Книга Бориса Кулапина о Густаве Малере, вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2015 году, восполняет заметный пробел в русской музыкальной литературе. Малер — один из самых исполняемых композиторов послеромантической эпохи в мире, но в нашей стране, как подчёркивает аннотация, его творчество в советское время по разным причинам не популяризировалось, и полноценных биографий, доступных широкому читателю, на русском языке было немного. Кулапин берётся рассказать о человеке, который совершил переворот сразу в нескольких областях музыкального искусства: утвердил профессию дирижёра в её современном понимании, реформировал оперный театр и определил облик симфонизма XX века. Главная проблема, которую ставит автор, — понять, как из бедной провинциальной еврейской семьи, отмеченной болезнями и ранними смертями, вышел художник такого масштаба и как его жизнь и музыка оказались, по выражению самого Малера, «одним целым». Метод автора — последовательное хронологическое повествование, опирающееся прежде всего на воспоминания современников (Альмы Малер, Натали Бауэр-Лехнер, Бруно Вальтера, Йозефа Богуслава Фёрстера) и на западную малеровскую литературу (Дональда Митчелла, Анри Луи де ла Гранжа, Петера Франклина), с постоянным переплетением биографических событий и творческих замыслов.
Первая глава, «Детство», открывается эффектной сценой: летом 1910 года, за год до смерти, Малер встречается в голландском Лейдене с Зигмундом Фрейдом и в многочасовой прогулке пересказывает ему ранние воспоминания. Именно тогда, пишет автор, композитор понял, что воспринимал свою жизнь и музыку как одно целое. Ключевой эпизод детства — бегство маленького Густава из дома во время очередной ссоры родителей, когда пьяный отец поднимал руку на мать; на площади мальчик услышал шарманщика, игравшего «Ах, мой милый Августин», и с тех пор эта наивная мелодия в его сознании была связана с ужасом и насилием и возникала в самые драматические моменты его сочинений. Кулапин подробно рассказывает об отце, Бернхарде Малере, сыне простого еврея из деревни Калиште, извозчике, которого за привычку читать на козлах прозвали «профессором на козлах», который считал образование важнее религии и сумел подняться до владельца таверны и винокурни в Йиглаве; о матери, Марии Герман, дочери мыловара, выданной замуж против воли. Из четырнадцати детей этой пары до совершеннолетия дожили лишь шестеро, и автор с горечью говорит о «родовом проклятии», не оставлявшем дом. Он рассказывает о первом выступлении десятилетнего Густава, учёбе в пражской гимназии, учителях, бар-мицве в тринадцать лет и о смерти брата Эрнста, которая сильно повлияла на юного музыканта.
Глава «Вена» переносит читателя в консерваторские годы. Малер, ошеломлённый имперским размахом столицы, попадает в мир, охваченный вагнеровской лихорадкой, учится у Антона Брукнера, завоёвывает призы на конкурсах, переживает поражение на Бетховенском конкурсе и болезненно осознаёт, что пианизма уровня Листа ему не достичь. Здесь же автор касается атмосферы бытового антисемитизма: о директоре консерватории Хельмесбергере говорили, что он не выносит троих — Якоба Груна, близоруких людей и евреев, и «некрещёный еврей» Малер, испортивший зрение чтением, не был в числе его любимцев. Особое место в этой главе занимает история Ганса Ротта, сокурсника Малера, чей гений, по словам самого Густава, «достиг небывалых высот» уже в Первой симфонии, написанной в двадцать лет, и который рано погиб, так и не получив признания. Малер признавался, что, присуди ему жюри консерватории премию за кантату, «вся моя жизнь была бы иной»: ему не пришлось бы ехать в Лайбах и начинать свою «проклятую оперную карьеру». Автор показывает, как эта несправедливость конкурса и трагическая участь Ротта определили для молодого музыканта горький опыт, к которому он возвращался всю жизнь. В главе «Круги театрального ада» начинается путь Малера-дирижёра по провинциальным сценам — Бад-Халль, Лайбах, Ольмюц, Кассель — с бедностью, интригами, первыми любовными увлечениями и первым значительным сочинением, вокальным циклом «Песни странствующего подмастерья», стихи которого написал он сам. Особенно сильное впечатление на молодого дирижёра произвёл «Парсифаль» в Байройте, после которого, по словам автора, он понял, что его композиторское призвание лежит в симфонической области, и задумал «Симфонию Воскресения».
