Монография Джона Грейнджера Кука «Одухотворённое тело в 1 Кор. 15» вышла в 2025 году в серии Wissenschaftliche Untersuchungen zum Neuen Testament тюбингенского издательства Mohr Siebeck и стала продолжением многолетней исследовательской программы автора. Кук, профессор религиоведения и философии колледжа Ла-Грейндж в Джорджии, известен как один из крупнейших знатоков языческой реакции на раннее христианство и античных представлений о воскресении; его предыдущая книга «Пустая гробница, воскресение, апофеоз» (2018) рассматривала воскресение Иисуса на фоне греко-римских рассказов о воскрешении и взятии на небо. Уже тогда он выдвинул гипотезу, что между павловским представлением о воскресшем теле и евангельским нет принципиальной разницы, а глаголы ἐγείρω и ἀνίστημι в античном контексте несут «неустранимо физический смысл». Новая книга проверяет эту гипотезу на самом трудном для неё материале — на рассуждении Павла о σῶμα πνευματικόν в 1 Кор. 15:44, которое многие современные экзегеты понимают как указание на нефизическое, «пневматическое» существование. Главный тезис сформулирован уже во введении: «встречающееся порой в современной науке утверждение, будто одухотворённое тело у Павла совершенно нефизично, необоснованно». Перевод клуба «Эсхатос», объёмом более шестисот страниц, с полностью набранным греческим текстом и тысячами примечаний, делает доступным русскоязычному читателю исследование, которое по степени филологической основательности не имеет аналогов среди русскоязычных работ о Первом послании к Коринфянам.
Значимость темы трудно переоценить. Вопрос о природе тела воскресения — не частный экзегетический казус, а один из узловых пунктов христианского вероучения. Если «тело духовное» означает тело, состоящее из «духа» как тонкой небесной материи, или вовсе бестелесное существование, то рушится преемственность между земным телом и телом воскресения, а вместе с ней и связь между воскресением Христа и пустой гробницей. Именно такие выводы делали влиятельные исследователи: Ганс Лицман считал, что Павел представлял звёзды живыми существами в телах из света и что «восстанет тело, созданное из небесного πνεῦμα»; Дейл Мартин в «Коринфском теле» утверждал, что воскресшее тело «сбросит» плоть и душу «словно никчёмный мусор» и сохранит лишь пневму; Трульс Энгберг-Педерсен, исходя из гипотезы о стоической физике Павла, заключал, что «пневматическое тело — это небесное тело, подобное солнцу, луне и звёздам». Кук ставит себе задачу проверить сами основания этих построений, и метод его отличается не богословской апологетикой, а скрупулёзной работой с античными источниками: он читает Феофраста, доксографов, стоиков, Филона, в том числе сохранившегося только в армянском переводе, апокалиптические и раввинистические тексты, чтобы установить, какие представления действительно могли стоять за словами Павла. Подход автора можно назвать аналогическим, а не генеалогическим: важно не столько найти, у кого Павел «заимствовал» понятие, сколько понять, какие ближайшие аналогии делают его мысль понятной и какие ложные аналогии её искажают.
Первая глава посвящена аналогиям, которые Павел развивает в 1 Кор. 15:36–44, — семенам, плоти живых существ и небесным телам. Начав с «голого зерна» (15:37), Кук последовательно отвергает платоническое толкование, согласно которому зерно символизирует бессмертную душу, освобождающуюся из тела, и стоическое, связывающее образ с учением о семенных логосах. Вместо этого он обращается к ботаническим и сельскохозяйственным сочинениям Феофраста, где «голые семена» — обычный термин, и показывает, что Павел опирается на общеизвестное знание земледельца, а не на философскую спекуляцию. Вывод принципиален: «Голые зёрна — не бессмертные души, а тела, посеянные в землю, — тела, которые будут преображены», и поскольку растение вырастает из семени, а не из чего-то иного, между посеянным и восставшим существует преемственность. Вторая часть главы посвящена небесным телам (15:39–41). Здесь Кук совершает, пожалуй, самое неожиданное для специалистов открытие: широко распространённое в научной литературе утверждение, будто стоики считали звёзды состоящими из пневмы, не подтверждается ни одним сохранившимся свидетельством — стоики считали их огненными или эфирными. Это «часто повторяемое заблуждение, от которого нужно отказаться», и с ним рушится цепочка рассуждений, ведущая от стоической физики к «звёздному» телу воскресения. Более того, Павел нигде не утверждает, что звёзды живы, разумны, состоят из света или нетленны; напротив, в Рим. 8:21 всё творение, включая небесные светила, подвержено тлению. Различие в «славе» звёзд, по Куку, основано на простом чувственном опыте и на повествовании Книги Бытия. Третья часть главы разбирает противопоставления 15:42–44a — тление и нетление, бесчестье и слава, немощь и сила — и показывает, что все три положительных качества одухотворённого тела имели в средиземноморском мире широкий отклик как признаки бессмертных богов, героев и праведников в апокалиптической литературе, но ни одно из них не предполагает бестелесности.
