Вопрос о вечной участи человека, казалось бы надолго закрытый в евангельской среде классическим учением о вечном осуждении, за последние полтора десятилетия снова стал одной из самых острых тем богословской дискуссии. Толчком послужила нашумевшая книга Роба Белла «Love Wins» (2012), на которую Крис Куглер иронически ссылается уже в первой фразе своего введения, а философски самым дерзким выражением этой волны стала работа Дэвида Бентли Харта «That All Shall Be Saved» (2019). Харт объявил вечный ад не просто жестокостью, но логической бессмыслицей, несовместимой с самой идеей Бога как Блага. Книга Куглера, научного сотрудника Богословской семинарии Труэтта при Бейлорском университете и выпускника докторантуры Сент-Эндрюса, автора монографии «Paul and the Image of God», вступает в этот спор с необычной позиции. Это не памфлет ни в защиту ада, ни в защиту апокатастасиса. Это попытка показать, что сама постановка вопроса в современной дискуссии методологически ущербна. По диагнозу автора, на протяжении всей истории христианской мысли, и особенно в Новое время, вопрос о небесах, аде и надежде обычно рассматривали одномерно: одни строили доводы почти исключительно на Писании, другие — почти исключительно на богословском Разуме. Библицисты, как правило, вычитывали из ключевых текстов больше определённости, чем в них есть, и отвергали всякую роль метафизики. Философски ориентированные универсалисты, напротив, либо мало занимались Писанием, либо прибегали к «богословской герменевтике», которая релятивизирует исторический смысл библейских текстов. Куглер ставит перед собой задачу удержать обе стороны, то есть всерьёз отнестись и к историко-критическому чтению Нового Завета, и к классической христианской метафизике, и проверить, к каким выводам о личной эсхатологии ведёт их соединение.
Исторический фон, который автор набрасывает во введении, сам по себе содержит полемический тезис. Последовательное стремление поместить библейские тексты в их древний контекст — явление в основном послереформационное и послепросвещенческое. Протестантизм, соединив недоверие к Преданию с непониманием классической метафизики, проникся «наивной самоуверенностью относительно того, насколько одна лишь Библия способна ответить на все наши богословские вопросы». Отказ от продуманной метафизики, по Куглеру, неизбежно ведёт к фидеизму, а фидеизм, в свою очередь, отталкивает философски мыслящих христиан от исторического изучения Библии. Отсюда главный вопрос книги: что, если противопоставление серьёзного исторического прочтения Писания и классической христианской метафизики ложно? Аргументация строится вокруг четырёх тезисов. Первый: богословский Разум, опирающийся на analogia entis, — неотъемлемая часть богословия, и отказ от естественного знания о Боге как от «эпистемологического пелагианства» (выражение заимствовано у Томаса Джозефа Уайта) ведёт к полной эквивокальности богословской речи. Второй: Новый Завет предполагает возможность вечной погибели, но с учётом риторики и «идеальных адресатов» соответствующих текстов видно, что они не говорят прямо о вечной участи отдельных людей. Третий: богословский Разум не диктует догматического универсализма, или, по выражению Матса Вальберга, «универсализма необходимости». Четвёртый: христианин обязан признавать возможность вечной погибели и одновременно решительно утверждать, что Бог есть любовь и не может не желать блага всем творениям, что Иисус умер и воскрес за всех и что вечная погибель не может быть чисто воздаятельной, а должна состоять в том, что творение отвергает эсхатологические объятия Божьей любви. Методологически Куглер опирается на уэслианский четырёхугольник — Писание, Предание, Разум и Опыт, — понимая под Преданием прежде всего Никейский и Халкидонский соборы и мыслителей, подтверждавших их решения.