Главы «Первая известность» и «Господин директор» рассказывают о Праге, Лейпциге и Будапеште. Фанатичный перфекционизм и обострённое чувство справедливости приводили Малера к постоянным конфликтам: музыканты и солисты воспринимали его требовательность как «дирижёрскую тиранию». В Будапеште, возглавив Королевскую оперу, он выучил венгерский язык, боролся с засильем приглашённых «звёзд» и языковой путаницей на сцене, добивался ансамблевого единства, а одновременно переживал смерть отца и матери и взял на себя заботу о младших братьях и сёстрах. Здесь же Кулапин рассказывает, как в эти годы Малер начал совмещать отпуск с сочинением музыки, в шутку называя себя «летним композитором»: только июль и август, проведённые в Зальцкаммергуте, а позднее на берегу озера Вёртер-Зе, он мог отдать творчеству. С начала 1889 года, предчувствуя уход родителей, Густав, по словам автора, много размышлял о человеческой бренности и спасении, о смысле жизни и смерти, и эти размышления легли в основу Второй симфонии. В Будапеште он столкнулся и с национальной, и с антисемитской оппозицией, объединявшей сторонников прежнего директора Эркеля и аристократов из окружения графа Гезы Зичи, для которых Королевский театр был национальным символом. Глава «Гамбургский счёт» посвящена годам в Гамбурге, где Малер приобрёл широкую известность как дирижёр и пережил сложные отношения с Гансом фон Бюловом. Здесь автор рассказывает одну из самых волнующих историй книги: на панихиде по Бюлову в церкви Святого Михаила Малер услышал детский хор, певший на слова оды Клопштока «Ты воскреснешь», и эти стихи легли в основу финала Второй симфонии. Фёрстер, пришедший к нему в тот же день, застал композитора за письменным столом со словами: «Ну, дорогой друг, есть!»
Автор подчёркивает, что Малер долго не мог найти подходящий текст для финала Второй симфонии: возвещать о воскресении должен был хор, как в Девятой симфонии Бетховена, но композитор, по собственному признанию, «перечитал не только Библию», но и «перерыл всю мировую литературу», пока ответ не пришёл к нему в церкви на панихиде. Гамбургские годы хранят и одну из самых тяжёлых страниц семейной истории: в феврале 1895 года младший брат композитора Отто, в котором Густав некогда разглядел «настоящие малеровские способности к музыке» и которого сам отдал учиться в Венскую консерваторию, покончил с собой. Глава «Возвращение в Вену» — одна из ключевых. Малер мечтал вернуться в столицу «маршалом, покорившим весь мир», но для этого требовалось преодолеть препятствие, о котором автор говорит прямо: по законам того времени некатолик, а тем более еврей, не мог занять пост директора Императорского театра. Двадцать третьего февраля 1897 года в гамбургской церкви Святого Ансгара Малер принял крещение. Кулапин отмечает, что для человека, «рождённого и воспитанного в светской неортодоксальной семье», это решение далось «достаточно просто», что недоброжелатели упрекали его в вероотступничестве и что, по венским слухам, сам император заметил, что как еврей он нравился ему больше. Объяснений самого композитора не сохранилось; известно лишь, что незадолго до крещения он говорил знакомому, будто «по сути уже обратился в христианство», работая в Будапеште. Далее автор подробно описывает десятилетие директорства в Венской опере — борьбу с клакерами, шантажировавшими солистов, реформы постановочной практики, сотрудничество с художником Альфредом Роллером, привлечение Бруно Вальтера, а также нарастающую травлю в прессе.