Вторая глава, самая объёмная в книге, исследует противопоставление ψυχικόν и πνευματικόν. Кук начинает с соотношения 1 Кор. 15:45 и Быт. 2:7, где Павел видоизменяет текст Септуагинты и противопоставляет «душу живущую» первого Адама «духу животворящему» последнего Адама. Затем следует подробный обзор учения Филона Александрийского о душе и духе, а также стоического учения о пневме как смеси огня и воздуха — учения, которое, по замечанию автора, по-видимому, весьма далеко от пневматологии Павла; уже 1 Кор. 2:12, где Павел противопоставляет «дух мира» и «Духа от Бога», исключает отождествление павловского πνεῦμα с какой-либо стихией космоса. Особое внимание Кук уделяет лексике: анализируя сложные слова, производные от ψυχή, — ἰσόψυχος, σύμψυχος, ὀλιγόψυχος, εὐψυχέω, — он показывает, что Павел связывал душу с центром умственных и эмоциональных способностей, и потому перевод ψυχικός как «природный» или тем более «физический» (как в NRSV) «совершенно неточен». Предпочтителен перевод «одушевлённый» или «душевный», что и отражено в русском издании, где σῶμα ψυχικόν передаётся как «тело одушевлённое», а σῶμα πνευματικόν — как «тело одухотворённое». Центральное открытие главы связано с манной. В 1 Кор. 10:3 Павел называет её πνευματικὸν βρῶμα — «духовной», или «одухотворённой», пищей, и Кук показывает, что Филон в «Вопросах на Книгу Бытия» (4.102), сохранившихся в армянском переводе, пользуется тем же или почти тем же выражением, а армянские переводчики передают его тем же словом, что и в переводе 1 Кор. 10:3 и 15:44. Отсюда следует, что Павел и Филон зависели от общей александрийской традиции, в которой манна мыслилась одновременно физической и одухотворённой. Эта аналогия становится ключом ко всей книге: как манна не перестаёт быть пищей оттого, что она «духовная», так и тело воскресения не перестаёт быть телом оттого, что оно «одухотворённое». Автор присоединяется к формулировке Дитера Целлера: «пневматическое тело не сделано из духа — точно так же как душевное тело сделано не только из души, — но полностью произведено и пронизано духом Божьим».
В той же главе Кук обращает внимание на то, что Павел, по всей видимости, допускал существование человека вне тела — об этом свидетельствуют 2 Кор. 12:2–4, слова о духе грешника, который «спасётся в день Господень» (1 Кор. 5:5), и упоминания о пребывании с Господом после смерти (Флп. 1:23; 2 Кор. 5:8). Это значит, что у Павла есть элементы антропологического дуализма, которые следует возводить к общей александрийской традиции, и что спор о «преемственности и разрыве» между земным и воскресшим телом нельзя решать, игнорируя промежуточное состояние. Третья глава, «Два Адама», исследует фон рассуждения 1 Кор. 15:45–49. Кук сопоставляет традиции двойного сотворения человека у Филона, для которого существует небесный, нетленный, бестелесный человек «по образу» (Быт. 1:27) и земной человек, вылепленный из праха (Быт. 2:7), с раввинистическими преданиями и приходит к выводу, что «александрийское толкование Быт. 1–2 — лучшая из сохранившихся аналогий для аргументации Павла в 15:45–49». Однако Павел не просто перенимает эту экзегезу: он переворачивает порядок, ставя земного человека первым, а небесного — вторым, и отождествляет небесного человека с воскресшим Христом. Гностические объяснения дуализма 15:45 автор отвергает как анахронизм, поскольку гностицизм — явление II века. Вторая часть главы посвящена теме образа и славы: 2 Кор. 3:18 и 4:4–6 показывают, что верующие уже сейчас преображаются в образ Христа, и это преображение завершится в воскресении (1 Кор. 15:49; Флп. 3:21). Выражения σῶμα πνευματικόν и εἰκὼν τοῦ ἐπουρανίου, по Куку, имеют один и тот же референт, хотя различаются по смыслу. Отсюда важнейший христологический вывод: тесная связь между воскресшим телом Христа и воскресшими телами верующих «исключает возможность того, что Павел мог представлять себе тело Христа истлевающим в гробнице».
