Книга Ирины Левиной и Дмитрия Володихина появилась в 2016 году в Малой серии «Жизни замечательных людей», и сам этот факт заключает в себе своеобразный парадокс. Серия, созданная для биографий, на сей раз обращается к героям, о жизни которых, по признанию самих авторов, достоверно не известно почти ничего. Поводом к написанию книги стал всплеск общественного интереса к муромским святым после того, как в 2008 году день их памяти был объявлен государственным Днем семьи, любви и верности. Авторы с первых страниц честно предупреждают читателя: 95, если не 99 процентов сведений о Петре и Февронии приходится брать из произведения отчасти агиографического, отчасти просто художественного, и место муромской четы в русской истории можно сравнить с местом короля Артура в истории английской. Отсюда и главная проблема книги: как говорить о святых, чья историческая реальность «тонет в непроглядном тумане», не впадая ни в скептическое отрицание, ни в благочестивое сочинительство. Метод, избранный авторами, можно назвать методом «расчистки», который они сами сравнивают с очищением потемневшего от времени лика на иконе: строгое изучение «Повести о Петре и Февронии Муромских» с целью отделить исторически достоверное от символов, литературного этикета русского средневековья и творческой фантазии агиографа. Книга, таким образом, представляет собой не биографию в привычном смысле, а историко-филологическое и богословское исследование одного литературного памятника и стоящей за ним традиции почитания.
Вступительный очерк «Высокая тайна Древней Руси» задает тон всему повествованию. Авторы напоминают, что почитание Петра и Февронии существовало уже во второй половине XV века, скорее всего, в пределах Рязанской земли и самого Мурома, а общерусскими святыми они стали благодаря собору 1547 года, созванному митрополитом Макарием, когда Церковь установила праздновать их память «по всем градом великого царства Российского». Тогда же, в середине XVI века, появилась и «Повесть», которой, по выражению авторов, зачитывалась вся Русь. Важнейшая мысль вступления состоит в призыве к трезвению. Авторы пишут: «Христианство предполагает твердость духа. Шатость ума ничего доброго в себе не несет». Они отвергают скептическое представление, будто святые вовсе не существовали, указывая, что большая историческая область не стала бы веками почитать чьи-то случайные останки, но одновременно предостерегают от желания видеть «очевидное, подкрепленное фактами знание там, где нет никаких фактов». Завершается вступление размышлением о христианском идеале любви, подкрепленным цитатой из Первого послания к Коринфянам, и надеждой, что образ муромских супругов станет «реставрацией нормы» на фоне опошлившегося представления о любви.
Первая глава представляет собой подробный пересказ «Повести», снабженный комментариями. Авторы подчеркивают, что ее сюжет очень необычен для русского средневековья: в нем мало сходства с традиционным житием и много общего с приключенческим романом – битва с чудовищем, романтическая любовь, падение и взлет героев. Читатель последовательно проходит все перипетии: к жене муромского князя Павла по наущению дьявола прилетает для блуда змей, принимающий облик ее мужа; хитростью княгиня выведывает у него тайну его смерти – «от Петрова плеча и от Агрикова меча»; младший брат князя Петр находит чудесный меч и убивает змея, но от его крови покрывается струпьями; излечить его берется мудрая дева Феврония из рязанского селения Ласково, дочь древолаза-бортника, с условием, что князь возьмет ее в жены. Пересказаны знаменитые загадки Февронии, с которыми она встречает княжеского слугу: «Плохо, когда дом без ушей, а горница без очей!»; повторное заболевание Петра, нарушившего обещание; свадьба; ропот бояр, не желающих видеть простолюдинку княгиней; эпизод с крошками, которые в руке Февронии превращаются в ладан и фимиам; изгнание четы из Мурома, когда Феврония, получив позволение взять с собой самое дорогое, отвечает боярам: «Ничего иного не прошу, только супруга моего, князя Петра!». Следуют чудеса в пути, возвращение по мольбе раскаявшихся муромчан, мирное правление, монашеский постриг под именами Давида и Евфросинии и, наконец, кончина в один день и час, после которой тела супругов, вопреки воле людей, дважды чудесно оказываются в общем каменном гробе. Глава завершается авторским размышлением о христианском браке, где противопоставляется светская семья, построенная на удовлетворении потребностей и статьях семейного права, и семья христианская, которая, по словам авторов, «воздвигает между двумя людьми общую вселенную с небесным Отцом в зените».