Первая глава задумана как пролегомены, и автор честно предупреждает читателя, что тот может недоумевать, какое отношение всё это имеет к аду. Ответ состоит в том, что большинство работ в защиту вечного осуждения почти не касаются философии, а большинство работ в защиту универсализма почти не касаются исторического смысла Писания; поэтому без предварительного прояснения природы богословского авторитета спор бесплоден. Куглер начинает с роли опыта: никто не признал бы высший авторитет Триединого Бога, не имея того или иного опыта, причём опыт понимается широко, от явления Христа Павлу до воспитания в верующей семье. Затем следует центральный для всей книги тезис: метафизика Никеи не была ни победой чуждых философских категорий над «нефилософским» Новым Заветом, ни естественным продолжением греческой мысли. Опираясь на исследования ван Кутена, Стерлинга, Энгберга-Педерсена и на собственные работы, автор утверждает, что продуманная христологическая адаптация среднеплатонической метафизики прослеживается уже в 1 Кор. 8:6, Ин. 1:1–18, Кол. 1:15–20 и Евр. 1–2. Поэтому ранние христиане фактически «изобрели» никейскую метафизику ex Christi, чтобы высказать то, что хотели сказать об Иисусе. Отсюда ответ на лозунг «Писания достаточно»: по формулировке Куглера, «Писание достаточно для того, для чего оно само стремится и заявляет быть достаточным». Ветхий и Новый Заветы правдиво рассказывают историю Бога, Израиля и Христа, но не претендуют на ответы на многие вопросы, которые сами же поднимают.
Чтобы показать эту недоопределённость, автор разбирает пять взаимосвязанных проблем. Халкидонская христология двух природ отвечает на загадку, которую Новый Завет ставит, но не решает: Иисус «преуспевает в премудрости», не знает дня и часа и страдает, и без различения природ пришлось бы приписать всё это самой Божественной природе. Открытый теизм (на примере Грегори Бойда) и богословский пассибилизм (на примере Мольтмана) объявляются глубокими метафизическими заблуждениями: первый не понимает, что всеведение — следствие трансцендентности Бога по отношению ко времени, второй приписывает Богу возрастание любви и сострадания, которыми Он обладает от вечности. Учение о неконкурентном отношении Бога и твари, которое автор особенно ценит у Роуэна Уильямса, снимает ложную альтернативу Божьего владычества и тварной свободы: конкуренция между ними возможна лишь тогда, когда Бога мыслят существующим в одном порядке бытия с творениями. Библейские стратегии выражения одновременной трансцендентности и имманентности (слава, имя, премудрость, Логос, ангелы) и книга Иова с её апофатическим подходом к проблеме зла представлены как зачатки того, что позднее получит метафизическую формулировку, в частности в учении Августина о зле как лишённости блага. Раздел об откровении развивает мысль о его неизбежно аккомодационном характере. Даже воплощение не даёт готовых ответов на все богословские вопросы, потому что человечество Иисуса имело смысл лишь в контингентных рамках Иудеи I века, и отрицать это значит впадать в докетизм. Заканчивается глава обоснованием «христотелической историко-критической герменевтики». Богословским авторитетом обладает не реконструированный учёными исторический смысл Ветхого Завета, а его восприятие в Новом Завете. Но и сам Новый Завет нельзя читать в отрыве от его исторического смысла, потому что он утверждает, что история Бога с миром достигла телоса в реальной истории реального иудея I века. Писание при этом понимается как «самая ранняя и самая авторитетная форма Предания».
Вторая, самая объёмная глава посвящена библейскому материалу, и её методологическая установка сформулирована заранее: экзегетическая аргументация «намеренно скромна». Автор не предлагает исчерпывающего обзора эсхатологий и в основном следует общепринятым взглядам, подкрепляя их цитатами из стандартных комментариев. Ему достаточно показать, что тексты, которые обычно считают решающими, на деле не решают вопроса о вечной участи отдельных людей. Ветхий Завет, по удачной формуле Билла Арнольда, которую Куглер приводит, «редко говорит конкретно об окончательной участи отдельного человека». Ближе всего к этой теме подходит Дан. 12:2, но и там речь идёт, скорее всего, лишь о части народа в конкретную эпоху гонений. Обсуждая смысл ʿôlām и aiōnios, автор отдаёт должное фундаментальному исследованию Иларии Рамелли и Дэвида Констана, но отказывается вслед за ними видеть в «вечном» осуждении указание на временное очищение перед всеобщим спасением: тексты, по его словам, «просто не задаются этим вопросом». Большая история Танаха — творение, грехопадение, избрание Израиля, изгнание и чаемое обновление всего творения — показана через Ис. 2 и 11. Особенно интересен раздел об иудаизме Второго храма. Как только иудейская мысль всерьёз занялась личной эсхатологией, появилась традиция misericordes: апокалиптические провидцы, по образцу Авраама и Моисея, взывают к Божьему милосердию за осуждённых. Пронзительнее всего это звучит в споре Ездры с ангелом Уриилом в 4 Ездры. Вслед за Ричардом Бокэмом Куглер подчёркивает, что апокалиптический ад вырос прежде всего из проблемы теодицеи в условиях гонений и был скорее общей богословской логикой («Бог благ, а значит, однажды искоренит зло»), чем продуманным учением о судьбе каждого.
