом. Резня в Сихеме, осуждённая самим Иаковом, в Юбилеях и других источниках превращается в праведное исполнение Божьего повеления, обоснованное запретом смешанных браков и виной всего города, а молчание Библии о дальнейшей судьбе Дины заполняется преданием о том, что она стала женой Иова. Две главы об Иосифе показывают формирование образа идеального мудреца и образца целомудрия: Иосиф «мудр не по годам», подобен Иакову во всём, устоял перед женой Потифара, вспомнив наставления отца или увидев его лицо; египтянки взбирались на стены, чтобы взглянуть на него. В главе о сыновьях Иакова в Египте Кугель разбирает темы испытания братьев, отказа Иосифа от мести, утраты Рувимом первородства и особенно благословения Иуды в Быт. 49:10, вокруг которого сложились мессианские толкования о царстве, которое отойдёт не навсегда, и о грядущем властителе мира.

Вторая половина книги посвящена Моисею и Синаю, и здесь масштаб и плотность материала заметно возрастают. Глава о детстве Моисея рассказывает о мудрецах фараона, предсказавших рождение спасителя, о египетских чародеях Ианнии и Иамврии, которые всплывают во Втором послании к Тимофею, о Валааме, Иове и Иофоре как советниках фараона, о Моисее, «наученном всей мудрости египетской» (так говорит и Стефан в Деяниях), о его косноязычии, эфиопской жене и загадочном эпизоде в гостинице. Особое место занимает разбор имени «Я есмь Сущий», переведённого в Септуагинте как онтологическая формула и ставшего опорой философского богословия Филона и отцов Церкви. Главы об исходе и Чермном море показывают, как толкователи боролись с нравственными трудностями казней — ожесточение сердца фараона, смерть первенцев, «ограбление» египтян, — объясняя их как справедливое воздаяние «мерой за меру» и как запоздалую плату за годы рабства, а пасхальный агнец становится символом, получившим в христианстве своё окончательное толкование. Облачный столп оказывается светоносным, ангел пребывает в облаке, переход через море толкуется как крещение (вспомним 1 Кор. 10:1–2), а песнь у моря — как пророческое прозрение, в котором участвовали даже младенцы. Глава о пустыне содержит, пожалуй, самый яркий пример того, как древний мотив проникает в Новый Завет: «странствующая скала», которая сопровождала Израиль от Рефидима до Кадеса, объясняет слова Павла о «духовном камне», следовавшем за народом. Здесь же разбираются символическое дерево при Мерре как образ Торы, манна как «пища ангельская», поднятые руки Моисея в битве с Амаликом как молитва или прообраз креста.

Двадцатая глава, «У горы Синай», — самая объёмная в книге, и это закономерно, ведь для древних толкователей, как пишет Кугель, Синайское откровение было «одним из самых значительных — а возможно, самым значительным — событием во всей Еврейской Библии». Автор прослеживает, как схождение Бога на гору истолковывалось как восхождение Моисея на небо; как решался вопрос, изрёк ли Бог все десять заповедей или только первые две, после чего народ в страхе попросил Моисея быть посредником; как Десятисловие становилось кратким сводом всего закона; как отдельные заповеди о субботе, клятве и почитании родителей толковались в сторону расширения. Затем вводится одна из ключевых тем книги — происхождение Устной Торы и «преданий старцев»: Моисей получил на Синае больше, чем записанный текст; существовала сокрытая Тора, тайная книга Моисея и даже книга, существовавшая до Моисея. Завершают главу размышления об избрании Израиля и о том, почему другие народы не получили Закона. Глава о золотом тельце соединяет темы небесного святилища, по образцу которого сооружалась скиния, оправдания Аарона, разбитых скрижалей, с которых «улетели буквы», тринадцати свойств Божьих и сияния лица Моисея, превращённого латинской традицией в «рога». Глава о богослужении в пустыне обращается к Левиту и предлагает тонкий разбор Лев. 19:17–18: древние читатели видели в нём не запрет ненависти как таковой, а запрет скрытой ненависти, которую предотвращает открытое обличение, и Кугель показывает, как из этого выросло учение о мягком обличении, известное и по Евангелию от Матфея, а заповедь о любви к ближнему толковалась как в духе «золотого правила», так и в смысле любви только к соплеменнику. Главы о неурядицах в пути и о медном змее, Валааме и Финеесе охватывают сюжеты Книги Чисел: ропот о перепелах, пророчество Елдада и Модада, кротость Моисея, бунт Корея, жезл Аарона, исцеление не взглядом на змея, а обращением к Богу, Валаама как пророка по найму, предвидевшего мессианскую «звезду от Иакова», его совет соблазнить Израиль, а также Финееса, ставшего бессмертным и отождествлённого с Илией. Последняя глава, «Жизнь по Торе», посвящена Второзаконию: здесь Шма как великое учение, пророк, подобный Моисею, вопросы развода в споре школ Шаммая и Гиллеля, малые и великие заповеди, Тора, которая «уже не на небе», выбор между двумя путями и, наконец, обширная традиция о смерти Моисея — его нежелание умирать, спор с ангелом, последнее видение, погребение Богом, облаком или вовсе не погребение.