Четвёртая глава, «Преображённые тела», посвящена 1 Кор. 15:50–58. Её главный предмет — знаменитое утверждение «плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия», которое многие толкователи считают решающим доказательством бесплотности воскресшего тела. Кук показывает, что в иудейских текстах — от Сирахова сына (14:19; 17:30) до Мехильты рабби Ишмаэля — и в Новом Завете (Мф. 16:17; Гал. 1:16) выражение «плоть и кровь» обозначает не физический состав, а человека в его смертной хрупкости, «человеческую природу в этом мире». Противоположность ему — не бестелесность, а тело небесное, преображённое, нетленное. Решающий лингвистический аргумент главы связан с глаголами: Павел говорит «все изменимся» (ἀλλαγησόμεθα), «облечься» (ἐνδύσασθαι), «поглощена» (κατεπόθη), а не «сотворим» (κτίζειν), и это значит, что тела не создаются заново ex nihilo, а преображаются. Кук остроумно замечает, что Павел нигде не употребляет выражений, которые по-гречески звучали бы как «бестелесное тело» или «нематериальное тело», — σῶμα ἀσώματον или σῶμα ἄϋλον, — и что «важно отметить то, чего Павел не говорит, не меньше, чем то, что он говорит». Личная идентичность воскресающего обеспечена самими местоимениями текста: «ты сеешь», «мы носили образ перстного, будем носить и образ небесного», «все мы изменимся». «Человек, который умирает, — не иной человек, чем тот, кто воскресает. Обратное было бы совершенно абсурдной мыслью» — и над этим, по мнению автора, недостаточно задумались сторонники полного «разрыва». Апокалиптический фон тайны преображения (15:51–52) прослежен через Дан. 12:3, Сирийский Апокалипсис Варуха, Вознесение Исаии и Завещание Авраама.
Пятая глава переходит ко 2 Кор. 5:1–10 и отвечает на вопрос, не изменил ли Павел свои взгляды за короткое время между двумя посланиями. Многие исследователи полагали, что образ «здания от Бога, дома нерукотворённого, вечного» (5:1) свидетельствует о переходе к учению о немедленном получении небесного тела в момент смерти. Кук подробно опровергает эту гипотезу. Он показывает, что οἴδαμεν («знаем») в начале фразы указывает на общую для автора и адресатов почву, а не на новое учение; что грамматический довод Маргарет Тролл о необходимости εἰ καί вместо ἐάν не выдерживает проверки, поскольку Павел сходным образом строит условное предложение в 1 Кор. 15:36; что 2 Кор. 4:14 прямо утверждает общее эсхатологическое воскресение при парусии. Многочисленные словесные и смысловые параллели между 1 Кор. 15:53–54 и 2 Кор. 5:4 — «облечься», «смертное», «поглощено жизнью» — показывают единство учения. Особое место в главе занимает вопрос о промежуточном состоянии. Слово «нагие» (γυμνοί) в 5:3, по мнению автора, вероятнее всего означает бестелесное состояние между смертью и воскресением, а слова о желании «выйти из тела и водвориться у Господа» (5:8) подтверждают, что Павел верил в сознательное пребывание верующего с Христом после смерти, хотя и не уточнял, переживает ли смерть душа, дух или иное «я». Последовательный разбор стихов 5:6–10 — «водворение в теле», хождение «верою, а не видением», стремление «угождать Господу» и, наконец, необходимость всем «явиться пред судилище Христово», чтобы каждый получил «соответственно тому, что он делал, живя в теле», — показывает, что для Павла нравственная ответственность связана именно с телесным существованием, и это ещё одно указание на то, что тело не является для апостола чем-то второстепенным, от чего верующий освобождается навсегда. Суд над делами, совершёнными «в теле», и воскресение в преображённом теле принадлежат у него к одной и той же логике спасения всего человека. Заключительная глава суммирует результаты, нередко дословно повторяя выводы предыдущих глав, и формулирует итог: «Одухотворённые тела состоят не из духа, не из славы и не из света, но сотворены духом Божьим и пронизаны им… Одухотворённое воскресшее тело ни целиком физично, ни целиком духовно, но, по всей вероятности, соединяет в себе обе природы, поскольку σῶμα (тело) — понятие неустранимо физическое». Источником самого понятия автор считает, скорее всего, не стоицизм и не утраченный александрийский текст, а опыт встречи Павла с воскресшим Господом. Приложение посвящено позднему алхимическому трактату «Комарий», который иногда приводят как свидетельство дохристианского употребления выражения «духовное тело»; Кук показывает, что текст испытал христианское влияние и не может служить свидетельством алхимической традиции I века.