Разбор Евангелий открывается оговорками: автор принимает гипотезу Фаррера в синоптической проблеме, понимает Евангелия как древние биографии и вообще не рассматривает Евангелие от Иоанна, считая, что универсалистское прочтение Ин. 12:32 у Харта поверхностно. У Марка он показывает искушение в пустыне как победу нового Адама, после которой ключом ко всему последующему становятся изгнания бесов. Непростительная хула на Святого Духа — это отказ признать в изгнании бесов действие Божьего Царства, и утверждать, что такой человек не получит прощения, — значит «не сказать ничего удивительного. Это всё равно что сказать: „Пока ты остаёшься во тьме, ты не будешь во свете“». Пастырски ценно, что Куглер приводит сходные суждения Маркуса, Франса, Лейна и Хукер, снимающие с чуткой совести страх «непростительного греха». Мк. 8:38–9:1 он, вслед за Н. Т. Райтом, относит не к парусии, а к событиям 66–73 годов. Предостережения о геенне в Мк. 9 объявлены пророческой гиперболой, за которой стоит логика святости: Бог свят, Его новый мир будет исполнен Его святости, и поэтому, как пишет автор, «однажды Бог наполнит весь kosmos Своим собственным присутствием и характером — и выдержать это присутствие, не испытывая мучений и не погибнув, сможет лишь творение особого рода». У Матфея гиперболой оказывается Мф. 5:22, где «безумный» грозит геенной; притча о брачном пире прочитана как притча о служении Иисуса и о разрушении Иерусалима; притча о десяти девах — как призыв к нравственной готовности. Сцена разделения овец и козлов истолкована, вслед за Ульрихом Луцем и толкованием, господствовавшим до XIX века, как суд над язычниками по тому, как они обходились с «меньшими братьями», то есть с учениками Христа. Притча о богаче и Лазаре у Луки, поставленная в контекст притчи о блудном сыне и обличения сребролюбивых фарисеев, становится заострённым словом о том, кто окажется «на неправильной стороне эсхатологической истории», а не трактатом по систематической эсхатологии.