Во второй главе авторы обращаются к загадке авторства. Они напоминают, что «Повесть» получила в XVI веке фантастическую популярность: в середине XX века исследователям было известно около 120 ее списков, а В. Ф. Ржига еще в 1920-х годах говорил о 150 списках; самый ранний твердо датированный относится к 1564 году. Авторы прослеживают историю атрибуции – от архиепископа Филарета (Гумилевского) и В. О. Ключевского, связывавших текст с составителями канонов святым, до утвердившегося в науке мнения, что автором был Ермолай-Еразм, он же Ермолай Прегрешный, книжник круга митрополита Макария. О нем известно немногое: он, по-видимому, был связан с Псковом, где находился в 1546 году, позднее переехал в Москву и получил место дворцового протопопа, а затем принял монашество с именем Еразм. Авторы рассказывают о его трактате «Благохотящим царям правительница», обращенном к Ивану IV, где книжник выдвигал программу реформ, печалился о разорении крестьянства и проповедовал христианскую любовь. Любопытна приведенная в книге деталь: работа Ермолая, по-видимому, не понравилась митрополиту Макарию, и в Великие Четьи Минеи «Повесть о Петре и Февронии» не вошла. Главный вывод главы состоит в том, что Ермолай-Еразм обладал колоссальным литературным талантом, смело экспериментировал с жанрами и избегал «плетения словес», а писать о святых столь вольно и поучать самого царя он мог лишь под покровительством могущественной персоны, так что «Повесть», по мнению авторов, с очень высокой долей вероятности была рассчитана на чтение самим Иваном Васильевичем.
Третья глава – самая «историческая» в книге – посвящена вопросу о прототипе князя Петра. Авторы подробно излагают традиционную версию, восходящую к Н. М. Карамзину и поддержанную многими историками и церковными писателями, согласно которой Петром был муромский князь Давыд Юрьевич, правивший с начала XIII века и скончавшийся в 1228 году в схиме. Они показывают, что связь эта опирается прежде всего на «Степенную книгу», которая могла испытать влияние самой «Повести», и что летописи не дают прямых подтверждений. Рассматривается и версия, относящая Петра к XIV веку и связывающая его с полулегендарным предком дворян Овцыных; авторы указывают, что родословие Овцыных составлено поздно, возможно, уже после канонизации 1547 года, и род мог приписать себе святую родню ради повышения своей чести. Третья версия связывает Петра с князем Ростиславом Ярославичем, правившим Муромом в середине XII века после братьев Юрия и Святослава. Наконец, авторы допускают, что у князя Петра нет одного прототипа и под пером книжника слились воспоминания о нескольких князьях муромского дома. Глава завершается характерным для всей книги сочетанием научной осторожности и церковного исповедания: авторы твердо заявляют, что Петр и Феврония – исторические личности, ибо древнее почитание их мощей невозможно объяснить иначе, но призывают «к одной древней христианской добродетели: трезвению», то есть к отказу выдавать мнение за твердое знание.
Четвертая глава рассматривает образ Петра как «праведного воина». Авторы начинают с эволюции представлений о святости в Древней Руси: от благоверных князей домонгольского времени к преподобным XIV–XVI веков и затем к юродивым. В «Повести» эти слои наложились друг на друга: Петр и Феврония – князья, в конце жизни принявшие постриг и почитаемые как преподобные, а в народной памяти Феврония сохранилась даже как блаженная. Центральная часть главы – разбор змееборчества как образа духовной брани. Победа над змеем одержана Крестом, затем поле боя сужается до тела князя, пораженного струпьями, а затем переносится в его душу. Особенно глубоким представляется толкование повторной болезни: единственный оставшийся струп, по мысли авторов, есть грех гордыни, от которого «быстро плодятся новые струпья-грехи», а омовение в бане простолюдинов и женитьба на дочери древолаза становятся актом смирения. Авторы признают, что Петр далек от идеала совершенного правителя и воина, но отвечают на это словами апостола Павла о том, что сила Божья совершается в немощи, и заключают, что князь-змееборец – не столько боец с чудовищами, сколько праведный христианин, в немощи своей прибегающий к Богу.