Для русского читателя особенно интересен эпизод первой поездки Малера в Москву в марте 1897 года, сразу после крещения. Московская публика показалась ему недисциплинированной и не слишком внимательной, концерт, начавшийся в девять вечера, закончился в полночь, но сам город поразил композитора: «Этот город меня совершенно опьяняет! Всё так своеобразно и странно-прекрасно!» — писал он, добавляя, что ему кажется, будто он живёт на Марсе. Не менее важна для отечественного читателя и литературная привязанность Малера: автор рассказывает, что композитор начинал утро не с газет, а с Гёте, Ницше или Достоевского, а о последнем однажды сказал, что для композитора «Достоевский важнее, чем контрапункт!». Кулапин предполагает, что тема несчастного детства как выражения крайней несправедливости мира, столь важная для Достоевского, сильно повлияла на Малера, и сопоставляет «Ёлку сироты» Рюккерта с «Мальчиком у Христа на ёлке». Подробности венских реформ, приведённые автором, показывают, насколько многое из того, что сегодня кажется естественным в оперном театре, было введено именно Малером. Он предложил расставлять по залу специальных людей, выводивших клакеров со спектакля, ввёл второй состав исполнителей на случай внезапной болезни солистов, а затем решился «реформировать саму аудиторию»: газеты объявили, что опоздавших не будут пускать в зал до конца первого акта, а свет в зале стали гасить перед поднятием занавеса, для чего пришлось перестроить оркестровую яму. Влиятельные особы жаловались императору, но Франц Иосиф ответил, что в опере приказывает Малер, и запретил членам своего дома вмешиваться в дела театра. Впервые, по словам автора, в Придворном театре появился руководитель, считавший своей обязанностью не потакание вкусам публики, а формирование этого вкуса, и при этом сборы театра заметно выросли. Сам Малер писал другу, что у него в Вене «только три врага» — бывший директор Ян, дирижёр Рихтер и Фукс, — хотя со временем недоброжелателей становилось всё больше. Кулапин убедительно показывает, что за этими реформами стояло не тщеславие, а глубокое убеждение в том, что искусство требует служения, дисциплины и уважения к замыслу автора. В этом отношении Малер-директор оказывается не менее значительной фигурой, чем Малер-композитор, и книга возвращает ему эту часто забываемую славу.
Глава «Новая жизнь» посвящена женитьбе на Альме Шиндлер, одной из самых ярких женщин венского модерна, рождению дочерей Марии Анны и Анны Юстины и наиболее плодотворному периоду творчества — Пятой, Шестой, Седьмой симфониям, песням на стихи Рюккерта. Автор подробно останавливается на цикле «Песни об умерших детях», который возмущал Альму: она не могла понять, как отец счастливой семьи может писать музыку на такие страшные стихи. Через несколько лет, летом 1907 года, старшая дочь умерла от скарлатины и дифтерии, а через два дня у самого Малера обнаружили порок сердца. Автор подробно разбирает Шестую симфонию, которую Малер сначала назвал «Трагической», а затем отказался от этого названия, и подчёркивает, что, не став популярной даже среди поклонников композитора, она в наибольшей степени выражает его творческое «я». Не менее интересны страницы о молодых новаторах, которых Малер поддерживал, — прежде всего об Арнольде Шёнберге, чьи картины, как выяснилось уже после смерти Малера, анонимно покупал сам директор Венской оперы, чтобы помочь нуждающемуся коллеге. Глава «На два Света» рассказывает о последних годах: отставке из Венской оперы, работе в нью-йоркской Метрополитен-опере и с Нью-Йоркским филармоническим оркестром, создании «Песни о земле» и Восьмой симфонии, прозванной «Симфонией тысячи», о кризисе брака после увлечения Альмы молодым архитектором Вальтером Гропиусом, о встрече с Фрейдом, о последней болезни и смерти 18 мая 1911 года. Альма вспоминала, что перед смертью он дирижировал пальцем на одеяле и дважды произнёс: «Моцарт!» По воле композитора на похоронах не было сказано ни слова и не прозвучало ни одного музыкального звука, а на надгробии он просил написать только имя: «Тот, кто придёт меня навестить, знает, кем я был, а другим знать это незачем».
