Лихошерстов - Слово в защиту Филипа Янси

Слово в защиту Филипа Янси или донатист и неопелагеанин Роман Савочка, которого я не знал…

С недавнего времени чем больше я узнаю о «святости» некоторых евангельских «пророков-исповедников» (с рассказов самого Р. Савочки), тем больше мне хочется быть протестантом реформаторской традиции. И причин для этого великое множество. Начать хотя бы с того, что наше христианское сообщество — это единственная армия на земле, которая самым безжалостным образом добивает своих раненых. Причём делает это не по ошибке и не в горячке, а с холодной публичностью, с циничным расчётом и с ощущением полной моральной правоты (так, как рашисты под Покровском добивают свою облажавшуюся солдатню или обнуляют тех, кто решает сдаться или отказывается идти в штурмы). Раненый брат или сестра — будь то человек, переживший кризис веры, сомнение, падение или сложный жизненный период — воспринимается не как объект пастырской заботы, а как угроза «чистоте рядов».

История с блогером Романом Савочкой и его реакцией на Филиппа Янси лишь высвечивает эту системную проблему. «Мы должны жёстко реагировать на это всё, —резюмирует этот блогер по «около-всяческим» христианским вопросам в своей программе на Ютуб от 7 января 2026 г. — Мы должны выбросить все книги. Никогда не слушать певцов, которые упали… Не смотреть в Ютубе, не читать, отписаться». Теперь у Евангельской Церкви появился четкий ориентир, и с приходом в наши ряды знающего «специалиста-выбрасывателя» нам нужно начать не просто с книг Филиппа Янси, а прямо с апостольских посланий! Ведь это просто ужас, как сказал бы Роман. Апостол Павел позволяет себе цитировать целый ряд нечестивых языческих писателей, блудников и извращенцев, выражения которых стали частью нашего Нового Завета. Так, в первом послании к Коринфянам 15:33 Павел цитирует греческого комедиографа Менандра (342–291 до н.э.), который в своей комедии «Таис» задолго до Павла сказал: «Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы» (греч.: “Φθείρουσιν ἤθη χρήσθ᾽ ὁμιλίαι κακαί”)[1].

В Деяниях апостолов 17:28 Павел ссылается на поэта III в. до н.э. Арата из Сол: «как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: мы его и род» (Aratus, Phaenomena, line 5)[2]. В Послании к Титу 1:12 апостол Павел, опять же совершенно не боясь гнева Романа Савочки и его сторонников, цитирует языческого поэта и провидца VI в. до н.э. Эпименида Кносского (Epimenides: Fragmenta) из его поэмы «Критские вещи» (Cretica): «Критяне всегда лжецы, злые звери, утробы ленивые» (греч.: Κρῆτες ἀεὶ ψεῦσται, κακὰ θηρία, γαστέρες ἀργαί)[3]. Во 2-м Послании к Фессалоникийцам 3:10 фразу «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» многие исследователи Нового Завета относят к Гесиоду, который в своем произведении «Труды и дни» учил о том, что «Боги и люди по праву не любят праздных[4]. Помимо прямых цитат Павел употребляет философские реминисценции (заимствования таких языческих идей, как естественный закон в Рим. 2:12-16 или самодостаточность), которые в дальнейшем будут определять христианское богословие на века. Так, в послании к Филиппийцам 4:11 «Я научился быть довольным тем, что у меня есть» Павел применяет по отношению к себе ключевой термин киническо-стоической философии Диогена и Эпиктета “Αὐτάρκεια” (самодостаточность)[5].

Таким образом, в однобоко-невежественном подходе Романа Савочки отсутствует базовое богословское понимание того, что вся истина — это Божья истина[6]. Бог открывает Себя через творение и совесть, что доступно всем людям: «Ибо, что можно знать о Боге, явно для них, потому что Бог явил им. Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы» (Рим. 1:19–20). Это объясняет наличие истинных знаний (в философии, этике, науке) у нехристианских народов и авторов. Все частичные истины, найденные в культуре, должны быть очищены, переосмыслены и включены в целостное христианское мировоззрение, центром которого является Христос (Кол. 2:3). Задача христианина — «испытывать, что благоугодно Богу» (Рим. 12:2), отделяя истинное от ложного и «всякую мысль пленяя в послушание Христу» (2 Кор. 10:5). Пример апостола Павла — прямое доказательство правоты этого принципа. Павел цитирует языческих писателей и поэтов (Менандра, Арата, Эпименида, Гесиода, Эпиктета), признавая, что даже в их творениях есть частицы истины, которые можно использовать для свидетельства об Истине абсолютной — о Христе.

Теперь что касается Филиппа Янси: он не просто далекий для нас языческий философ, а известный христианский автор, чьи книги и тексты рождались из боли, вопросов и попыток честно говорить о благодати, страдании и несовершенстве церкви. Однако вместо диалога, попытки понять произошедшее, взвешенной критики или признания сложности человеческого пути звучит приговор: «Вернуться в служение он уже не сможет. Никогда». Это не пастырский вывод — это экскоммуникация без суда, без процесса и без надежды на исцеление. Дитрих Бонхёффер писал об этом так: «Тот, кто не способен носить немощь брата, уже разорвал общение со Христом»[7]. Призыв выбросить или сжечь книги — особенно тревожный симптом. Он отсылает не к христианской традиции, а к логике идеологической чистки: если мысль причиняет дискомфорт, её нужно уничтожить. Но христианство родилось не из стерильной ортодоксии, а из креста — места, где Бог солидаризировался с человеческой слабостью, сомнением и даже криком: «Боже Мой, почему Ты Меня оставил?». Сжигать книги — значит бояться вопросов. Бояться вопросов — значит бояться правды. А страх и благодать несовместимы.

Самое трагичное здесь в том, что подобная жестокость часто подаётся как ревность по Богу. Однако Христос был безжалостен не к сломленным грешникам, а к самодовольным фарисеям (таким как сам Р. Савочка сейчас). Он не ломал тростник надломленный и не гасил льна едва курящего — но именно это регулярно делает церковная элита, когда превращает дисциплину в расправу, а верность истине — в отказ от сострадания.

