Куйвенховен - День Господень

Книга Эндрю Куйвенховена «День Господень. Что мы должны знать о возвращении Христа» представляет собой не столько популярное изложение эсхатологии, сколько пастырско-богословскую попытку вернуть разговор о последних временах из области сенсационных схем, календарных вычислений и конфессиональных полемик в центр новозаветной веры, где второе пришествие Христа является не загадочным приложением к христианскому учению, а внутренним нервом христианской надежды. Уже само происхождение книги важно для ее понимания: она вышла в англоязычном контексте под названием The Day of Christ’s Return и была издана в среде Christian Reformed Church, что объясняет ее реформатскую интонацию, ее настороженность по отношению к диспенсационализму и ее стремление читать библейские пророчества не как карту будущих политических событий, а как свидетельство о Христе, Церкви, Царстве Божьем и окончательном обновлении творения. Русское издание 2006 года сохраняет эту богословскую направленность: Куйвенховен пишет для читателя, который уже слышал о «восхищении», «великой скорби», «тысячелетнем царстве», «антихристе» и «Израиле в пророчествах», но, возможно, привык воспринимать эти темы через готовые популярные схемы. Его главная задача состоит в том, чтобы показать: библейская эсхатология не дана Церкви для разжигания любопытства, а для бодрствования, миссии, терпения, утешения и святой жизни. Поэтому метод автора можно назвать канонически-христоцентрическим и пастырски-полемическим одновременно. Он последовательно сопоставляет Ветхий и Новый Заветы, показывает развитие обетования и исполнения, постоянно возвращает читателя к центральности Христа и при этом ведет спор прежде всего с дарби-скофилдовской традицией диспенсационализма, особенно с ее разделением Израиля и Церкви, ожиданием тайного восхищения и буквального земного тысячелетнего царства как особого этапа Божьего плана.

Книга начинается с признания трудности самой темы. Куйвенховен не делает вид, будто второе пришествие можно легко вообразить или исчерпывающе описать. Напротив, он честно говорит, что при попытке представить «явление славы великого Бога и Спасителя нашего Иисуса Христа» воображение быстро скатывается в образы научной фантастики и голливудского зрелища. Эта честность важна, потому что она задает тон всей книге: автор не претендует на обладание секретным ключом к апокалиптическим текстам. Он напоминает, что язык последних времен является эсхатологическим и апокалиптическим, а значит, образным, предельным, предназначенным для выражения того, что превосходит обычные возможности речи. Особенно характерна его ироничная фраза о тех, кто объясняет Откровение «так, будто книга эта — кроссворд сегодняшнего выпуска, а они располагают ответами, которые должны напечатать на следующей неделе». В этом замечании содержится почти вся герменевтическая программа книги: эсхатология требует не дешифровочного азарта, а богословской трезвости. Введение завершается постановкой главного духовного вызова: самая большая проблема Церкви не в культурных войнах, не в спорах о харизматическом движении, не в секуляризации Европы и Северной Америки, а в том, что Господь еще не пришел. Это «пока еще не выполненное обетование Христа» автор называет, по сути, главным испытанием христианской веры. Уже здесь видно, что книга не просто объясняет доктрины, но пытается восстановить в читателе экзистенциальное ожидание: верим ли мы действительно, что Он грядет, и можем ли мы устоять в молитве до Его пришествия?