Кульминацией последних лет стала премьера Восьмой симфонии в Мюнхене 12 сентября 1910 года, на тексты средневекового гимна «Veni Creator Spiritus» и финальной сцены «Фауста» Гёте, в которой участвовали оркестр из 170 человек и 850 хористов. В зале находились Рихард Штраус, Камиль Сен-Санс, Томас Манн, Стефан Цвейг, молодой Леопольд Стоковский, и этот концерт, по словам автора, стал, пожалуй, самым большим успехом в жизни композитора. Последней работой композитора стала Десятая симфония, которую, по версии автора, умирающий Малер, понимая неизбежность конца, вчерне завершил меньше чем за месяц, отразившую переживания, связанные с кризисом брака; закончить её инструментовку было суждено уже другим. Эпилог рассказывает о посмертной судьбе музыки Малера: о премьерах «Песни о земле» и Девятой симфонии под управлением Бруно Вальтера, о малеровском фестивале Виллема Менгельберга в Амстердаме в 1920 году, который один из критиков назвал «конференцией мира», о запрете музыки Малера в Третьем рейхе как «дегенеративной», о его возвращении после войны и превращении в фигуру массовой культуры. Автор касается и того, как новелла Томаса Манна «Смерть в Венеции» и фильм Висконти, где звучит Адажиетто из Пятой симфонии, породили превратные толкования личности композитора, напоминая, что Адажиетто было музыкальным признанием в любви будущей жене. Особенно трогательна история племянницы Малера, скрипачки Альмы Розе, которая в Освенциме руководила женским оркестром заключённых, добивалась для музыкантов особых условий, старалась спасти даже менее одарённых, взяв их в помощники, и умерла в лагере в апреле 1944 года.
Завершает эпилог размышление о судьбе Малера в России, которая, по словам автора, «как в кривом зеркале» отразила перипетии истории страны в XX веке. В 1920–1930-е годы его музыка была популярна среди интеллигенции, в предвоенные годы её запретили по политическим соображениям, а затем просто забыли; интерес вернулся лишь после смерти Сталина, а в 1970-е записи Бернстайна продавались на чёрном рынке рядом с пластинками западных рок-групп. Кулапин опровергает распространённый в отечественном музыковедении миф о том, что при жизни Малер был известен лишь как дирижёр, напоминая, что состоялось более 260 концертов его музыки в Европе, Америке и России. Он показывает, как Малер повлиял на Шостаковича, как Кирилл Кондрашин впервые в СССР исполнил все его симфонии, как Рудольф Баршай двадцать лет работал над реконструкцией Десятой симфонии, и отдаёт должное исследованиям Инны Барсовой. Эти страницы делают книгу особенно ценной для русского читателя, который может увидеть место Малера в истории собственной музыкальной культуры.
Кому адресована эта книга? Прежде всего любителям музыки, которые знают Малера по концертным залам и записям и хотят понять, кем был этот человек и как рождались его сочинения. Книга написана живо, без перегрузки специальными терминами, и будет доступна широкому читателю. Студентам музыкальных учебных заведений она даст хронологическую канву жизни композитора и полезный список литературы. Дирижёрам, оперным режиссёрам и менеджерам культуры будут интересны страницы о театральных реформах Малера, о его борьбе с клакой, о принципах ансамблевой работы, о том, как он сочетал художественную требовательность с финансовой дисциплиной. Христианским читателям, в том числе служителям, связанным с церковной музыкой, книга может дать материал для размышлений о вере и искусстве, о смерти и надежде на воскресение, которые так сильно звучат во Второй и Восьмой симфониях Малера, а также о трагической судьбе европейского еврейства.