Глава о Павле начинается с его «макробогословского» видения. Бог сотворил человека по образу предсуществующего Сына, чтобы человек возрос до полноты прославленного Христа и управлял Божьим миром по-Божьему. Для этого нужны определённое устройство — sōma pneumatikon из 1 Кор. 15 — и определённый характер, о котором говорят Гал. 5:19–23 и 1 Кор. 6:9–10. Перечни пороков, «исключающих» из Царства, Куглер, вслед за Тиселтоном, понимает как «внутреннюю грамматику» Царства, а не как перечень требований вступительного экзамена. 2 Фес. 1:5–10 вписан в исторический контекст кризиса при Гае Калигуле, когда император пытался поставить свою статую в Иерусалимском храме (здесь автор следует за Дугласом Кэмпбеллом). Тогда грозные слова о «вечной погибели» адресованы прежде всего имперскому орудию сатанинских сил. Неожиданно важное место занимает 1 Кор. 15:29: крещение за умерших, сопоставленное с жертвой Иуды Маккавея за павших в 2 Мак. 12, по мнению автора, «ставит под сомнение чрезмерно индивидуалистическое представление, будто личный нравственный послужной список человека — это вся эсхатологическая история». Евр. 6:1–12 прочитано в рамках типологии странствия по пустыне: отпадение здесь — гипотетическая возможность, вероятность которой автор послания сразу отвергает. В 1 Пет. 3:18–22 и 4:6 Куглер видит проповедь Евангелия умершим поколения потопа и связывает её с иудейскими преданиями о проповеди Ноя и о Божьем долготерпении. Отсюда допущение посмертного спасения, вписанное в ту же логику теодицеи. Обобщающей формулой всей древней эсхатологии становится 2 Пет. 3:13: правда ищет дом, где могла бы обитать. Как пишет Куглер, Бог «хочет решительно и необратимо затопить весь kosmos Своей справедливостью и миром и не позволит злу и тем, кто продолжает его творить, вечно держать kosmos в заложниках». Наконец, Откр. 19–22 прочитано через гематрию числа 666/616 как имени Нерона Кесаря и через легенды о возвращении Нерона. Идеальные адресаты осуждающего языка Апокалипсиса — демонические силы, языческие боги, императоры и те, кто из страха отрекается от веры; на это указывают «боязливые и неверные» в начале перечня в 21:8, понятые вслед за Блаунтом и Маунсом.
Два последних раздела второй главы обращены уже к универсалистам и к сторонникам учения об ограниченном искуплении. Отрывки, которые часто приводят как явно универсалистские (Рим. 5:18; 11:32; 1 Кор. 15:22; 1 Тим. 4:10; Тит. 2:11; 1 Ин. 2:2), Куглер разбирает с опорой на Э. П. Сандерса. Павел слишком часто говорит о погибающих, чтобы его «все» можно было понять как «каждый человек»: он обобщает на уровне космоса и мыслит группами людей — иудеями и язычниками, — а не отдельными лицами. Попытку Дугласа Кэмпбелла применить к Павлу Sachkritik и нейтрализовать «неудобные» тексты автор отвергает. «Спаситель всех человеков» в Пастырских посланиях, вслед за Дибелиусом и Концельманом, прочитан на фоне культа правителей: Бог, а не кесарь, — истинный Спаситель и Владыка мира. В 1 Ин. 2:2 Куглер вместе с Константином Кэмпбеллом видит прямое опровержение теории ограниченного искупления, но не утверждение всеобщего спасения. Язык избрания и предопределения (Рим. 8:29–30; Еф. 1; 2 Фес. 2:13) объявлен пастырским богословием, сформулированным ретроспективно. Его следует говорить тем, кто уже во Христе, чтобы заверить их в неизменности Божьего замысла, но нельзя превращать в детерминистскую метафизику. Само подчёркивание «избранности» тех, кто во Христе, не призвано подчёркивать «неизбранность» остальных. Итог главы сведён к трём акцентам. Бог благ и однажды наполнит мир Своей святой жизнью. Чтобы жить в этом мире и управлять им, нужны особое устройство и особый характер. Бог не позволит злу вечно держать творение в заложниках.
Третья глава написана с подкупающей откровенностью. Куглер признаётся, что начинал книгу, чтобы доказать: всеобщее спасение — необходимое следствие классической христианской метафизики. Он был согласен с отзывом Джона Милбанка на обложке книги Харта, назвавшего её аргументацию «неопровержимой», но в процессе работы изменил мнение. Затем следует аккуратная таблица шести вариантов: детерминистские версии вечного осуждения, аннигиляционизма и универсализма и их версии, исходящие из свободы воли. Все детерминистские варианты отвергнуты, потому что они ставят Божественное и тварное действие в отношения конкуренции с нулевой суммой и тем самым подрывают трансцендентность Бога; детерминистские вечное осуждение и уничтожение к тому же отказываются от всякого аналогического понятия о Божьей благости. Остаются три варианта, исходящие из свободы воли, и каждый из них Разум, «возможно», подкрепляет. Цитаты из Льюиса («двери ада заперты изнутри») и рассуждение Райта о «бывших людях», утративших Божий образ, показывают, насколько размыта граница между вечным осуждением и уничтожением. Метафизический разбор аннигиляционизма приводит к одному из самых оригинальных ходов книги. Бог поддерживает в бытии лишь то, что способно участвовать в Его благости, поэтому творение, полностью утратившее способность к благу, логично перестало бы существовать. Но тогда тот, кто утверждает вечное существование осуждённых, вынужден признать, что они сохраняют способность двигаться к благу. По формулировке автора, «те, кто признаёт учение о вечном осуждении, под страхом метафизической непоследовательности должны были бы признавать и возможность всеобщего спасения». Из этого вырастают девять положений. Бог хочет спасти всех; Христос умер и воскрес за всех; мы должны молиться о спасении всех; Писание и Предание допускают вечную погибель; целостность человеческой субъектности требует признать эту возможность; погибель не может быть чисто воздаятельной и всегда есть следствие собственного отвержения творением неизменной любви Бога.