Пятая глава посвящена одной из самых загадочных деталей «Повести» – Агрикову мечу, который Петр обретает в алтарной стене храма. Авторы рассматривают несколько версий происхождения имени: связь со словом, обозначающим землю, и, соответственно, понимание меча как родового символа или силы земледельческого народа; возможную отсылку к римскому полководцу Гнею Агриколе; наконец, связь с героем византийского эпоса Дигенисом Акритом, известным на Руси как Девгений, прославленным змееборцем. Последнюю версию авторы считают наиболее вероятной, поскольку история Девгения была порождена православным миром и хорошо известна русским книжникам. Итог главы выражен в афористической формуле: «Агриков», или «Акритов», клинок – это меч веры, обращенный против исчадий ада, «не металл заостренный, но заостренный дух».
Шестая глава обращена к образу Февронии. Авторы спорят с исследователями, видевшими в ней кудесницу или вещую деву, и показывают, что ее мудрость в «Повести» – это мудрость христианская, дар Божий. Они разбирают параллели с житием равноапостольной княгини Ольги, которую проложное житие также называет мудрой и в житии которой есть сходный эпизод «испытания на воде», а также с житием Евстафия Плакиды. Первое появление Февронии за ткацким станком, по мнению авторов, отсылает к образу Богородицы, носительницей добродетелей Которой она является. Разобраны и малые чудеса княгини, например превращение срубленных поваром деревцев в большие деревья на берегу реки во время изгнания: эти чудеса совершаются в тот момент, когда Петр сомневается в Февронии и в избранном пути, и служат его укреплению. Итог главы: Феврония предстает в «Повести» как духовно умудренный человек и Божья избранница, врачующая пороки князя и укрепляющая его дух.
Седьмая глава, на наш взгляд, является богословским центром книги. Авторы показывают, что «Повесть» насыщена скрытыми слоями восточнохристианской символики, которые начитанные современники «щелкали как орешки», и выделяют сквозные мотивы, отвечающие на главный вопрос христианина: «Как спастись?» Ключом к ним, вслед за итальянским славистом Р. Пиккио, авторы считают завершение предисловия «Повести» с цитатой из Послания к Галатам: «Елицы во Христа крестишася, во Христа облекошася». Через разбор чина крещения, богоявленских канонов, образа «бани пакибытия» и жития Евстафия Плакиды авторы приходят к выводу, что исцеление Петра в бане есть аллегория крещения, а вся история супругов – путь крещеного христианина через брань с дьяволом к спасению. Феврония уподоблена мудрым девам из евангельской притчи, наполнившим светильники елеем. Глава завершается выводом, что «Повесть» – это «напутствие в самом прямом значении этого слова», а святая чета – путники, благополучно прошедшие трудную дорогу до конца.
Восьмая глава переносит разговор в политическую плоскость. Авторы полемизируют с М. О. Скрипилем, видевшим в «Повести» манифест удельной старины против московской централизации, и считают эту теорию слабой. Зато они развивают мысль, что исторический каркас «Повести» скован «молотами двух времен» – удельной муромской старины и московской державной современности, а муромские бояре отчасти представляют собой переодетых московских вельмож середины XVI века. Авторы сопоставляют «Повесть» с «боярским царством» 1530–1540-х годов и с предопричным кризисом 1560-х, замечая, что у Ивана IV появилась своя «Феврония» – вторая жена, царица Мария Темрюковна, чужачка для московской знати. Они напоминают, как в декабре 1564 года царь покинул Москву и уехал в Александровскую слободу, сложив с себя знаки власти и обвиняя вельмож в ненависти к своей семье, – и усматривают в этом возможную перекличку с изгнанием Петра и Февронии из Мурома. Отсюда смелый вывод о том, что литературный талант Ермолая-Еразма мог повлиять на один из главных поворотов русской политики XVI века. Впрочем, авторы честно признают, что источник не позволяет твердо определить, какой период отпечатался в антибоярской направленности «Повести», и считают обе гипотезы равновероятными.