Достоинства книги очевидны. Прежде всего, это доступность и живость изложения: Кулапин умеет выстроить повествование вокруг ярких эпизодов — от шарманщика на площади Йиглавы до похорон под дождём — и удерживать внимание читателя на протяжении всей книги. Второе — бережное отношение к свидетельствам современников. Обильные цитаты из писем Малера, воспоминаний Альмы, Фёрстера, Бауэр-Лехнер позволяют услышать голос самого композитора и его окружения. Третье — внимание к связи жизни и творчества. Автор показывает, как события биографии — детские травмы, смерть близких, любовь, болезнь — превращались в музыку, и это особенно ценно для слушателя, который хочет понимать смысл симфоний. Четвёртое — интерес к профессиональной стороне жизни Малера-дирижёра и директора театра, которая часто остаётся в тени его композиторской славы. Пятое — широта эпилога, показывающего судьбу наследия Малера в XX веке, включая потрясающую историю Альмы Розе.
Вместе с тем книга вызывает и вопросы. Первый касается её краткости. Двести страниц — немного для жизни, вместившей десять симфоний, огромные песенные циклы и десятилетия дирижёрской работы на множестве сцен, и потому анализ музыки часто ограничивается общими характеристиками. Читатель, ожидающий подробного разговора о строении симфоний, их тематизме и оркестровке, найдёт здесь скорее отдельные наблюдения. Второй вопрос — некритичность к некоторым источникам. Воспоминания Альмы Малер, как давно установлено исследователями, во многом тенденциозны и местами недостоверны, и хотя автор порой оговаривается («тут уже ей доверять можно»), в целом её версия событий принимается слишком часто. Третий вопрос — сомнительные биологические объяснения. Рассуждение о «кровосмешении» в роду матери, оставившем «генетический след» и предопределившем «физическую и психическую нестабильность» потомства, а также о «испорченной генетике» как причине болезней детей звучит натянуто и не подкреплено надёжными данными; такие объяснения лучше было бы оставить в стороне или сопроводить осторожной оговоркой. Можно отметить и стилистические сбои: в эпилоге автор приводит грубую реплику из криминального сериала, чтобы показать, как имя Малера звучит в массовом сознании, — приём, возможно, эффектный, но неуместный в биографической книге. Четвёртый вопрос — некоторые спорные утверждения в эпилоге, где автор пересказывает журналистские и популярные версии о частной жизни Малера, ссылаясь на западных биографов, хотя для научно-популярной биографии эти рассуждения малосущественны.
С христианской, и в частности евангельской, точки зрения книга открывает несколько важных тем, хотя сам автор их почти не развивает. Прежде всего, это вопрос о крещении Малера. Кулапин честно показывает, что решение принять католичество было связано с карьерой: директор Императорской оперы должен был быть католиком. Для евангельского читателя это — печальная иллюстрация того, как государственная церковность превращала крещение в формальное условие продвижения по службе. Писание говорит о крещении как об исповедании веры и союзе доброй совести с Богом (1 Пет. 3:21; Рим. 6:3–4), а не как о бюрократической процедуре. Вместе с тем автор приводит и свидетельство о том, что Малер «по сути уже обратился в христианство», а его музыка — особенно Вторая симфония с финалом на слова Клопштока о воскресении и Восьмая с гимном «Veni, Creator Spiritus» — говорит о глубоком, хотя и неканоническом духовном поиске. Евангельский читатель не может судить о сердце композитора, но может с благодарностью услышать в его музыке тоску по воскресению и вечной жизни, о которой говорит апостол: «Сеется в тлении, восстаёт в нетлении» (1 Кор. 15:42).
С этим связан и второй вопрос — о богословской неточности авторских формулировок. В конце главы о смерти композитора Кулапин пишет, что для творца такого уровня «смерти не существует», что Малер «здравствует на два Света — Земной и Небесный», и подводит итог фразой: «Воскресение состоялось». Это красивая риторическая фигура, но она подменяет христианскую надежду на телесное воскресение во Христе (1 Кор. 15:20–23) идеей посмертной славы и бессмертия в творчестве. Евангельский читатель будет помнить, что посмертная известность, сколь бы заслуженной она ни была, не тождественна вечной жизни, которую даёт только Христос (Ин. 11:25–26). Схожие вопросы вызывает и образ «сакральной силы музыки», которая, по словам автора, «совершила фактически невозможное», разбудив в эсэсовцах уважение к узникам. История Альмы Розе действительно потрясает, но приписывание музыке почти спасительной силы граничит с эстетической религией, характерной для эпохи модерна, когда искусство часто занимало место веры.