Дальше автор спорит с двумя типами универсализма. «Универсализм надежды» Ханса Урса фон Бальтазара, который оставляет открытой «расселину» между двумя рядами библейских утверждений, он упрекает в том, что тот не опирается на различение безусловной и условной Божьей воли, как это делает Томас Джозеф Уайт. Главный противник — догматический универсализм Харта, который Куглер излагает в шести тезисах и оспаривает в трёх. Харт и Роберто Де Ла Новаль утверждают, что Бог, допускающий вечную погибель хотя бы одного творения, не может быть благим ни в каком аналогически постижимом смысле. Куглер отвечает, что это категориальная ошибка: аналогическое рассуждение применимо лишь к тому, что исходит от Бога и Им поддерживается, а зло как лишённость есть небытие и аналогии бытия не подлежит. Поэтому универсалист не выигрывает здесь ничего по сравнению со сторонником вечного осуждения: «Отвержение любви Божьей не становится меньшим злом оттого, что оно временное». Хартовское определение свободы как ненасытного стремления к ясно познанному Благу автор признаёт верным для эсхатологического состояния non posse peccare, но настаивает, что речь идёт о протологическом состоянии posse non peccare. Вопрос в том, метафизически ли необходимо, чтобы все творения перешли из первого во второе. Аргументы против этой необходимости — конечность («не обладать врождённым и совершенным восприятием блага… значит просто быть конечным»), довод от «большего блага» добровольной близости двух субъектов, близкий к позиции Вальберга, и тезис о том, что познание Бога не есть простое сообщение фактов, которое Бог мог бы навязать каждому, а уже само есть «вера, ищущая понимания». Обвинение в пелагианстве автор отводит, напоминая о первенстве Божьей благодати, начинающей и поддерживающей движение человека к Богу. Христологический довод Харта — Христос не мог грешить и при этом был полностью человеком — он считает бьющим мимо цели, потому что спор идёт не о совершенной, а о протологической человеческой природе. Книга завершается кредо надежды: Бог любит всех, Христос умер за всех, Дух излит на весь мир, Церкви вверена весть о спасении всего мира, — и всё же «участие каждого творения в блаженстве будет зависеть от его сознательного и доверительного движения к Богу — движения, в котором и в виде которого только и обретается спасительное познание Бога».
Аудитория книги шире, чем может показаться по её академическому аппарату. Больше всего она даст преподавателям и студентам богословских учебных заведений, в первую очередь читающим курсы систематического богословия, эсхатологии и новозаветной экзегетики. На ста с небольшим страницах здесь собран почти весь спектр современной дискуссии, с подробной библиографией и пространными цитатами из ведущих комментариев. Пасторам книга полезна вдвойне. Она даёт трезвые, взвешенные и пастырски чуткие прочтения текстов, с которыми проповедник постоянно сталкивается: о непростительном грехе, о геенне, о богаче и Лазаре, об избрании. Кроме того, она вооружает перед лицом универсалистских аргументов Харта, которые всё активнее проникают и в русскоязычную среду. Читатели арминианской и уэслианской традиции найдут в Куглере союзника в отвержении детерминизма и ограниченного искупления и в утверждении всеобщего охвата искупительного дела Христа. Читатели реформатской традиции — серьёзного собеседника, с которым стоит спорить. Философски образованные богословы и интересующиеся аналитической теологией оценят третью главу как самостоятельный вклад в дискуссию об аде. Для мирян книга будет непростой: первая глава с её языком analogia entis, трансцендентности и неконкурентного действия требует подготовки. Но вдумчивый читатель, которого тревожит вопрос о судьбе неверующих близких, найдёт здесь и честность, и утешение.