Послесловие придаёт всему исследованию неожиданную остроту. Кугель делает краткий обзор истории толкования от поздней античности до Нового времени, подчёркивая, что при всём разнообразии средневековой иудейской и христианской экзегезы четыре исходных допущения остались нетронутыми, а изменились они лишь с Возрождением и Реформацией, когда гуманистическая филология и протестантский принцип опоры на Писание вопреки авторитету толкующей Церкви породили современную библейскую науку. По мысли автора, именно эта наука, сосредоточившись на «пред-Библии», то есть на источниках и этапах составления текстов, оторвала Писание от среды, в которой оно стало Писанием. Он прибегает к образу финиковой пальмы, взятому из эпиграфа Варрона, и пишет, что «миссия, за которую взялась современная библеистика, сама того толком не понимая, состояла в том, чтобы вырвать Писание из этой почвы, дабы лучше изучить всё растение — и одно лишь растение». Итоговый тезис сформулирован с подчёркнутой определённостью: деятельность древних толкователей была примером того, что «толкование неизбежно становится своего рода вторым авторством», и потому «их Библия — в той мере, с которой должны считаться все любящие слово Божье, — это наша Библия сегодня». Приложения — список сокращений, обширный словарь терминов и источников, библиография и перечень источников иллюстраций — делают книгу удобной для работы; словарь «Термины и источники» сам по себе может служить кратким справочником по литературе Второго храма.

Чтобы оценить место этой книги, полезно сопоставить её с предшественниками. Классическим собранием иудейских преданий о библейских героях остаются «Легенды евреев» Луиса Гинзберга, но Гинзберг сплавлял материал разных эпох в единое повествование, так что читатель почти не видит, где древнее предание, а где средневековое, и откуда в тексте Писания выросла та или иная подробность. Геза Вермеш в «Писании и предании в иудаизме» предложил понятие «переписанной Библии» и показал на нескольких примерах, как работала экзегеза эпохи Второго храма, но не ставил целью охватить всё Пятикнижие. Кугель соединяет широту Гинзберга с аналитической строгостью Вермеша: он почти всегда указывает, на какую особенность текста отвечает мотив, и старается отделить древнейшие свидетельства от поздних отголосков. Внутри его собственного творчества книга занимает срединное положение между «В доме Потифара», где на нескольких примерах отработан сам метод анализа мотивов, и поздней книгой «Как читать Библию», где автор, опираясь на тот же материал, ставит гораздо более острый вопрос о совместимости современной библеистики и традиционной веры. «Библия, какой она была» менее полемична, чем эта поздняя работа: здесь Кугель прежде всего собиратель и истолкователь, и лишь в послесловии позволяет себе высказать общие выводы. Эта сдержанность делает книгу удобной для читателей самых разных убеждений. Специалист по Кумрану найдёт в ней систематическую сводку экзегетических параллелей, богослов — материал для размышлений о природе предания и его отношении к Писанию, преподаватель — богатый запас примеров для занятий по герменевтике. Стоит отметить и композиционную дисциплину: мотивы не просто перечисляются, но связаны перекрёстными ссылками («Подобным образом», «Отчасти схожим образом»), так что читатель видит, как одно экзегетическое решение влекло за собой другое и как мотивы, возникшие для объяснения одного сюжета, переносились на другие. Подписи к иллюстрациям в начале каждой главы — «Почему Бог предпочёл жертву Авеля?», «Лию приводят на ложе Иакова: не выпил ли он лишнего?», «У Моисея выросли рога» — сразу вводят читателя в круг вопросов, и эта лёгкость тона не мешает серьёзности анализа.