Чтобы оценить замысел книги, полезно напомнить о положении, на которое отвечает Павел. В 1 Кор. 15:12 он прямо говорит, что «некоторые между вами говорят, что нет воскресения мёртвых», а вопрос воображаемого оппонента в 15:35 — «как воскреснут мёртвые? и в каком теле придут?» — выдаёт характерное для греческого образованного читателя недоумение: возвращение в смертное тело казалось абсурдом, а то и позором, достойным «надежды червей», как позднее выразился Цельс. Именно поэтому Павлу нужно было показать, что воскресение не есть оживление трупа, но и не есть бегство души из тела. Современная экзегеза нередко разрешала это напряжение в пользу второго полюса, видя в «духовном теле» уступку эллинистическому вкусу. Кук показывает, что такой вывод не следует из текста: Павел ищет третий путь, и все его аналогии — семя и растение, разные виды плоти, земные и небесные тела, первый и последний Адам — служат тому, чтобы одновременно утвердить и преемственность, и глубокое преображение. В этом смысле книга не просто разбирает одно выражение, а реконструирует всю логику павловского ответа коринфским скептикам, и читатель, следующий за автором шаг за шагом, начинает видеть 1 Кор. 15:35–58 как цельное, продуманное рассуждение, а не как набор разрозненных образов. Стоит отметить и то, что Кук последовательно отделяет вопрос о том, что Павел говорит, от вопроса о том, как это могло быть воспринято коринфянами, бывшими язычниками: образы нетления, бессмертия и славы, знакомые им по мифам о богах и героях, получают у апостола новое наполнение, но именно благодаря этому знакомству весть о воскресении могла найти отклик в средиземноморском мире.
Круг читателей книги определяется её жанром. Это прежде всего монография для библеистов и исследователей раннего христианства, для преподавателей и аспирантов, работающих над Посланиями к Коринфянам, павловской антропологией и эсхатологией. Для них книга незаменима как свод античных параллелей, многие из которых прежде не привлекались к толкованию 1 Кор. 15, и как образец того, как проверять расхожие утверждения научной литературы по первоисточникам. Богословы-систематики найдут здесь экзегетическое обоснование классического учения о телесном воскресении, свободное от догматической предвзятости и опирающееся исключительно на филологию и историю идей; особенно ценны выводы о преемственности личности и о промежуточном состоянии. Пасторы и проповедники, готовящие проповеди на 1 Кор. 15 или беседы о христианской надежде, получат ясные ответы на вопросы, которые нередко задают прихожане: будем ли мы узнавать друг друга, будет ли у нас тело, где пребывают умершие до воскресения. Однако им придётся самостоятельно извлекать эти ответы из плотного научного текста, насыщенного греческими цитатами и ссылками на античных авторов. Для неподготовленного мирянина книга будет трудна, хотя введение и заключение дают сжатое изложение всех выводов и могут быть прочитаны отдельно.