В первой главе, «Начало конца», Куйвенховен вводит одну из основных осей своего богословия: новозаветное «уже, но еще нет». Он показывает, что ожидание будущего пронизывает всю Библию. Ветхий Завет живет обетованием: семя жены победит змея, через семя Авраама благословятся народы, Давиду будет дан вечный Царь, после неверности Израиля Бог обещает новый завет, восстановление земли, народа и поклонения. Однако в Новом Завете происходит неожиданное для ветхозаветного сознания раскрытие: пришествие Мессии разделяется на два явления, первое — в смирении и благодати, второе — во славе и окончательном суде. Куйвенховен удачно пользуется образом двух горных вершин: издали они кажутся одной, но путник, приблизившись, обнаруживает между ними расстояние. Так и Церковь живет между первым и вторым пришествиями. Важнейшее достоинство этой главы в том, что автор не позволяет ожиданию будущего умалить реальность настоящего Христова присутствия. Христос не отсутствует: Он присутствует Духом, в Слове, в собрании Церкви, в таинстве, в бедных и униженных, которым служат Его ученики. Поэтому христианин не живет в пустом промежутке между двумя божественными действиями. Он живет в эпоху уже начавшегося Царства, которое еще должно явиться во всей полноте. Очень выразительно звучит формула автора: «Мы ожидаем Его пришествия, но мы не покинуты». Эта фраза могла бы стать эпиграфом ко всей книге, потому что она соединяет надежду и присутствие, будущее и настоящее, эсхатологию и церковную жизнь.

Вторая глава, «Твердое обещание и долгое ожидание», касается напряжения между библейским утверждением близости пришествия и фактом двухтысячелетнего ожидания. Куйвенховен не смягчает проблему. Новый Завет действительно учит бодрствовать, потому что Господь может прийти внезапно; но тот же Новый Завет говорит о событиях, которые должны совершиться, о миссии, о терпении Божьем и о том, что Господь не медлит, а долготерпит. Автор справедливо отвергает попытку использовать «признаки» как оправдание духовной расслабленности. Если кто-то говорит: прежде должен явиться антихрист, прежде должна наступить великая скорбь, прежде должно произойти еще то или это, значит, сейчас можно не бодрствовать, — такой человек, по Куйвенховену, уже неправильно обращается с Писанием. Но он также отвергает и противоположную ошибку — календарную истерию, когда близость пришествия превращается в вычисление сроков. Размышляя над 2 Петра 3, автор приходит к богословски зрелому выводу: долгое ожидание есть не свидетельство Божьего безразличия, а знак Его терпения и милости. В одном из наиболее сильных мест книги он пишет, что «единственное, в чем мы можем увидеть смысл продолжения истории человечества и отдаления Христова пришествия, — это Божье сострадание и наше служение». Здесь эсхатология прямо переходит в миссиологию: время между пришествиями не пустая отсрочка, а день благодати.

Третья глава развивает эту мысль через тему миссии последних дней. Христос, по Куйвенховену, начал конец Своим воплощением, смертью, воскресением и вознесением, но между Его воскресением и возвращением существует пространство поручения. Церковь не является зрителем, ожидающим финального акта; она является домоправителем, которому Господин доверил дело. Автор раскрывает миссионерские речи Иисуса, Великий наказ, свидетельство апостолов и всемирную проповедь Евангелия как эсхатологические события. Особенно важен здесь отказ от пассивного ожидания. Если конец близок, это не означает бегства от мира; напротив, именно близость конца делает миссию неотложной. Куйвенховен пишет о знаках времен не как о тайных кодах, позволяющих определить расстояние до финала, а как о дорожных предупреждениях, поддерживающих бодрость и осторожность. Это один из самых пастырски полезных ходов книги. Автор видит, что люди склонны либо игнорировать знаки, либо превращать их в измерительную шкалу пророческого календаря. Он предлагает иной путь: знаки не удовлетворяют любопытство, а формируют верность.

Четвертая глава, посвященная календарям и вычислениям, является, вероятно, одной из самых полемически острых. Куйвенховен рассматривает человеческую страсть к датам, схемам и пророческим таблицам как духовно опасную, потому что она подменяет доверие к Богу контролем над будущим. Автор не отрицает, что Библия говорит о времени, сроках, эпохах и признаках, но он настаивает: попытки математически вывести дату пришествия противоречат словам Христа о неизвестности дня и часа. Здесь чувствуется его борьба с целой культурой популярной эсхатологии, в которой политические кризисы, войны на Ближнем Востоке, экономические союзы и технологические новшества немедленно превращаются в доказательства близкого конца. Куйвенховен не насмехается над желанием верующих понять времена, но показывает, что подлинное знание времен состоит не в вычислении, а в послушании. Эта глава помогает увидеть, что эсхатологическая трезвость — не холодность веры, а форма доверия: Бог открыл достаточно, чтобы мы бодрствовали, но не столько, чтобы мы стали хозяевами будущего.