Определить круг читателей этой книги несложно, хотя пользу она принесёт им по-разному. Студентам богословских учебных заведений и преподавателям она даёт то, чего обычно не хватает курсам «Введения в Ветхий Завет», — живое представление о том, как Пятикнижие читали в эпоху, когда формировался канон и писался Новый Завет. Именно здесь, пожалуй, её главная ценность для христианского читателя: без знания «истолкованной Библии» многие места апостольских посланий остаются загадочными — Иуда, цитирующий Еноха, падшие ангелы во Втором послании Петра, Ианний и Иамврий, следующая за народом скала, закон, данный «через ангелов» (Деян. 7:53; Гал. 3:19), Мелхиседек «без отца, без матери», Исаак и Измаил в Гал. 4:29. Кугель не пишет специально о Новом Завете, но его подборки мотивов показывают, что апостолы говорили на языке, которым владела их аудитория, и это знание существенно обогащает экзегезу. Пасторам и проповедникам книга полезна как прививка от наивного представления, будто «очевидное» прочтение библейского сюжета всегда принадлежит самому тексту; читая главы об Адаме, Каине или Аврааме, проповедник учится различать, что сказано в Писании, а что пришло из многовековой традиции, и это различение делает проповедь честнее. Исследователям иудаики, литературы Второго храма и истории экзегезы книга служит удобной картой материала, хотя для серьёзной научной работы им придётся обращаться к расширенной версии «Traditions of the Bible» с полным аппаратом ссылок. Наконец, вдумчивый мирянин найдёт здесь увлекательное чтение: Кугель пишет ясно, с юмором, не перегружая текст терминологией, а построение книги по библейским сюжетам позволяет читать её выборочно, как спутник к соответствующим главам Пятикнижия.

Достоинства труда очевидны и значительны. Прежде всего, это масштаб и точность охвата: в одном томе собраны сотни свидетельств из источников, которые обычный читатель не стал бы искать вместе, — от Аристобула и Бен Сиры до Палеи и «Пещеры сокровищ», — и каждое из них аккуратно привязано к конкретному стиху. Во-вторых, это методологическая ясность. Понятие экзегетического мотива позволяет увидеть то, что ускользает при чтении древних пересказов как цельных произведений, и показать, что за фантастическими на первый взгляд подробностями стоит не произвол, а внимательное и подчас изощрённое чтение текста. Кугель снова и снова доказывает, что древние толкователи были не сочинителями легенд, а читателями, остро чувствовавшими каждую шероховатость библейского слова, и это само по себе меняет привычное снисходительное отношение к апокрифической и раввинистической литературе. В-третьих, книга помогает преодолеть разрыв между иудейским и христианским прочтением Писания, показывая общий корень, из которого выросли обе традиции, и одновременно отмечая места, где их пути расходились, — Мелхиседек, Исаак, пасхальный агнец, борьба с Амаликом. В-четвёртых, следует отдать должное литературным качествам: автор умеет превратить разбор частного вопроса — почему Ева назвала младенца «мужем» или почему облачный столп был облачным — в небольшую интеллектуальную драму. Перевод клуба «Эсхатос» сохраняет эту ясность, цитаты из Писания приведены в привычной синодальной форме, иллюстрации из средневековых рукописей и мозаик сохранены.