Так формируется церковь, в которой безопасно быть только «успешным», «правильным», «святым», и «безошибочным». Все остальные — раненые грехом, сомневающиеся, уставшие — понимают негласное правило: здесь тебя не будут лечить, здесь тебя добьют. Церковный идеал в понимании Р. Савочки — это отель для святых, а не больница для грешников. Но именно в этот момент христианское сообщество и перестаёт быть полевым госпиталем, о котором говорил папа Франциск, и становится трибуналом. Карл Барт очень мудро подметил по этому поводу, что «Церковь теряет право говорить о благодати, когда отказывает в ней падшим»[8].

Вопрос, который встаёт не перед Янси и не перед Савочкой, а перед всеми нами, звучит так: узнают ли в нас учениках Христа Того, Кто ел с мытарями и грешниками, защищал падших и возвращал тех, кого уже списали? Или мы всё больше становимся армией, которая боится собственных раненых больше, чем врага?

Пелагианский призыв Р. Савочки не слушать блудников абсурден своей антискриптуральностью. Давид совершил прелюбодеяние с Вирсавией, отдал приказ на убийство её мужа, а по отношению к самой Вирсавии он фактически выступал в роли насильника. Однако псалмы, написанные после покаяния (в том числе знаменитый 50 псалом), это часть нашего священного канона.

Августин Аврелий (354–430 н. э.) — один из величайших отцов Церкви, чьё богословие благодати сформировалось не в отвлечённой теории, а в драме личной борьбы с грехом. В книге «Исповеди» он открыто свидетельствует о своём 15-летнем внебрачном сожительстве с наложницей и внутреннем рабстве греха, не скрывая глубины своей немощи: «Я взял себе женщину не по закону брака, но по похоти…» (Confessiones, IV–VI), и признаётся, что разрыв с ней «изранил его сердце» (Confessiones, VI, 15). Кульминацией этого честного самораскрытия становится его знаменитая молитва Богу: «Даруй мне целомудрие и воздержание, но не теперь» (Confessiones, VIII, 7), которая обнажает трагическое раздвоение воли верующего, но падшего человека. Когда мать Августина, Моника, настояла на разрыве ради будущего «приличного» брака, он отпустил наложницу с сыном Адеодатом, однако же признался, что не смог хранить целомудрие и вскоре вступил в новую греховную связь: «Я не мог терпеть без женщины… и раб привычки вёл меня за собой» (Confessiones, VI, 12).

Августин не оправдывает свой блуд, не романтизирует его и не скрывает, что это был грех. Но именно эта честность становится основанием его богословия благодати. Он живой контраргумент пелагианской и донатистской идее «чистых служителей» Романа Савочки, как условия действия Бога. Поэтому, когда он позже борется с донатизмом и пелагианством, он говорит не теоретически, а из личного опыта падшего, но спасаемого человека. В результате этой борьбы Августин (а впоследствии Отцы Церкви и Реформаторы) утвердил то, во что верит сейчас вся Вселенская Церковь — святость Церкви и действенность благодати не зависят от нравственной безупречности служителей, ибо, по его словам, «Бог венчает в нас не заслуги, а дары Свои» (Epistula 194), а значит таинства и благословение действуют «не по достоинству человека, но по силе Божьей благодати».

Следуя заветам великого анабаптиста Романа Савочки, блудника Августина Аврелия так же, как и Филиппа Янси следует изгнать из клуба христианских писателей, а его книги сжечь или выбросить. Однако сегодня уже не миллионы, а миллиарды христиан по всему миру читают Августина, находя в его работах утешение от Бога и ободрение в своей личной борьбе с грехом. И если когда-то Филип Янси напишет книгу о своём непростом пути покаяния и публичного исповедания греха, я с благодарным вниманием прочту этот труд. Здесь трудно не проводить параллели между гневом старшего сына из притчи Христа о блудном сыне в 15 главе Евангелия от Луки и отношением самого Р. Савочки к Ф. Янси. Этот старший сын, как и Р. Савочка, всегда «был на поле» (Лк.15;25), всегда был в заботах о доме Отца, и потому весь этот пир, эта радость обретения Отцом ушедшего в страну греха Ф. Янси, который «расточил имение своё с блудницами» (Лк.15:30), ему чужда и непонятна. Но именно этот пир, а не холодная правота старшего брата (Савочки), является сердцем Евангелия.

В Евангелии от Луки 7:39 мы читаем как “фарисей, пригласивший Его (Христа), сказал сам в себе: если бы Он был пророк, то знал бы, кто и какая женщина прикасается к Нему, ибо она грешница”. И тут же этому “святому” фарисею вторит непревзойденный обличитель братьев наших Роман Савочка: “Если бы Христос только знал, какой грешный христианский писатель прикасается к нему. Он целых восемь лет был в прелюбодеянии!” Однако абсолютным скандалом благодати в этой притчи является не просто прощение Отца, а полное восстановление блудного сына в своём прежнем статусе: “А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги (Лк. 15:22). В библейской традиции перстень был не просто украшением, а знаком принадлежности к семье, печатью с фамильным гербом. (Вспомним историю Иосифа в Египте (Быт. 41:42): фараон дал ему перстень со своей руки, что означало передачу власти). Передача перстня в переводе на современный язык означала бы передачу доступа к личному счету отца в банке, к возможности распоряжаться его имуществом, и к управлению его бизнесом. И это после того, как блудный сын доказал всему миру то, что он не достоин ни Его любви, ни Его принятия, ни Его доверия. Однако если бы нас судили такие как Савочка, нам всем пришлось бы погибнуть.

В романе Ф. Достоевского «Униженные и Оскорбленные» (1861 г.) повествуется о том, как Николай Сергеевич Ихменев, благородный и гордый помещик, проклял свою дочь Наташу за то, что она сбежала из дому с его обидчиком — сыном князя Валковского, Алёшей. Ихменев считает этот поступок величайшим позором для семьи. Однажды Ихменева с женой навещает друг семьи Иван Петрович, который становится случайным свидетелем крайне драматичной сцены, когда после очередного разговоре о Наташе старик Ихменев впадает в ярость, но затем, перебирая бумаги, он что-то нечаянно роняет на пол.