Пятая глава, «Восхищение Церкви», направлена против учения о тайном восхищении верующих до великой скорби, столь влиятельного в диспенсационалистской традиции. Куйвенховен внимательно разбирает ключевые тексты, прежде всего 1 Фессалоникийцам 4 и 1 Коринфянам 15, и показывает, что в Новом Завете встреча Церкви с Господом описана как публичное, славное, окончательное событие, сопровождаемое трубой, воскресением и преображением, а не как скрытое исчезновение верующих перед последними бедствиями. Его критика здесь не только экзегетическая, но и экклезиологическая. Учение о тайном восхищении, по его мнению, искажает связь Церкви и мира: Церковь начинает мыслить себя как группу, которая должна быть эвакуирована из истории, тогда как Христос призвал ее быть солью земли и светом миру. Автор признает, что многие диспенсационалисты на практике служат миру лучше, чем их богословская система позволяла бы ожидать, и эта честность делает его критику более убедительной. Он спорит не с людьми, а с конструкцией, которая, по его мнению, ослабляет ответственность христиан за мир, страдающий под властью греха.

Шестая глава рассматривает антихриста и «великую скорбь». Здесь Куйвенховен стремится удержать два положения одновременно. С одной стороны, он не редуцирует антихриста до чистой метафоры; история действительно знает фигуры и системы, в которых богоборческая власть, ложь, насилие и идолопоклонство выступают с почти демонической концентрацией. С другой стороны, он не соглашается с тем, что Библия обязательно требует ожидания одного будущего сверхдиктатора, чьи действия можно заранее встроить в детальную хронологию последней недели мира. Автор показывает, что Новый Завет говорит как об «антихристах» уже действующих, так и о возможности особого проявления беззакония. Его вывод осторожен: мы не можем исключить будущего явления крайнего беззаконника, но не должны удивляться, если такого сценария в ожидаемой форме не произойдет. Это важный пример богословской скромности. Куйвенховен знает, что апокалиптические тексты обладают глубиной, которую нельзя исчерпать одной исторической привязкой, но именно поэтому он не превращает их в газетное пророчество.

Седьмая глава, «Тысяча лет», занимает центральное место в споре автора с премилленаризмом. Он защищает амилленаристское, реформатское понимание тысячелетия как символического обозначения нынешнего царствования Христа и святых, а не как будущего земного периода после Его возвращения. Его аргументы не сводятся к тому, что число «тысяча» в Откровении следует понимать символически, хотя это, конечно, важно. Более глубокий вопрос состоит в том, зачем после славного возвращения Христа, воскресения и окончательного явления Царства должен следовать еще один смешанный исторический период, где прославленные святые сосуществуют с грешными людьми, где продолжается деторождение, сохраняется возможность массового отступления, а сатана в конце вновь поднимает бунт. Куйвенховен считает такую схему богословски неубедительной, потому что она как бы откладывает окончательность победы Христа даже после Его пришествия. Для него возвращение Господа — не начало нового переходного этапа, а завершение нынешней истории и переход к новой земле, суду, воскресению и полноте Божьего владычества.

Восьмая глава, «Израиль, Христос и Церковь», и последующие главы об обетовании, земле, городе и храме раскрывают, возможно, наиболее принципиальный догматический нерв книги. Куйвенховен выступает против жесткого разделения Израиля и Церкви как двух параллельных народов Божьих с разными эсхатологическими судьбами. Его тезис не в том, что Церковь «заменила» Израиль в грубом смысле, а в том, что обетования Израилю исполняются во Христе и через Христа распространяются на всех, кто принадлежит Ему. Очень концентрированно он формулирует это так: «Призвание многих (Израиля) исполняется в Одном (Христе), а призвание Одного (Христа) свершается через многих (Церковь Христову). Израиль, Христос и Церковь вместе представляют собою единый народ Божий». Эта фраза показывает, что автор мыслит не в категориях замещения, а в категориях христологического исполнения. Израиль избран ради Мессии; Мессия есть истинный Израиль; Церковь, соединенная с Мессией, входит в наследие обетований. Поэтому современное политическое государство Израиль, по мнению Куйвенховена, не должно автоматически отождествляться с пророческим восстановлением народа Божьего. Его надо оценивать, как и всякое государство, по критериям справедливости, законности и свободы. В этом месте автор особенно смел, потому что вступает в спор с сильной традицией христианского сионизма; но его позиция вытекает не из политической антипатии, а из христоцентрической экзегезы.