Вместе с тем книга вызывает ряд серьёзных вопросов, особенно у читателя, стоящего на позициях евангельского богословия. Первый из них касается самого центрального тезиса о «втором авторстве». Кугель убедительно показывает, что Библия во все века читалась сквозь призму традиции, но из этого не следует, что смысл Писания тождествен его традиционному толкованию или что канонизирован был именно истолкованный текст, а не сам текст. Формула «их Библия — это наша Библия сегодня» содержит подмену: Церковь канонизировала книги, а не мотивы Книги Юбилеев, и принцип sola scriptura как раз и выражает убеждение, что Писание может и должно судить о своих толкованиях, а не наоборот. Сам Кугель описывает Реформацию как начало процесса, который в итоге «вырвал Писание из почвы», но не рассматривает возможность того, что реформаторская герменевтика, с её вниманием к грамматико-историческому смыслу и к аналогии веры внутри самого канона, была не отказом от толкования, а попыткой подчинить толкование тексту. Это различие для протестантского читателя принципиально, и книга его практически не обсуждает. Второй вопрос связан с положением Нового Завета. В книге апостольские тексты стоят в одном ряду с Филоном, Юбилеями и таргумами как очередной слой древнего толкования. Для историка религии такой подход законен, но для христианского богослова он означает, что вопрос о богодухновенности апостольской экзегезы остаётся за рамками, а читатель может вынести впечатление, что, например, слова Павла о скале, следовавшей за Израилем, есть лишь повторение распространённой легенды. Между тем возможна и иная интерпретация: апостол использует знакомый слушателям образ, чтобы высказать христологическую истину («камень же был Христос»), не утверждая буквальной истинности самой легенды. Кугель оставляет этот вопрос открытым, и ответ на него читателю придётся искать в других книгах.

Третья проблема связана с тем, как автор характеризует четыре допущения. Он подчёркивает, что в них «не было ничего очевидного или неизбежного» и что с ними не подходят к чтению других текстов. Это верно с точки зрения литературоведа, однако для христианского богословия по меньшей мере два из этих допущений — единство и непротиворечивость Писания и его богодухновенность — не являются произвольными предпосылками, но вытекают из свидетельства самого Писания и из учения Христа и апостолов о нём. Кугель сам признаёт, что корни этих допущений «явно уходят в саму Библию», но не делает из этого богословских выводов; в результате у читателя может сложиться впечатление, что вера в богодухновенность есть лишь исторически сложившаяся конвенция толкователей эпохи Второго храма. Четвёртое замечание касается исторических предпосылок книги. Автор принимает без обсуждения стандартную критическую хронологию: позднюю датировку Даниила, представление о Пятикнижии как о сложном составном тексте, о «пред-Библии», которую затем истолковали. Он сознательно не углубляется в эти вопросы, но они влияют на выводы: например, граница между «текстом» и «толкованием» внутри самого канона проводится им там, где консервативный исследователь увидел бы органическое развитие откровения. Наконец, методологическое достоинство книги — работа с мотивами — имеет и свою оборотную сторону. Реконструируя «обращение» мотивов от одного автора к другому, Кугель нередко предполагает существование устной традиции, которая не засвидетельствована напрямую, а привлечение поздних раввинистических текстов, даже с оговорками, создаёт риск анахронизма: то, что впервые записано в Берешит Рабба, не обязательно было известно читателю I века. Автор осознаёт эту опасность и прямо говорит о принципах отбора, но в сокращённой редакции без научного аппарата читатель лишён возможности самостоятельно проверить, насколько надёжна каждая реконструкция.

К ограничениям русского издания следует отнести и то, что в нём, как и в оригинале, нет предметного указателя, а это затрудняет использование книги как справочника; навигацию отчасти восполняют подробное оглавление с названиями мотивов и словарь источников. Кроме того, книга охватывает лишь Пятикнижие, и автор в послесловии честно признаёт, что «парный том» о толковании остальной Еврейской Библии мог бы оказаться столь же объёмным. Для читателя, интересующегося пророками или Псалтирью, книга даст метод, но не материал. Все эти замечания, однако, не отменяют того, что «Библия, какой она была» остаётся одним из лучших введений в мир древней экзегезы. Она учит видеть в библейском тексте то, что видели первые его читатели, понимать происхождение многих привычных представлений, которые мы бессознательно принимаем за слова самого Писания, и тем самым возвращает нас к тексту с новым вниманием. Для евангельского читателя, верного принципу sola scriptura, эта книга, как ни парадоксально, может стать сильным союзником: показывая, сколько смыслов было в разное время «вчитано» в Библию, она побуждает внимательнее отделять Слово Божье от человеческих преданий о нём — то самое различение, которого Христос требовал от книжников своего времени.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!