Сильные стороны книги очевидны и значительны. Прежде всего, это редкая попытка соединить два обычно разъединённых языка — историческую библеистику и классическую метафизику — без снисходительности к одному из них. Куглер-библеист не прячется от метафизики, а Куглер-метафизик не позволяет себе харизматической вольности с текстом, свойственной части его оппонентов. Внимание к «идеальным адресатам» эсхатологических предостережений — к гонимым фессалоникийцам, к общинам Малой Азии времён Домициана, к фарисеям, к иерусалимским книжникам — оздоровляет и проповедь, и систематику: оно не даёт превратить пророческую гиперболу в протокол загробного судопроизводства. Наблюдение о том, что древние тексты связывают этику с онтологией и что эсхатологический суд — это не только вопрос о том, простит ли Судья, но и вопрос о том, какое творение способно вынести присутствие святого Бога, выводит дискуссию из узкой судебной рамки. Метафизическая критика Харта — самая сильная часть книги. Тезис о том, что зло как лишённость не подлежит аналогическому рассуждению ни в своей временной, ни в бесконечной форме, и вывод о том, что последовательный сторонник вечного осуждения обязан допускать возможность всеобщего спасения, — подлинно оригинальные ходы, которые обязаны будут учитывать участники дальнейших споров. Наконец, подкупает интеллектуальная честность автора: он открыто признаёт, что изменил мнение, что недооценил Предание и что не решает всех вопросов, и такая прозрачность редка в литературе на эту тему.
Но именно эта честность заставляет отметить и слабые места. Первое касается центрального экзегетического инструмента книги — аргумента от «идеальных адресатов». Если предостережение, обращённое к конкретной аудитории, ничего не говорит о вечной участи отдельных людей вообще, то по той же логике и обетования, обращённые к конкретным общинам, ничего не говорят о спасении отдельных людей вообще. Тогда под вопросом оказываются и Ин. 3:16, и Рим. 10:9, и само евангельское благовестие. Куглер не обсуждает эту методологическую симметрию, а без её обсуждения его аргумент доказывает либо слишком много, либо слишком мало. Тот факт, что Иисус и апостолы обращались к конкретным слушателям, вовсе не означает, что они не высказывали общих истин: всякое конкретное предостережение предполагает общую реальность, которой оно грозит. Различение между тем, что Новый Завет «предполагает возможность вечной погибели», и тем, что он «не говорит прямо о частностях вечной участи отдельных людей», в ряде случаев оказывается слишком тонким, чтобы нести на себе всю тяжесть аргументации. Откр. 20:15 («кто не был записан в книге жизни, тот был брошен в озеро огненное») сформулировано подчёркнуто обобщённо, и сведение его к Нерону и отступникам из Малой Азии не выглядит убедительным.
Второе: экзегеза сознательно «скромна», но местами избирательна. Евангельский материал во многом опирается на претеристское прочтение Райта, для которого грозные слова Иисуса указывают прежде всего на 70 год. Это прочтение имеет серьёзных сторонников, но остаётся предметом споров, а Куглер лишь упоминает альтернативу (Пола Слоуна) в одной сноске. Мф. 25:46 разобрано без классического довода, который со времён Августина считается центральным: параллелизм «мука вечная» и «жизнь вечная» с одним и тем же прилагательным aiōnios. Автор отвергает выводы Рамелли и Констана из обратной симметрии, но эту симметрию в применении к самому тексту не обсуждает. Сужение «всех народов» в той же притче до язычников, судимых по их отношению к христианам, исторически обосновано, но и оно остаётся меньшинственным прочтением, которое в книге служит довольно удобным средством снять напряжение текста. Толкование 1 Пет. 3:19 как проповеди спасения умершим людям, а не узникам-ангелам, автор сам признаёт спорным, однако делает из него весомые выводы о посмертной возможности спасения. Ещё дальше от данных отходит вывод об общинной верности, извлечённый из загадочного крещения за умерших в 1 Кор. 15:29, — стихе, который сам Тиселтон толкует тринадцатью способами. Оценивая собственных оппонентов, Куглер часто опирается на единственный пример: сторонники вечного осуждения представлены в основном статьёй Денни Бёрка, тогда как экзегетически сильные защитники традиционной позиции почти не упомянуты.