Девятая глава о новом завете углубляет эту линию. Автор показывает, что новый завет, обещанный через Иеремию, не является временной духовной программой для Церкви перед будущим возвращением Бога к отдельному национальному плану с Израилем. Новый завет заключен во крови Христа, и именно он образует народ Божий последних дней. Следовательно, Церковь не случайная скобка в Божьем плане, не пауза между ветхозаветным Израилем и будущим восстановленным Израилем, а община нового завета, в которой обещанное Израилю прощение, внутреннее знание Бога и дар Духа уже стали реальностью. Это не отменяет трагедии неверия многих израильтян и не снимает вопроса о судьбе еврейского народа, но помещает этот вопрос внутрь единого плана спасения, центром которого является Христос. Сильная сторона Куйвенховена в том, что он не позволяет эсхатологии стать этнически раздвоенной. Его богословие завета настаивает на единстве Божьего замысла, хотя именно здесь у читателей иных традиций возникнут наиболее серьезные возражения.

Десятая глава о наследовании земли и одиннадцатая о городе и храме продолжают разбор ветхозаветных обетований. Автор показывает, что Новый Завет не отменяет обетование земли, но расширяет его до новой земли как наследия всего народа Божьего. Он удачно пишет: «Бог пообещал серебро, а дает нам золото». Это означает, что исполнение не меньше обетования, а больше; не менее реально, а более полно. Земля Ханаана была прообразом и залогом, но не окончательной мерой Божьего дара. Так же и Иерусалим, и храм, столь значимые в Ветхом Завете, получают в Новом Завете христологическое и экклезиологическое исполнение. Христос есть истинное место Божьего присутствия; Церковь, соединенная с Ним, становится храмом Духа; небесный Иерусалим и новый Иерусалим в Откровении завершают линию города Божьего. Особенно сильна критика автора в адрес толкований, которые вынуждены читать Деяния 15 как внезапный экскурс Иакова в далекое тысячелетнее будущее, тогда как сам контекст говорит о принятии язычников в народ Божий уже сейчас. Куйвенховен показывает, что апостольское прочтение пророков не поддерживает диспенсационалистскую паузу, а свидетельствует об исполнении обетований в миссии Церкви.

Двенадцатая глава обращается к тому, чего Церковь ожидает «в день оный»: воскресению. Здесь автор пишет не столько полемически, сколько догматически и пастырски. Он напоминает, что христианская надежда не сводится к бессмертию души и не растворяется в неопределенном «небесном» существовании. Ее центр — телесное воскресение, восстановление личности во всей полноте, победа над смертью как последним врагом. Куйвенховен трезво признает, что мы не можем точно описать механизм воскресения, особенно если учитывать распад тел, круговорот вещества и ограниченность человеческого воображения. Но невозможность представить не равна невозможности верить. Он также обсуждает промежуточное состояние, отвергая представление о бессознательном сне души и указывая на библейские тексты, где умершие во Христе пребывают с Господом. Важнейший аргумент здесь не философский, а заветный: Бог Авраама, Исаака и Иакова есть Бог живых; если Бог вступил с нами в общение, смерть не может разрушить Его верность.