«В нетерпении он рванул из кармана все, что захватил в нем рукой, — пишет Ф. Достоевский, — и вдруг – что-то звонко и тяжело упало на стол... Анна Андреевна вскрикнула. Это был потерянный медальон. Я едва верил глазам своим. Кровь бросилась в голову старика и залила его щеки; он вздрогнул. Анна Андреевна стояла, сложив руки, и с мольбою смотрела на него. Лицо ее просияло светлою, радостною надеждою. Эта краска в лице, это смущение старика перед нами... да, она не ошиблась, она понимала теперь, как пропал ее медальон!

Она поняла, что он нашел его, обрадовался своей находке и, может быть, дрожа от восторга, ревниво спрятал его у себя от всех глаз; что где-нибудь один, тихонько от всех, он с беспредельною любовью смотрел на личико своего возлюбленного дитяти, – смотрел и не мог насмотреться, что, может быть, он так же, как и бедная мать, запирался один от всех разговаривать со своей бесценной Наташей, выдумывать ее ответы, отвечать на них самому, а ночью, в мучительной тоске, с подавленными в груди рыданиями, ласкал и целовал милый образ и вместо проклятий призывал прощение и благословение на ту, которую не хотел видеть и проклинал перед всеми.

– Голубчик мой, так ты ее еще любишь! – вскричала Анна Андреевна, не удерживаясь более перед суровым отцом, за минуту проклинавшим ее Наташу.

Но лишь только он услышал ее крик, безумная ярость сверкнула в глазах его. Он схватил медальон, с силою бросил его на пол и с бешенством начал топтать ногою.

– Навеки, навеки будь проклята мною! – хрипел он, задыхаясь. – Навеки, навеки!

– Господи! – закричала старушка, – ее, ее! Мою Наташу! Ее личико... топчет ногами! Ногами!.. тиран! Бесчувственный, жестокосердый гордец!

Услышав вопль жены, безумный старик остановился в ужасе от того, что сделалось. Вдруг он схватил с полу медальон и бросился вон из комнаты, но, сделав два шага, упал на колена, уперся руками на стоявший перед ним диван и в изнеможении склонил свою голову.

Он рыдал как дитя, как женщина. Рыдания теснили грудь его, как будто хотели ее разорвать. Грозный старик в одну минуту стал слабее ребенка. О, теперь уж он не мог проклинать; он уже не стыдился никого из нас и, в судорожном порыве любви, опять покрывал, при нас, бесчисленными поцелуями портрет, который за минуту назад топтал ногами. Казалось, вся нежность, вся любовь его к дочери, так долго в нем сдержанная, стремилась теперь вырваться наружу с неудержимою силою и силою порыва разбивала все существо его.

– Прости, прости ее! – восклицала, рыдая, Анна Андреевна, склонившись над ним и обнимая его. – Вороти ее в родительский дом, голубчик, и сам Бог на страшном суде своем зачтет тебе твое смирение и милосердие!..»[9]

Ихменев пытается сделать вид, что уронил медальон дочери случайно и не придаёт ему значения, но его выдаёт сильнейшее волнение и даже слёзы, которые он яростно смахивает. Он грубо кричит на жену, которая целует портрет и плачет. В конце концов, он с нежностью, которую не может скрыть, смотрит на портрет и уходит...

Эта непроизвольно открывшаяся нам правда сердца — самый сильный момент повествования, показывающий, что проклятие и гнев Ихменева — лишь тонкая напускная обида, под которой бушует невыносимая тоска и любовь отца к убежавшей дочери. Его рука, выронившая медальон, выдаёт его настоящие чувства против его воли. Этот детский портрет Наташеньки — некий символ, того, кем она была для него: невинной, любимой дочерью. Упавший медальон противоречит образу «падшей» женщины, который он сейчас пытается в неё вложить. Эта борьба между гордостью, нанесённой обидой и жаждой справедливости — и слепой, всепрощающей отцовской любовью будет мучить его на протяжении всего романа. Сцена, свидетелем которой становится Иван Петрович, становится первой трещинкой благодати, первым лучиком милосердия, который в итоге, после долгих страданий, победит в его сердце.

Я много раз думал, перечитывая эту сцену, что если Божья любовь была бы не сильнее любви старика Ихменева, то христианство не имело бы смысла. Если нас по приходу в Церковь не ожидает ничего кроме проклятия моралистов типа Р. Савочки и сурового приговора Небесной канцелярии, то крест Христов воистину остаётся для нас лишь бесполезным юродством. Милосердие к падшим — это не сентиментальная жалость, а признание того факта, что наше освящение лишь начинается в момент покаяния, а отнюдь не заканчивается им. И здесь я выступаю как противник бичевания открыто раскаявшегося Филиппа Янси в то время, когда большинство служителей смотрят порнографию, а оставшиеся это успешно скрывают. Взгляд Романа Савочки на Филиппа Янси — это взгляд самодовольного блогера-фарисея, который радуется тому, что теперь ему будет о чем рассказать в своём эфире. Переживания Бога-Отца по отношению к Ф. Янси намного сложнее чувств старика Ихменева: там, несомненно, есть и глубокая скорбь об утрате Филиппом чистоты своего прообраза, и ненависть ко греху, который Ф. Янси допустил в свою жизнь, и сострадание к жертве — жене Ф. Янси, но там есть также и нежно-трепетная Отцовская любовь к своему оступившемуся сыну, любовь, которая стремится исцелить, восстановить и приблизить к Себе это дитя.