Нельзя не сказать и о духовных ориентирах самого Малера, как их описывает автор. Неиссякаемым источником вдохновения для композитора на протяжении всей жизни был, по словам Кулапина, Ницше, а в юности Малер вместе с друзьями посещал социалистический кружок Пернершторфера и изучал Шопенгауэра. Евангельский читатель увидит здесь характерную для эпохи модерна смесь: тоску по трансцендентному, выраженную в музыке о воскресении и Духе Творце, и философию, отрицавшую христианство. Эта внутренняя противоречивость, которую книга фиксирует, но не анализирует, помогает понять, почему музыка Малера одновременно так близка верующему слушателю и так далека от церковной традиции. Третья тема — страдание. Жизнь Малера была отмечена множеством утрат: смертью братьев и сестёр, ранней смертью родителей, гибелью дочери, тяжёлой болезнью, изменой жены. Его музыка, как показывает автор, во многом стала ответом на эти страдания. Евангельский читатель увидит в этом и правду о падшем мире, где смерть входит в каждый дом, и вопрос, который поднимает книга Иова и псалмы плача: как жить с болью, не теряя надежды. Ответ Малера был, по-видимому, художественным, а не богословским, но его «Песни об умерших детях» и Девятая симфония остаются честным свидетельством человеческого горя, которое Писание не замалчивает, а принимает и несёт к Богу (Пс. 87; Плач 3).
Отдельного внимания заслуживает и то, как книга построена вокруг встречи Малера с Фрейдом. Автор открывает повествование этой сценой и возвращается к ней в конце, предлагая читателю психоаналитический ключ к биографии: детские травмы, ссоры родителей, шарманка с «Милым Августином», смерть братьев и сестёр — всё это, по мысли автора, объясняет музыку Малера. Такой подход делает рассказ цельным и драматичным, но евангельский читатель может заметить его ограниченность. Психологическое объяснение раскрывает многое в характере художника, но не исчерпывает тайны дара и призвания, о которой Писание говорит как о даянии свыше (Иак. 1:17). Малер, по словам самого автора, «неожиданно для себя открыл тайну собственного творчества» в беседе с Фрейдом, однако его музыка о воскресении и о Духе Творце говорит о поиске, который выходит за пределы любого психоанализа. Не случайно в критический момент брака он искал помощи у Фрейда, а не у священника или общины, и эта деталь, которую автор приводит без комментариев, многое говорит о духовной атмосфере Вены рубежа веков, где наука о душе стремилась занять место веры. Для христианского читателя эта сцена становится напоминанием о том, что исцеление глубочайших ран человека возможно не только через понимание их причин, но и через прощение, примирение и надежду, которые даёт Евангелие (Мф. 11:28–30).
Наконец, четвёртая тема — судьба еврейского народа, которая проходит через всю книгу: от ограничений на передвижение евреев в Австрии и бытового антисемитизма венской консерватории до травли Малера в прессе, запрета его музыки нацистами и гибели его племянницы в Освенциме. Христианский читатель не может не вспомнить слова апостола Павла о его «братьях, родных по плоти», о которых он имел «великую печаль и непрестанное мучение сердцу» (Рим. 9:2–3), и о том, что антисемитизм, нередко прикрывавшийся христианскими формами, есть тяжкий грех против Бога Израиля и Его народа.
В целом «Густав Малер» Бориса Кулапина — живая, доступная и полезная книга, которая знакомит русского читателя с жизнью одного из величайших композиторов рубежа XIX–XX веков. Она не претендует на исчерпывающий музыковедческий анализ, но даёт ясную и увлекательную картину пути Малера от деревенской лачуги до вершин музыкального мира. Её недостатки — краткость, некоторая некритичность к источникам, сомнительные биологические объяснения и риторические преувеличения — не отменяют её достоинств. Для христианского читателя книга станет поводом задуматься о вере и искусстве, о формальном и подлинном обращении, о страдании и надежде на воскресение, которая звучит в музыке Малера сильнее, чем в его биографии.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!