Девятая глава посвящена посмертному почитанию святых. Авторы начинают с объяснения православного учения о мощах, ссылаясь на праведного Алексия Мечева и на церковного историка Е. Е. Голубинского, подчеркивавших, что мощами издревле называли прежде всего кости, а не обязательно нетленные тела. Затем прослеживается судьба мощей Петра и Февронии: канонизация 1547 года, перенесение в новый Богородице-Рождественский собор Мурома при Иване IV, изъятие мощей в музей в 1921 году, разрушение собора, возвращение мощей Церкви в 1989 году и их перенесение 19 сентября 1992 года в Свято-Троицкий монастырь Мурома, первый городской крестный ход за семьдесят лет. Авторы рассказывают, что в 1992 году городские власти Мурома совместили День города с днем памяти святых, а в 2008 году этот день стал общероссийским праздником. Завершается глава резкой полемикой с представлением о новом празднике как о «русском ответе дню святого Валентина»: авторы утверждают, что эти праздники принадлежат разным реальностям, и описывают паломников, которые приходят к мощам просить о добром женихе, мире в супружестве, о ребенке. Книгу дополняют иллюстрации, фрагменты сочинений Ермолая-Еразма, хронологии жизни князей Давыда Юрьевича и Ростислава Ярославича, основные даты посмертной судьбы святых и список литературы.
Кому адресована эта книга? Прежде всего – широкому кругу православных читателей, для которых Петр и Феврония стали символом христианского брака, но которые знают о них лишь по пересказам и популярным брошюрам. Им книга даст и полный пересказ «Повести», и научный контекст, и богословское толкование. Не менее полезна она будет студентам-филологам и историкам, изучающим древнерусскую литературу: здесь собраны и критически рассмотрены основные научные мнения о «Повести» – от Карамзина и Ключевского до Скрипиля, Дмитриевой, Пиккио, Плюхановой и современных исследователей. Пастырям и служителям, занимающимся семейным служением и душепопечением, книга даст богатый материал для бесед о браке, верности, смирении и доверии между супругами; эпизод с крошками, например, авторы прямо толкуют как урок о том, что мужу и жене подобает любить друг друга и, любя, безусловно доверять, а не слушать басни о супруге из чужих уст. Евангельские христиане найдут в книге доступное введение в один из ключевых текстов русской религиозной культуры, без понимания которого трудно говорить с соотечественниками о семейных ценностях, а также повод к размышлению о том, как священная история превращается в предмет государственной политики.
Сильные стороны книги весьма значительны. Первая из них – интеллектуальная честность в отношении источников. Авторы не скрывают, что достоверных сведений о святых почти нет, и последовательно отделяют гипотезы от фактов; их призыв к трезвению и отказу от «подрумянивания» истории заслуживает самого высокого уважения, особенно на фоне обилия популярной литературы, где легенда выдается за документ. Вторая сильная сторона – широта эрудиции. Книга сочетает текстологию, генеалогию муромских князей, сравнительное литературоведение, литургическое богословие и политическую историю Московского царства, причем все эти линии подчинены одной задаче – понять «Повесть». Третья сильная сторона – глубокое богословское прочтение текста. Толкование струпьев как греха гордыни, исцеления в бане как образа крещения, мудрости Февронии как дара Божия, а всей истории как пути христианина ко спасению возвращает «Повести» ее духовное измерение, которое часто теряется в фольклористических и политологических трактовках. Четвертая сильная сторона – живой, образный язык. Авторы умеют писать увлекательно, с иронией и точными сравнениями, будь то сравнение Петра и Февронии с королем Артуром, «Повести» – с храмом, построенным на фундаменте старого, или ее читателей – с участниками интеллектуальной игры в отгадывание цитат. Наконец, ценны приложения: фрагменты сочинений Ермолая-Еразма позволяют читателю самому прикоснуться к его слогу и мысли.