И потому эта история — не о Филиппе Янси и не о Романе Савочке. Она о том, какое христианство мы исповедуем на практике: Церковь благодати или Церковь отбора, Тело Христово или моральный трибунал? Апостол Павел не побоялся открытого конфликта с иудействующими христианами, которые считали обращённых язычников не вполне чистыми и потому недостойными полного принятия Богом Завета; Отцы Церкви не строили богословие на иллюзии «чистых служителей»; и сам Августин Аврелий пришёл к богословию благодати не из моральной безупречности, а через почти двадцатилетнюю трагическую борьбу с блудом, зависимостью и последующим прелюбодеянием, честно описанную им как опыт порабощённой воли. Христос ел с грешниками и возвращал тех, кого религиозное сознание уже списало; а Отец в притче о блудном сыне устраивает пир там, где богословская корректность требует приговора. Донатистско-пелагианская логика Савочки неизбежно ведёт к страху, цензуре и духовному насилию; Евангельская же логика — к покаянию, исцелению и восстановлению. И потому вопрос в финале должен звучать не как полемика, а как исповедание веры: верим ли мы в Бога, Который отсекает «нечистых», или в Отца, Который, ненавидя грех, всё же поднимает медальон, обнимает блудного сына и возвращает ему имя, дом и надежду?

2. Лжесвидетельство Романа Савочки о Филипе Янси как проявление авторитарной духовности, травмы стыда и искажения пророческого дискурса

(христианско-психологический и протестантский богословский анализ)

Мудрое пастырское предостережение старшего епископа Церкви христиан веры евангельской Украины Михаила Паночко о недопустимости излишнего благоговения перед людьми, именующими себя «пророками» и «сосудами», получает своё трагическое подтверждение в лжесвидетельстве неутомимого обличителя братьев наших — Романа Савочки. Для того, чтобы осознать масштабы лжесвидетельства Романа Савочки, для начала обратимся к фактам. 6 января 2026 г. в редакцию всемирно известного издания «Христианство Сегодня» христианский писатель Филип Янси (будучи одним из его редакторов) прислал электронное письмо, в котором заявил, что в течение восьми лет состоял в греховной связи с замужней женщиной, в связи с чем он собирается прекратить писать и выступать с речами. Никаких подробностей никто, кроме пострадавший семьи и семьи самого Ф. Янси, не знает, так как в этом же письме Ф. Янси ясно указывает «Я не буду делиться дальнейшим деталями из-за уважения к другой семье» («I will not share further details out of respect for the other family»)[10].

Однако уже на следующий день 7 января 2026 г. яркий представитель «духовного спецназа» Евангельских сил быстрого реагирования, блогер Роман Савочка выходит на YouTube с программой под названием «Блуд и извращение: Известный христианский писатель свалился. Филип Янси»[11]. Терминологически и богословски называть связь женатого мужчины с замужней женщиной «блудом» (греч. πορνεία — порнейя) было бы неверно. Блуд с канонической точки зрения — это плотская связь людей, не состоящих в браке. Однако в данном случае грех Ф. Янси состоит именно в прелюбодеянии (греч. μοιχεία — михия), ибо происходит посягательство на чужую семью, что делает грех двусоставным: плотским и социальным (кража чужого права). Эти детали действительно важны, поскольку ещё до начала самой программы изобличают такого «обличителя» как дилетанта в богословских вопросах.

Примечательно, что это уже не первый случай, когда блогер Р. Савочка позволяет себе либо по факту собственного невежества, либо по злому умыслу утверждать, например, что М. Лютер верил относительно причастия так же, как и католики, т.е. в полное пресуществление элементов причастия хлеба и вина в плоть и кровь Христа. На самом деле М. Лютер так не верил, поскольку придерживался богословской позиции о консубстанации (сосуществления), согласно которой Тело и Кровь Христа присутствуют в, с и над физическими элементами причастия, как раскаленное железо в огне[12]. Ни один образованный теолог не согласится в тождественности католической трансубстанции и лютеранской консубстанции. Зачем же тогда ты выставляешь себя теологом-экспертом и знатоком, будучи на деле прописным невеждою?

Для последующего предметного анализа и верификации высказываний блогера Р. Савочки обратимся к хронометражу его программы о падении Ф. Янси[13]. Это позволит детально по тайм-кодам проанализировать корректность цитирования, контекст и соответствие утверждений Р. Савочки имеющимся фактам:

·         01:22 — Р. Савочка: «Известный писатель Филип Янси снят со служения за прелюбодеяние, блуд и извращение»;

·         03:00 — Р. Савочка: «Янси поймали, что он изменял жене восемь лет»;

·         03:33 — Р. Савочка: «Восемь лет жил пока не поймали. Блудил, изменял. Поймали, начал говорить: «Вот я извиняюсь, я вас опозорил, ухожу со служения»

·         08:12 — Р. Савочка: «Они знаете за что плачут, за то, что их поймали. А если бы их не поймали, они бы ещё десять лет этим занимались. Слезы от того, что их поймали».

Излюбленный метод диавола заключается в том, чтобы смешивать наглую ложь с крупицами правды. И в содержании этих тайм-кодов мы видим, как от своего учителя здесь не отстаёт и сам Роман Савочка: целых шесть раз он применяет слово «поймали» к Филипу Янси, хотя никаких подтверждений этим лживым измышлениям Р. Савочки нет. Риторика жесткой религиозной расправы вынуждает этого блогера конструировать новую ложь — «Филип Янси снят со служения», а не ушёл сам добровольно. Более того, непревзойденный специалист по грязному белью Р. Савочка в подробностях «знает» какими именно «извращениями» занимался Филип Янси.

С точки зрения библейской этики и фундаментальной теологии, попытка «добить» упавшего брата ложью или искажением фактов является таким же тяжким преступлением перед Богом, как и сам грех, ставший поводом для обличения. В Книге Притчей (6:16-19) среди семи вещей, которые мерзостны пред Господом, «лжесвидетель, наговаривающий ложь» стоит в одном ряду с «руками, проливающими кровь невинную». Когда обличитель, подобно Р. Савочке, намеренно заменяет факт добровольного покаяния версией о «поимке» или приписывает человеку извращения, которых не было, он совершает грех духовного убийства. В этот момент он перестает быть орудием Божьего правосудия и становится «клеветником братий» (Отк.12:10), принимая на себя характер врага душ человеческих, чья цель не исцеление грешника, а его полное уничтожение через очернение репутации. Бог не принимает «жертву» ревности о святости, если она принесена на алтарь лжи, ибо невозможно защищать истину методами тьмы.