Тринадцатая глава расширяет перспективу от воскресения человека к освобождению творения, новой земле и суду Божьему. Куйвенховен не принимает как само собой разумеющееся представление, будто нынешний мир будет просто уничтожен и заменен совершенно иным творением из ничего. Он скорее мыслит в категориях суда, очищения, преображения и обновления. Апокалиптические образы распада небес, огня, катастрофы и исчезновения прежнего мира говорят о Божьем суде над миром греха, но конечная цель Бога — не отказ от творения, а его освобождение. Здесь его эсхатология имеет сильное экологическое и космическое измерение: спасение касается не только душ, но и тел, не только людей, но и земли, не только Церкви, но и творения. В то же время автор не смягчает тему суда. Новая земля невозможна без окончательного Божьего различения добра и зла. Суд Божий для него не произвол, а восстановление правды; не темная угроза, а необходимая сторона надежды. Особенно красиво завершается эта часть образом пира: пребывание с Господом есть не скучная вечность, а полнота радости, брачный пир Агнца, мир без слез, боли, греха, стыда и расстояния между Богом и Его народом.

Четырнадцатая глава, «Как ожидать дня Господня», превращает всю предшествующую догматику в духовную практику. Ожидать день Господень — значит не смотреть непрерывно в небо, пренебрегая земными обязанностями, а жить «в Господе»: трудиться, помогать, молиться, славить Бога, сеять добро, хранить себя от бесплодного любопытства и вкладывать жизнь в то, что пребудет. Автор особенно настойчиво связывает эсхатологию с молитвой Господней: «Да приидет Царствие Твое» становится не религиозной формулой, а центральным прошением всей христианской жизни. Важнейший пастырский акцент здесь состоит в том, что молитва о пришествии Царства не означает конца радости. Напротив, Куйвенховен пишет: «Многим людям, особенно молодым, надо понять, что молитва о пришествии Царства и Царя не означает, что веселье скоро закончится. Наоборот, мы молимся о том, чтобы пир начался!» Эта фраза показывает редкую способность автора соединить эсхатологическую серьезность с радостью. Для него день Господень — не только день огня, суда и трепета, но и день дома, брака, пира, завершенного общения и возвращения к Отцу.

Приложение о тысячелетнем царстве в истории Церкви полезно тем, что помещает спор о миллениуме в историческую перспективу. Куйвенховен показывает, что ранняя Церковь действительно знала формы хилиастического ожидания, но они не совпадают автоматически с современным диспенсационалистским премилленаризмом. Он рассматривает Иринея, перемену эпохи Константина, влияние Августина, последующие традиции, постмилленарные надежды и современный пересмотр диспенсационализма внутри самих евангельских кругов. Это приложение важно не как нейтральная история доктрины, а как средство разрушить миф о том, будто современная схема «тайное восхищение — великая скорбь — тысячелетнее царство» является очевидным и древним учением Церкви. Автор завершает осторожной надеждой на большее взаимопонимание между богословскими школами, хотя и признает, что популярная проповедническая культура еще долго будет жить категоричными схемами.

Главная сила книги заключается в ее христоцентричности. Куйвенховен не позволяет обсуждать последние времена так, будто Христос является лишь одним из действующих лиц будущей драмы наряду с антихристом, Израилем, храмом, Римской империей, катастрофами и календарями. Напротив, Христос — центр обетования, ключ к Ветхому Завету, Господь Церкви, содержание Царства, основание миссии, победитель смерти, Судия и Жених. Благодаря этому книга обладает внутренней цельностью. Ее вторая сильная сторона — пастырская трезвость. Автор не боится сложных вопросов, но постоянно спрашивает: как это учение должно формировать веру, надежду, молитву и служение? Третья сильная сторона — каноническая широта. Куйвенховен не строит эсхатологию на нескольких изолированных местах из Даниила, 1 Фессалоникийцам и Откровения, а проводит читателя от Бытия, Авраама, Моисея, Давида, пророков и нового завета к Евангелиям, апостольской миссии и финальному видению нового Иерусалима. Наконец, книга ценна тем, что возвращает эсхатологии радость. В популярном воображении последние времена часто наполнены страхом; у Куйвенховена же страх суда не исчезает, но подчиняется более глубокой надежде: Христос грядет не для того, чтобы удовлетворить любопытство пророческих аналитиков, а чтобы завершить спасение, воскресить мертвых, обновить землю и привести Своих к пиру.