Достоинства труда очевидны. Первое и главное — методологическая строгость. Кук не довольствуется пересказом вторичной литературы, а возвращается к первоисточникам и показывает, что многие широко распространённые утверждения — о пневматических звёздах стоиков, о бестелесности «плоти и крови», о радикальном повороте во 2 Кор. 5 — держатся на некритичном цитировании. Разоблачение «стоических звёзд из пневмы» само по себе является ценным вкладом в науку, поскольку лишает оснований целую линию толкования, от Лицмана до Энгберг-Педерсена. Второе достоинство — открытие александрийской аналогии с манной как «одухотворённой пищей», найденной через армянский текст Филона. Это блестящий пример того, как знание периферийных источников меняет понимание центральных текстов Нового Завета, и аналогия эта действительно убедительно объясняет, как нечто может быть одновременно физическим и «духовным». Третье достоинство — логическая дисциплина. Кук нередко вскрывает формальные ошибки оппонентов: предвосхищение основания в тезисе, что σῶμα у Павла обозначает только живые тела; разрыв между перечнем философских мнений о звёздах и выводом о взглядах самого Павла; ложную лингвистическую предпосылку о единственном значении слова. Четвёртое — богословская значимость выводов. Книга даёт серьёзную экзегетическую опору для учения о телесном воскресении, о преемственности земного и воскресшего тела, о пустой гробнице и о сознательном промежуточном состоянии верующих — учениям, которые для евангельских христиан принадлежат к основам веры. Пятое достоинство — внимание к истории толкования. Кук показывает, что его прочтение не является новаторским изобретением, а возвращает к пониманию, которое разделяли многие ранние христианские авторы. Он приводит, например, формулу апологета Афинагора: «воскресение — это некий вид изменения, и притом последний из всех», а сам выбор английского термина enspirited («одухотворённый») опирается на перевод Августинова «О Книге Бытия буквально», где Августин говорит о «духовном теле», в которое Адам должен был быть изменён, если бы не согрешил. Обращение к святоотеческому свидетельству здесь не служит доказательством, но показывает, что идея преображённой телесности была естественным прочтением Павла для тех, кто читал его по-гречески и по-латыни задолго до появления современных «спиритуализирующих» теорий. Тем самым книга помогает восстановить связь между научной экзегезой и вероучительным преданием Церкви, исповедующей в Символе веры «воскресение мёртвых». Наконец, следует отметить качество русского издания: по сообщению переводчиков, исправлено несколько десятков ошибочных библейских и античных ссылок оригинала, греческий текст набран полностью, а фрагменты на сирийском, армянском, иврите, эфиопском и коптском воспроизведены по оригиналу.
Вместе с тем книга не свободна от недостатков. Первый из них связан с жанром: это предельно специализированное исследование, где аргументация нередко тонет в обилии параллелей, а некоторые экскурсы — о доксографах, о химическом составе звёзд в разных философских школах, об алхимическом «Комарии» — интересны прежде всего узкому специалисту. Повторяемость выводов, когда заключение воспроизводит выводы глав «в большинстве случаев дословно», утомляет читателя шестисотстраничного тома. Второй недостаток — осторожность самого положительного вывода. Опровергнув теорию о «теле из пневмы», Кук останавливается на формуле, что субстанция воскресшего тела остаётся неопределённой, что оно «ни целиком физично, ни целиком духовно». С точки зрения исторической экзегезы это честная позиция, но богослов вправе спросить, не уступает ли автор лишнего, когда отказывается связывать σῶμα πνευματικόν с евангельскими рассказами о явлениях воскресшего Христа, который ел перед учениками и предлагал осязать Его раны (Лк. 24:39–43; Ин. 20:27). Кук принципиально исключает Евангелия из анализа — «для оценки павловского σῶμα πνευματικόν нельзя пользоваться Евангелиями», — и методологически это объяснимо, но для христианского читателя канон Писания образует единое свидетельство, и вопрос о согласии Павла с евангелистами, который автор поставил в предыдущей книге, здесь остаётся без систематического ответа.