Поступая так, «пророк» сам подпадает под суд Божий, становясь клеветником, чья цель не исправление грешника, а его уничтожение и самовозвышение на фоне чужого падения. Теология в таких случаях однозначна: грех того, кто предает истину ради обличения, омерзителен Небу, ибо он превращает святой гнев в личную вендетту и манипуляцию. Если грех брата — это падение человека, то сознательная ложь обличителя — это сознательное служение духу клеветы, которое лишает его права называться служителем Божьим.

В протестантской традиции пророческое обличение никогда не отделялось от требования правдивости и смирения перед фактом. Мартин Лютер подчёркивал, что истина теряет свой духовный статус, если становится инструментом насилия над ближним: «Истина, сказанная без любви, становится ложью, даже если она формально верна»[14] (Martin Luther, Lectures on Galatians). Для Лютера принцип sola fide не отменял нравственной ответственности за слово. Напротив, оправдание верой исключает необходимость самоутверждения через обвинение другого, поскольку праведность больше не нуждается в защите посредством морального превосходства. Реформатор Жанн Кальвин связывал клевету и искажение фактов с гордыней, замаскированной под заботу о чистоте Церкви. В комментарии на Девятую заповедь он писал:

«Мы не имеем права защищать истину Божью средствами лжи, ибо ложь никогда не служит Богу, даже когда прикрывается Его именем»[15] (John Calvin, Institutes of the Christian Religion, II.8).

Таким образом, ложное обвинение, даже если оно произносится в религиозном контексте, рассматривается как прямое нарушение заповеди о любви к ближнему и богословского принципа святости Истины.

Дитрих Бонхёффер особенно жёстко критиковал религиозную ревность, не прошедшую крестоцентричную проверку. Он предупреждал о духовной опасности, когда обличение становится самоцелью:

«Ревность о Боге, не очищенная крестом, легко превращается в форму религиозной жестокости»[16] (Dietrich Bonhoeffer, Ethics).

Для Бонхёффера подлинное обличение всегда начинается с признания собственной вины перед Богом, а не с публичного разоблачения другого.

Карл Барт, реагируя на протестантский морализм XX века, подчёркивал, что подмена Евангелия системой нравственного контроля ведёт к духовному насилию:

«Где благодать перестаёт быть началом богословия, там мораль неизбежно становится идолом»[17] (Karl Barth, Church Dogmatics, IV/1).

В этом контексте обвинительная риторика, лишённая правдивости и милости, свидетельствует не о силе богословия, а о его глубинном искажении.

В Евангельской традиции Джон Стотт связывал свидетельство Церкви с этической ответственностью за слово:

«Христианин не имеет права искажать факты ради “правого дела”, потому что Бог истины не нуждается в нашей неправде»[18] (John Stott, The Contemporary Christian).

Д. Стотт подчёркивал, что потеря фактической честности разрушает само миссионерское свидетельство Церкви в мире.

Здесь особенно важно понять предпосылки и мотивы такого отношения Р. Савочки к Филипу Янси. Если принять во внимание тот факт, что Роман Савочка сформировался в традиционной церковной среде, где центральной фигурой духовного авторитета был «пророк-сосуд», обладающий правом публичного и бесконтрольного обличения, то данная экклезиальная модель имеет прямые психологические последствия. Христианские психологи неоднократно указывали на то, что подобная среда формирует не зрелую совесть, а “интериоризированный” внешний контроль, в котором истина отождествляется с силой и резкостью морального высказывания. Пол Турнье, например, подчёркивает в своей работе, что религиозное воспитание, построенное на страхе и безусловном подчинении духовному авторитету, ведёт к искажению личности:

«Совесть, сформированная без опыта милости, становится тиранической и разрушительной как по отношению к себе, так и к другим»[19] (Paul Tournier, The Person Reborn).

В такой системе духовная ценность человека определяется не подлинной духовной зрелостью, а степенью соответствия нормативному идеалу, когда само обличение перестаёт быть актом любви и превращается в способ подтверждения собственной праведности. Более того, систематическое использование жёсткого обличительного дискурса часто выполняет не столько пророческую, сколько защитную функцию. Дайан Лэнгберг, исследуя феномен духовного насилия, отмечает, что религиозный язык может становиться инструментом психологической самозащиты:

«Человек, чья идентичность сформирована в атмосфере стыда и страха, будет защищать эту систему, даже если она разрушает других, потому что в ней заключено его чувство безопасности»[20] (Diane Langberg, Redeeming Power).

В этом контексте резкие обвинения и категоричные суждения служат стабилизации внутреннего мира таких горе-обличителей, которые не выдерживают сложности, амбивалентности и богословской напряжённости. Истина редуцируется до бинарной схемы «чистый — нечистый», где любое инакомыслие воспринимается как угроза духовному порядку.

Как это проявилось в становлении личности Романа? Р. Савочка не просто наблюдал за «помазанным сосудом», он впитывал эту модель как единственно эффективный способ обладания духовной властью. В результате, когда он вырос, он перенял «инструментарий» своего мучителя (обличения, «встряски», публичный стыд), превратившись из жертвы в активного игрока-хищника. Роман усвоил, что духовность — это не диалог, а вертикальная директива, в которой убеждение о своём «помазании» дает право игнорировать границы другого человека. Психологически это проявляется в отсутствии эмпатии, заменённой некой «высшей целью» (борьбой за святость и чистоту рядов). В данной модели обличение — это не инструмент исправления, а способ подтверждения собственного статуса. Если я тебя обличаю, значит, я «выше» и «чище» тебя. В этом контексте Р. Савочка часто использует стиль, который можно определить как «лжепроницательность на грани манипуляции», которая проявляется в следующих поведенческих реакциях носителя:

1.      Триггерная коммуникация: Использование резких, шокирующих утверждений, чтобы вывести собеседника из равновесия. Это та самая «встряска», которую практиковал его «пророк-сосуд».