В то же время конструктивная критика необходима. Прежде всего, книга явно написана из реформатской амилленаристской перспективы, и хотя автор нередко справедлив к оппонентам, его изложение диспенсационализма временами может показаться слишком полемически заостренным. Он хорошо критикует популярную дарби-скофилдовскую систему, но не всегда достаточно подробно различает классический, пересмотренный и прогрессивный диспенсационализм, хотя в приложении и признает наличие такого пересмотра. Читатель, знакомый с более академическими версиями премилленаризма, может почувствовать, что часть аргументов направлена против наиболее уязвимых популярных форм, а не против лучших представителей альтернативной позиции. Кроме того, авторская христоцентрическая герменевтика обетований Израилю убедительна в рамках реформатского богословия завета, но она оставляет открытым вопрос о том, как именно следует богословски мыслить продолжающуюся идентичность еврейского народа после Христа, особенно в свете Римлянам 9–11. Куйвенховен, конечно, не игнорирует Израиль, но его стремление преодолеть раздвоение народа Божьего иногда делает недостаточно разработанной положительную доктрину о тайне Израиля в истории после пришествия Мессии. Также можно заметить, что тема суда, хотя и присутствует, местами уступает место теме обновления и пира; для пастырской книги это понятно, но академический читатель мог бы ожидать более обстоятельного разбора вечной погибели, природы наказания, соотношения Божьей любви и окончательного отвержения нечестивых. Наконец, апокалиптическая литература как жанр описана верно и живо, но книга не всегда вводит читателя в современные научные дискуссии об иудейской апокалиптике Второго храма, что могло бы углубить исторический фон некоторых аргументов.

Наибольшую пользу этот труд принесет пасторам, проповедникам и лидерам малых групп, которым приходится говорить о последних временах в общинах, уже насыщенных популярными схемами и тревожными ожиданиями. Книга поможет им проповедовать второе пришествие не как набор спорных диаграмм, а как благую весть о завершении Божьего дела. Она будет полезна студентам богословия, особенно тем, кто впервые сталкивается с различием премилленаризма, амилленаризма, постмилленаризма и диспенсационализма, потому что дает не сухую классификацию, а живой пример богословского рассуждения. Миряне, ищущие интеллектуально честного ответа на вопросы о «задержке» пришествия, тайном восхищении, судьбе Израиля, новой земле и воскресении тела, найдут здесь ясное и духовно зрелое изложение. Специалистам по истории Церкви книга, вероятно, покажется вводной, а не исчерпывающей, но даже для них она интересна как образец североамериканской реформатской реакции на популярный эсхатологический диспенсационализм конца XX века.

В итоге «День Господень» следует оценить как зрелую, цельную и пастырски значимую книгу, которая возвращает эсхатологии ее церковное достоинство. Ее можно не во всем принимать; с ней можно спорить по вопросам тысячелетия, Израиля, характера исполнения ветхозаветных обетований и деталей апокалиптической герменевтики. Но трудно не признать, что Куйвенховен делает именно то, что богословская книга о конце времен обязана делать: он направляет взгляд не на антихриста, не на календарь, не на геополитику, не на сенсационные признаки, а на Христа, Который уже пришел, ныне присутствует со Своими Духом и грядет во славе. Его эсхатология не уводит Церковь из мира, но возвращает ее к миссии; не порождает парализующий страх, но учит бодрствовать; не отменяет творение, но ожидает его освобождения; не презирает историю, но видит в ней время Божьего терпения. Поэтому центральное впечатление от книги можно выразить словами самого автора: «Мы живем в промежутке между двумя пришествиями; ныне время нашего служения, день благодати». Именно это соединение надежды, труда, терпения и радости делает труд Куйвенховена ценным для богословского клуба и для всякого читателя, который хочет научиться ожидать день Господень не с любопытством зрителя, а с верностью ученика.