Вместе с тем книга вызывает и ряд критических замечаний. Первое касается некоторой внутренней противоречивости авторского метода. Авторы последовательно призывают к трезвению и осторожности в выводах о реальных Петре и Февронии, но одновременно категорически утверждают, что святые «безусловно существовали» и что «святость их неоспорима», ибо духовенство не стало бы почитать неизвестно чьи останки. Этот аргумент, при всем уважении к церковной традиции, не является историческим: средневековая Церковь, как хорошо известно, нередко почитала мощи, подлинность которых позднее ставилась под сомнение. Историк может признать древность почитания как факт, но вывод о святости лиц лежит в области веры, а не науки. Авторы, конечно, имеют право на исповедание своей веры, однако смешение двух регистров – научного и исповедального – иногда затрудняет понимание того, где кончается исследование и начинается проповедь.
Второе замечание связано с политической главой. Сопоставление «Повести» с кризисом 1564 года и с образом царицы Марии Темрюковны интересно, но остается гипотезой, построенной на сходстве мотивов, а не на прямых свидетельствах. Авторы сами признают, что источник не позволяет сделать твердый вывод, однако эмоциональное восклицание «Ай да Ермолай! Ай да Еразм!» и тезис о влиянии книжника на один из главных поворотов русской политики звучат увереннее, чем позволяют данные. Кроме того, если «Повесть» действительно была связана с идеологией борьбы с «боярской крамолой», то стоило бы задуматься о том, как благочестивый текст о смирении и любви мог быть использован для оправдания опричного террора. Эта тема в книге не развита, а между тем она чрезвычайно важна для христианского осмысления отношений веры и власти.
Третье замечание касается богословской стороны и особенно ощутимо для евангельского читателя. Книга, естественно, написана в рамках православной традиции, и многие ее положения – почитание мощей, молитвенное обращение к святым с просьбами о семейных нуждах, уподобление Февронии Богородице как носительнице Ее добродетелей – вызовут у протестанта вопросы. Описание паломников, умоляющих святых: «Дайте нам капельку вашего совершенства!», подано в книге как трогательный образ народной веры, но с евангельской точки зрения оно ставит вопрос о единственном Посреднике между Богом и людьми и о том, что совершенство и благодать даруются верующим Христом, а не заимствуются у других праведников. Само название книги – «Совершенные супруги» – также требует богословской оговорки: авторы сами показывают, что Петр был подвержен гордыне и сомнениям, и именно в признании немощи и прибегании к Богу заключается его праведность. Евангельский читатель, вероятно, предпочел бы акцент не на совершенстве супругов, а на благодати, которая действует через несовершенных людей.
Вместе с тем седьмая глава, где авторы толкуют «Повесть» как рассказ о крещении и пути спасения, представляет собой как раз ту точку, где православное и евангельское прочтение могут встретиться. Цитата из Послания к Галатам о том, что крестившиеся во Христа во Христа облеклись, и мысль о том, что крещение есть лишь начало трудного пути, на котором христианину предстоит брань с грехом и дьяволом, вполне созвучны библейскому учению. Хотелось бы, однако, чтобы авторы яснее сказали, что источником победы над грехом является не только таинство, но и личная вера в Христа и действие Святого Духа, без которых «баня пакибытия» остается лишь обрядом. В книге эта тема присутствует лишь косвенно – в толковании смирения Петра и мудрости Февронии как дара Божия.