Третье: Предание, провозглашённое во введении одной из четырёх опор, в книге почти отсутствует, и автор сам это признаёт, отсылая к Кимелу по вопросу о Пятом Вселенском соборе и оригенизме. Но для книги, которая претендует на верность никейско-халкидонской ортодоксии, слишком важен тот факт, что та же соборная традиция осудила учение об апокатастасисе и что почти весь консенсус отцов, от Августина до Иоанна Дамаскина, исповедовал вечность наказания. Беглое упоминание о том, что «Предание не всегда строго следовало метафизике Бога как блага», ставит вопрос, но не даёт на него ответа: если Предание ошибалось именно в этом, на каком основании мы доверяем ему в остальном?
Четвёртое: ряд тяжеловесных утверждений сделан походя. Учение Августина о первородном грехе отвергается одной скобкой как основанное на «неверном» прочтении Рим. 5:12, хотя от решения этого вопроса во многом зависит весь спор о posse non peccare. Открытый теизм и пассибилизм опровергнуты на нескольких страницах, без серьёзного разбора их библейских доводов. Божий гнев сведён к аккомодации, а реальность Божьего суда как правосудия, а не только как самоисключения творения, остаётся почти без внимания. Тезис о том, что вечная погибель «не может быть чисто воздаятельной», трудно согласовать с прямым языком «наказания» и «воздаяния» в тех же текстах (2 Фес. 1:6–9; Мф. 25:46), которые автор разбирает, и решение здесь продиктовано скорее метафизической предпосылкой, чем экзегезой. Для евангельского читателя это наиболее спорное место книги, потому что именно здесь Разум фактически начинает исправлять Писание, хотя автор декларирует обратное. Сведение языка избрания к «пастырской риторике» убедительно для арминианина, но реформатский читатель вправе заметить, что Рим. 9 разобрано почти исключительно через финальный аккорд 11:32.
Наконец, итог третьей главы оставляет ощущение незавершённости. Разум, по словам автора, «возможно» подкрепляет три варианта, но выбор между вечным осуждением, уничтожением и «универсализмом свободы» так и не сделан. Природа ада остаётся неопределённой, а «небеса», вынесенные в название, почти не описаны. Можно возразить, что в этом и состоит мысль книги — в признании недоопределённости Писания и границ Разума. Но читатель, особенно пастор, которому нужно проповедовать о последних судьбах, вправе ожидать более ясного ответа хотя бы на вопрос о том, что именно следует говорить с кафедры о реальности погибели. Финальное кредо надежды прекрасно, но оно говорит больше о том, на что христианин должен надеяться, чем о том, что он должен благовествовать неверующему.
Все эти оговорки не отменяют значения книги, а скорее показывают, какой разговор она открывает. Куглер не дал окончательного ответа и не стремился его дать. Он показал, что ни библицистская уверенность в «ясных» текстах о вечных муках, ни философская уверенность Харта в метафизической необходимости всеобщего спасения не выдерживают проверки, если всерьёз соединить историческое прочтение Писания с классическим учением о Боге. Для русскоязычного читателя, которому до сих пор были доступны в основном либо традиционные изложения учения о вечном наказании, либо отголоски универсалистской полемики, эта короткая, плотная и честная книга станет одним из лучших путеводителей по современному состоянию вопроса. Это книга не для того, чтобы с ней соглашаться, а для того, чтобы с ней спорить, и именно в этом её главная ценность для думающей Церкви.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!