Третье замечание касается диалога с современной литературой. Книга подробно спорит с Лицманом, Мартином, Энгберг-Педерсеном, Тролл, Концельманом, но в её избранной библиографии отсутствует фундаментальный труд Н. Т. Райта «Воскресение Сына Божьего» (2003), где в пользу «трансфизического» понимания тела воскресения развёрнута сходная аргументация — в том числе о значении прилагательных на -ικός, которые обозначают не материал, а то, что тело движимо и оживлено. Отсутствие этого диалога тем заметнее, что выводы обоих авторов во многом совпадают, и читатель лишён возможности увидеть, в чём Кук продвигается дальше. Четвёртое замечание касается антропологии. Признавая у Павла элементы дуализма и вероятное учение о промежуточном состоянии, автор настойчиво возводит их к «общей александрийской традиции». Однако вера в сознательное пребывание с Господом после смерти имеет и собственно библейские корни — в Псалтири, у пророков, в словах Христа разбойнику (Лк. 23:43) и в притче о богаче и Лазаре, — и представление о Павле как о мыслителе, заимствующем антропологические категории из Александрии, может создать у читателя впечатление, что учение о промежуточном состоянии есть лишь эллинистическое влияние. Пятое замечание — некоторая неуверенность в самом ключевом пункте: происхождение понятия σῶμα πνευματικόν автор попеременно связывает с утраченной александрийской экзегезой Быт. 2:7 и с опытом откровения, называя последнее «наиболее вероятным», но не развивая этой линии. Если понятие действительно родилось из встречи Павла с воскресшим Господом (1 Кор. 9:1; 15:8; Гал. 1:16), то именно этот опыт, а не филоновские аналогии, должен был бы стать центром интерпретации; в книге же он остаётся скорее гипотезой на полях.
К методологическим вопросам относится и сама опора на параллели. Кук, без сомнения, знает об опасности того, что Самуэл Сэндмел назвал «параллеломанией», — привычки выводить смысл новозаветного текста из случайного словесного совпадения с внешним источником, — и во многих случаях сам удачно разоблачает её у оппонентов. Однако и его собственный центральный аргумент строится на параллели: сближение павловского πνευματικὸν βρῶμα с выражением Филона, дошедшим до нас лишь в армянском переводе, предполагает, что армянский переводчик передал греческий оригинал с достаточной точностью, а Павел и Филон независимо друг от друга опирались на общую александрийскую традицию, о существовании которой мы знаем только по этому совпадению. Автор аккуратно оговаривает это, но вес, который аналогия с манной несёт во всём построении, оказывается очень большим для столь узкого основания. К счастью, вывод о физической и вместе с тем одухотворённой природе тела воскресения опирается не только на эту аналогию, но и на независимые доводы — о глаголах преображения, о значении выражения «плоть и кровь», о личных местоимениях, — так что книга сохраняет убедительность даже при скептическом отношении к александрийской гипотезе. Можно лишь пожалеть, что автор не уделил больше места собственно богословскому синтезу. Рим. 8:11, где Бог «оживит и ваши смертные тела Духом Своим, живущим в вас», в книге привлекается, но лишь мимоходом, как свидетельство о «смертных телах», хотя этот стих прямо подкрепляет главный тезис о теле, «произведённом и пронизанном» Духом, и мог бы стать одной из опор всего построения.
Наконец, стоит сказать несколько слов о том, как книга может быть прочитана в евангельской богословской перспективе. Для премилленаристской эсхатологии, связывающей воскресение праведных с парусией и преображением живых верующих (1 Фес. 4:16–17; 1 Кор. 15:51–52), выводы Кука особенно созвучны: он настаивает на том, что воскресение — событие общее и будущее, совершающееся «при последней трубе», а не индивидуальное получение тела в момент смерти; что живые «изменятся», а не будут заменены; что между смертью и воскресением верующий пребывает с Господом. Всё это автор выводит не из догматических предпосылок, а из филологического анализа, и тем ценнее его подтверждение. Вместе с тем Кук сознательно уклоняется от вопросов систематической эсхатологии — о порядке воскресений, о связи 1 Кор. 15:23–28 с Царством, о судьбе неверующих, — и читатель, ищущий ответов на них, должен обращаться к другим трудам.
При всех оговорках «Одухотворённое тело в 1 Кор. 15» — выдающееся исследование, которое должно стать обязательным чтением для каждого, кто серьёзно занимается павловской эсхатологией. Его главный вклад состоит в том, что оно очищает текст апостола от наслоений, внесённых в него современными реконструкциями «стоического Павла», и возвращает читателя к тому, что Павел действительно говорит: тело, посеянное в тлении, восстанет в нетлении; посеянное в немощи восстанет в силе; посеянное телом душевным восстанет телом духовным — тем же самым человеком, преображённым по образу Небесного. Перевод клуба «Эсхатос» вносит в русскоязычную библеистику труд, который будет востребован как в академических аудиториях, так и в пасторских кабинетах, где готовятся слова христианской надежды у гроба и проповеди о воскресении.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!