Четвертое замечание касается полемики вокруг праздника 8 июля. Авторы резко противопоставляют его «Валентинову дню», называя последний профессиональным праздником торговцев сувенирами и романтизацией блудного действия. Такая оценка может найти отклик у многих христиан, однако она несколько упрощает картину. Авторы не задаются вопросом о том, насколько сам государственный праздник, учрежденный указом и отмечаемый концертами, отвечает духу «Повести» и не превращает ли он святых в политический символ «традиционных ценностей». Между тем этот вопрос вполне вписывается в их собственный метод: если «Повесть» XVI века, по их мнению, отражала политическую борьбу своей эпохи, то естественно было бы спросить, какие политические смыслы вкладываются в образ муромских святых сегодня. Евангельский читатель, хорошо помнящий, как государство использовало религию в своих целях, отметит отсутствие этой рефлексии.
Пятое замечание – композиционное. Книга построена как цикл очерков, каждый из которых разбирает один аспект «Повести», и это приводит к повторам: пересказ одних и тех же эпизодов, ссылки на одни и те же мнения исследователей встречаются в разных главах. Обилие ссылок на научную литературу, вынесенных в примечания, делает книгу ценной для специалиста, но может утомить рядового читателя, на которого рассчитана Малая серия ЖЗЛ. Наконец, жанр книги не вполне соответствует серии: это не биография, а исследование литературного памятника, и читатель, ожидающий жизнеописания, может испытать разочарование, хотя авторы и предупреждают о невозможности такого жизнеописания с первых страниц.
Все эти замечания не отменяют главного. Книга Ирины Левиной и Дмитрия Володихина – добросовестное, умное и вдохновенное исследование одного из самых прекрасных произведений древнерусской литературы и той традиции почитания, которая выросла вокруг него. Авторам удалось соединить научную строгость с благоговением, показать сложность и красоту «Повести», раскрыть ее богословский смысл и при этом не скрыть пробелов в наших знаниях. Особую ценность книге придает ее основной нравственный пафос: христианский брак рассматривается не как социальный договор и не как романтическое приключение, а как путь к Богу, который супруги проходят вместе, поддерживая друг друга в немощах, прощая и доверяя. Для евангельского читателя эта книга может стать не только источником знаний о русской культуре, но и поводом к размышлению о том, как мы сами понимаем брак, верность и святость. Главный урок, который авторы извлекают из «Повести», – что победа над гордыней, смирение, верность данному слову и любовь, готовая отказаться от всего ради любимого, суть плоды благодати, а не человеческого совершенства, – близок каждому христианину независимо от конфессии.
Стоит добавить, что книга может быть полезна и в практическом служении. Пастыри и руководители семейных служений найдут в «Повести», прочитанной глазами Левиной и Володихина, множество сюжетов для бесед с супружескими парами: об опасности гордыни, мешающей принять другого человека; о том, как муж может опираться на мудрость жены, не теряя своего достоинства; о верности в изгнании и бедности; о необходимости доверять супругу и не слушать сплетни; о совместном старении и подготовке к смерти. Ответ Февронии боярам, просившей отпустить с ней только мужа, может стать прекрасной иллюстрацией к библейскому учению о том, что брачный союз выше богатства и положения. Учителя воскресных школ и преподаватели библейских колледжей смогут использовать книгу как пример того, как читать древний религиозный текст, различая в нем историю, символ и богословие. Таким образом, при всех оговорках, книга заслуживает внимания и уважения как серьезный вклад в осмысление одного из ключевых образов русской христианской культуры.
Наконец, нельзя не отметить важность самого призыва к трезвению, который звучит на страницах книги. В эпоху, когда религиозные символы легко превращаются в предметы массовой культуры и политической риторики, а благочестивые легенды тиражируются без всякой проверки, позиция авторов, настаивающих на том, что «расшифровка» судеб святых «не терпит подрумянивания», представляется особенно ценной. Этот урок применим не только к православной агиографии, но и к любой христианской традиции, где существует соблазн приукрашивать историю ради назидания. Истина не нуждается в вымысле, и подлинное благочестие начинается с честности перед Богом и перед фактами. Книга Левиной и Володихина, пусть и не всегда последовательно, следует этому принципу, и в этом ее непреходящая ценность для каждого читателя, ищущего в прошлом не мифа, а правды.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!