2.      Деконструкция личности: Попытка внушить человеку, что его внутреннее состояние ужасно, и только «пророк» (в данном случае Р. Савочка) видит правду.

3.      Публичность как инструмент: Как и в традиционной общине его детства, для Р. Савочки обличение эффективно только при свидетелях. Это создает «нужное» социальное давление и закрепляет иерархию психологического насильника.

4.      «Помазанный сосуд» 2.0:  В лице Р. Савочки ми видим того же «пророка из деревни», который просто переехал в YouTube. Методы остались те же (страх, обличение, лжесвидетельство), изменилась только аудитория.

5.      Трагедия подражания насильнику из прошлого: Р. Савочка может искренне верить, что делает доброе дело, «пробуждая» людей, но психологически он просто воспроизводит (реанимирует) травму своего детства, нанося её другим. Роман подсознательно торжествует над тем страхом, который он сам испытывал перед обличающими старцами в детстве. Теперь он — тот, кто ловит, а не тот, кого ловят.

Рассмотрим, как эти признаки проявляются в уже упомянутых ранее тайм-кодах обращения Романа Савочки:

2.1. Злонамеренная ложь Р. Савочки и подмена понятий: «Поймали» вместо «Покаялся сам» (01:22, 03:00, 03:33)

Р. Савочка настойчиво (шесть раз) повторяет слово «поймали». Это ключевой маркер его психотипа. Зачем он это делает? Для лжесвидетеля Р. Савочки, выросшего в системе «помазанных сосудов», покаяние невозможно без внешнего давления (встряски). Признать, что человек покаялся сам, по внутреннему убеждению, — значит признать силу личной совести и глубокой работы Духа Святого. Это рушит его модель «духовного спецназа». Если человека не «поймали», значит, система контроля (в которой Роман видит свою миссию) не сработала. Слово «поймали» обесценивает личность грешника, превращая его в загнанного зверя, а обличителя — в торжествующего охотника. Стивен Артерберн и Джек Фелтон в своей совместной работе «Токсичная вера» предлагают целую классификацию «токсичных религиозных лидеров». Они описывают механизм, при котором лидер использует обличение для поддержания своей самооценки: «Токсичный лидер часто чувствует себя обязанным находить грех у других, чтобы чувствовать себя в безопасности и контролировать ситуацию. Его "проницательность" — это на самом деле гипербдительность жертвы, которая выросла в небезопасной среде и теперь использует нападение как лучшую защиту»[21]. Это объясняет страсть Р. Савочки «ловить» других — для него это способ доказать свою исключительность и защититься от собственного чувства неполноценности, навязанного в детстве.

2.2. Манипуляция сроками: «Восемь лет жил, пока не поймали» (03:33)

Акцент на длительности греха (8 лет) призван вызвать у аудитории ужас и недоверие к любому церковному служителю. Это классический прием донатизма и пелагианства (ересей, которые мы обсудим в следующей главе применительно к Р. Савочке), где грех служителя якобы аннулирует всё его прошлое. В психологическом плане Р. Савочка намеренно здесь проецирует подозрительность. Он как бы говорит: «Видите, они все лицемеры, пока их не прижмешь к стенке». Это оправдывает его собственный агрессивный стиль обличения — он считает, что «все врут», поэтому нужно бить наотмашь. Дэвид Джонсон и Джефф Ван Вондерен в своей книге «Субкультура духовного насилия» описывают синдром «религиозного контролера», который копирует модель поведения своих духовных наставников: «Люди, пережившие духовное насилие, часто выходят из него с убеждением, что власть — это право подавлять. Они не знают другой модели лидерства, кроме авторитарной. Обличение становится для них инструментом манипуляции, где истина вторична по сравнению с возможностью навязать свою волю». И еще одна цитата из этой замечательной книги: «В системе духовного насилия лидеры используют обличение не для восстановления человека, а для защиты своего авторитета. Если кто-то представляет угрозу их статусу или "святости" системы, они будут использовать личные подробности или искаженные факты, чтобы дискредитировать личность. Это не Божий суд, а механизм выживания лидера»[22]. В этом плане весь стиль служения Р. Савочки — это «наследие» той самой традиционной общины. Он не перерос насилие, он его приватизировал.

2.3. Обесценивание покаяния: «Слезы от того, что поймали» (08:12)

В данном случае Р. Савочка берет на себя роль Бога-Сердцевидца. Он утверждает, что знает мотив слез Ф. Янси, который якобы заключается в страхе разоблачения, а не в подлинном сокрушении. Это самый жестокий прием в арсенале этого деревенского «пророка». Если человек плачет — он притворяется. Если не плачет — он ожесточен. В системе координат Р. Савочки у жертвы нет выхода. Его духовный насильник из детства делал так же — он «встряхивал душу», не оставляя человеку права на искренность, если эта искренность не прошла через фильтр одобрения «пророка». Р. Савочка копирует эту модель: он отказывает человеку в подлинности чувств, чтобы сохранить за собой право быть последним судьей. Дайан Лэнгберг в своей книге «Власть Искупляющая» («Redeeming Power») очень точно отвечает Роману Савочке на его юродство о покаянных слезах Ф. Янси: «Нарциссичный лидер в церкви заменяет голос Бога своим собственным. Он претендует на то, что знает сердца людей лучше них самих. Когда такой лидер говорит: "Они плачут только потому, что их поймали", он совершает акт психологического насилия, лишая человека права на подлинное сокрушение и ставя себя на место Высшего Судьи»[23].

Хотя один использует снаряды, а другой — слова, и В. Путин, и Р. Савочка, очень похожи по характеру своих травм и своему психотипу и, как следствие, стремятся к одной и то же цели: полному уничтожению того, кто стоит на их пути. Пока первый физически стирает своих оппонентов с лица земли ракетами и бомбами, второй проводит планомерную духовную деконструкцию провинившегося или упавшего, выжигая репутацию и веру человека своим ядовитым обличением и, тем самым, лишая его права на достоинство и покаяние. В обоих случаях мы видим насилие, которое не знает милосердия и ставит своей задачей окончательное расчеловечивание жертвы. Это две стороны одной медали насилия, где единственным законом является право сильного на публичную казнь не угодившему им ближнего.

2.4. Теологический пессимизм и культ бдительности: «снят со служения за прелюбодеяние, блуд и извращение» (01:22)

Формулировка о якобы «снятии Филиппа Янси со служения» является не просто ошибочной интерпретацией, а сознательной лживой конструкцией, созданной самим Романом Савочкой и функционально необходимой его богословской системе. Культ бдительности нуждается в публичном приговоре, а теологический пессимизм не оставляет места возможности восстановления. Там, где Евангелие говорит о покаянии и пути исцеления, эта система требует окончательного клейма, поскольку Р. Савочка не верит в преображающую силу благодати, о которой писал подлинный Филип Янси. Для него человек — существо, удерживаемое от греха исключительно страхом разоблачения. Именно поэтому он столь яростно отрицает саму возможность добровольного покаяния Ф. Янси, стремясь убедить аудиторию в том, что доверять нельзя никому, кроме него самого — «единственного честного обличителя». С точки зрения христианской психологии подобная ложь не обязательно продиктована цинизмом; куда чаще, как было показано выше, она является следствием глубинной травмы религиозного стыда и деформированной духовной идентичности. Ларри Крабб указывает, что травмированная религиозная личность нередко подменяет поиск истины защитой системы:

«Когда наша ценность зависит от правильности нашей доктрины, мы начинаем защищать её любой ценой, даже ценой истины»[24] (Larry Crabb, Inside Out).

В этом случае ложь Р. Савочки о Филипе Янси выполняет функцию некоего барьера бдительности и экзистенциальной стабилизации: разрушение авторитета оппонента позволяет сохранить внутреннюю картину мира, в которой строгость и безошибочность остаются признаками духовной зрелости.

2.5. Заключение:

В свете протестантской богословской традиции и христианской психологии обличение, построенное на лжи, не может быть оправдано ни ревностью о чистоте Церкви, ни ссылкой на пророческое служение. Юрген Мольтман, развивая богословие надежды, писал о несовместимости духовного высокомерия с евангельской истиной: «Там, где Истина используется для унижения другого, она перестаёт быть истиной Христовой»[25] (Jürgen Moltmann, The Crucified God). Такое унижение свидетельствует о смещении центра с креста Христова на защиту собственной религиозной идентичности. Но так ли она безгрешна? Карл Меннингер, размышляя о природе такой религиозной морали, писал:

«Мы особенно яростно осуждаем в других то, что не позволяем себе признать в собственной душе»[26] (Karl Menninger, Whatever Became of Sin?).

Такое противостояние между жёстким обличительным дискурсом Р. Савочки и мягким богословием Ф. Янси может быть интерпретировано как конфликт двух типов духовности — стыдовой и благодатной. Первая строится вокруг контроля, наказания и иерархии, вторая — вокруг доверия, исцеления и сложного процесса обретения себя. Генри Ноуэн подчёркивал, что религиозная строгость без милости неизбежно становится формой насилия:

«Когда служение утрачивает сострадание, оно перестаёт быть служением и становится механизмом доминирования»[27] (Henri Nouwen, In the Name of Jesus).

При таком подходе подписчики и слушатели Р. Савочки очень быстро усваивают нехитрые уроки его простонародно-местечкового богословия: твоя ценность определяется лишь твоим соответствием норме, а сама богословская истина заключена не в твоем теологическом образовании, а в силе помазанного обличения. В такой виртуальной «церкви» Р. Савочки нет места для слабости. Ошибка там не перерабатывается, она вытесняется, в точности как писал об этом выше П. Турнье, когда «религиозная совесть без милости становится тиранией». В результате возникает личность, для которой обличение — не инструмент любви, а способ самоутверждения.

В этом свете агрессивное обличение Р. Савочки, основанное на искажении фактов, перестаёт быть пророческим актом и превращается в форму духовной защиты, направленной не на восстановление истины, а на сохранение травмированной идентичности. Как уже было отмечено, травма Романа Савочки объясняет происхождение подобного дискурса, но не оправдывает его. Филип Янси, чьё богословие открыто говорит о благодати, сомнении и незавершённости веры, в таком контексте становится символической угрозой законнической системе Р. Савочки, основанной на страхе ошибки и культе духовной безупречности. Янси опасен не в моральном, а в экзистенциальном смысле поскольку его тексты разрушают связку «святость = безошибочность». Для человека, сформированного в системе религиозного стыда, это звучит как подрыв самой основы духовной идентичности: «Если Янси прав, значит, вся моя картина спасения была построена не на Евангелии, а на страхе». Именно поэтому в риторике Романа Савочки вместо богословского рассуждения мы видим призывы к бойкоту, уничтожению книг и символическому изгнанию автора из духовного пространства — типичную стратегию защитной дискредитации. Однако подобная реакция не является лишь личной эмоциональной несдержанностью или публицистическим перегибом: за ней стоит вполне определённая богословская логика, восходящая к донатистскому требованию «чистых сосудов» и пелагианской вере в моральную самодостаточность человека, анализу которых и будет посвящена следующая глава.

На основании вышеизложенного, я обращаюсь к Евангельскому Сообщество с призывом не общаться с «клеветником братий наших» (Отк.12:10) Романом Савочкой до тех пор, пока он либо не предоставит доказательств того, что Филим Янси был пойман в прелюбодеянии, либо не покается публично за свою ложь перед Церковью.

3. От радикальной риторики к проповеди ереси: Неопелагианский ригоризм и донатистская экклезиология в публичном богословии Романа Савочки

Деятельность блогера Романа Савочки строится на резкой, а зачастую и глумливой критике христиан, чьи взгляды он считает неверными. Однако куда более серьёзным представляется вопрос о соответствии его собственного богословия евангельской истине. Проведя анализ, я, как доктор теологии, прихожу к выводу, что в его проповеди обнаруживаются еретические идеи, которые Церковь исторически распознала и осудила, такие как донатизм (святость Церкви ставится в зависимость от «чистоты» её членов) и неопелагианство (преувеличение роли человеческой воли в деле спасения в ущерб действию благодати). Таким образом, его ригоризм оказывается построен на фундаменте старых ересей.

Так в уже упомянутом видео о грехопадении Филиппа Янси, Р. Савочка делает следующее утверждение: «Если человек тихарит, и он снова будет пастором, я извиняюсь, я не пойду подставлять свою голову в молитве, чтобы он на меня возглавил руки. Спасибо не надо. Я не пойду. Вы не хотите, чтобы вашего сына или дочь венчал пастор, который блудил восемь лет или был гомиком, и венчал, и давал вам свою благословение. Вы не хотите принимать причастие с рук человека, который занимался своими руками другими делами».

Утверждение Р. Савочки, согласно которому верующий не должен принимать благословение, молитвенное служение или пастырское участие от согрешившего служителя, воспроизводит донатистскую ересь и экклезиологию IV века, против которой последовательно выступал блаженный Августин Златоуст, а впоследствии Реформаторы и вся Церковь. Донатистская логика Р. Савочки переносит основание действенности церковного служения с верности Божьего обетования на нравственное состояние служителя, тем самым подрывая уверенность веры и разрушая саму идею Церкви как пространства благодати для грешников. Августин подчёркивал, что в любом истинном церковном действии «не человек крестит, но Христос» (non homo baptizat, sed Christus), и потому «таинство не становится недействительным от порочности того, кто его совершает» (De baptismo contra Donatistas). Развивая эту мысль, он писал: «Когда крестит Пётр — крестит Христос; когда крестит Иуда — всё равно крестит Христос», тем самым ясно утверждая, что Бог суверенно действует через немощные и даже нравственно падшие сосуды. Апостол Павел подтверждает тот же принцип, признавая реальность нечистых мотивов служителей, но не отрицая действенность их служения: «Что до того? … Христос проповедуется» (Флп 1:15–18). Следовательно, грех служителя действительно требует церковной дисциплины, покаяния и, при необходимости, отстранения от служения, однако он не аннулирует действие Божьей благодати по отношению к принимающему с верой. Любая позиция, утверждающая обратное, подменяет Евангелие благодати моральным перфекционизмом и фактически возвращает Церковь к осуждённой в истории донатистской модели «общины чистых», а не тела Христова, в котором «сокровище» благодати содержится в «глиняных сосудах» (2 Кор 4:7).

Стремление Р. Савочки к обнаружению и утверждению «совершенного» или безупречного нравственного состояния служителей и христиан как условия подлинного духовного авторитета обнаруживает все признаки неопелагианского мышления. Подобный подход фактически исходит из предпосылки, что человек способен — при достаточном усилии воли, дисциплине и правильной духовной методике — достичь такого уровня нравственной чистоты, который делает его надёжным носителем благодати и духовной власти. Однако именно эта установка была отвергнута Церковью в полемике блаженного Августина с Пелагием, поскольку она подменяет первичность благодати Божьей антропоцентрической моделью самосовершенствования. Августин настаивал, что даже обращённый и служащий христианин остаётся радикально зависимым от благодати: «Даже в добрых делах наших Бог венчает не заслуги, но дары Свои» (Epistula 194). В этом свете поиск «идеально чистых» служителей, как условия действенности благословения или духовного руководства, не только воспроизводит донатистскую экклезиологию, но и укореняется в неопелагианской антропологии, где грех мыслится как устранимая слабость, а не как постоянная реальность падшей природы. Евангельское же свидетельство утверждает обратное: Церковь существует не как собрание достигших совершенства, но как тело Христово, в котором оправдание, освящение и служение целиком зависят от предшествующей и поддерживающей благодати Божьей, а не от степени нравственного успеха человека (Рим 5:1–2; 1 Кор 4:7).

Стремление к личной и церковной святости — благородный и необходимый путь, однако он таит в себе опасность богословского рецидива ереси. В пылу борьбы за моральную чистоту или духовное возрождение легко поддаться соблазну простых, но ошибочных решений, возрождая тени забытых ересей под видом «нового откровения». Как отмечал реформатский теолог Герман Бавинк, «вера, которая ради практической пользы жертвует догматической истиной, в конечном итоге теряет и саму святость, превращаясь в человеческое законоучительство»[28]. Мы должны помнить, что истинное благочестие не может строиться на фундаменте заблуждения. По словам Алистера Макграта, «ересь — это не всегда откровенная ложь, это истина, доведенная до абсурдной крайности и вырванная из контекста»[29]. Чтобы не превратить борьбу за святость в строительство новой Вавилонской башни из старых обломков пелагианства или донтанизма, наш взор должен быть обращен не только на плоды нашей жизни, но и на неизменность апостольского основания, где истина и святость нераздельны и питают друг друга.

Ревность о Боге не является оправданием для богословской неграмотности. Сегодня мы видим, как популярные деятели, такие как Роман Савочка, выбирают путь радикальной риторики, который на поверку оказывается контрпродуктивным. Пытаясь отсечь все «мирское» через насаждение законничеста и страха, подобные методы не ведут к преображению сердца, а лишь реанимируют древние ереси, где человеческое усилие подменяет Божью благодать. Карл Барт предупреждал в своей работе “Послание к Римланам”, что никакое человеческое рвение в борьбе за мораль не может заменить чистоту Евангелия. Когда мы пытаемся защитить Бога методами, противоречащими Его любви, мы сражаемся уже не за Него, а за своих собственных идолов: “Последнее слово религии — первое слово Евангелия; последний суд нравственности — первый знак благодати”[30]. Путь, предлагающий святость через изоляцию, проповедь проклятий или древних ересей лишает веру её христоцентричности. Тимоти Келлер точно подметил: «Религия говорит: "Я повинуюсь, поэтому я принят". Евангелие говорит: "Я принят, поэтому я повинуюсь"»[31]. Возвращение безграмотных блогеров к законническим ересям прошлого (донатизму и пелагианству) — это не путь к святости, а тупик, который лишь утомляет душу и дискредитирует Церковь в глазах мира. Наша задача — не искать новые формы старых заблуждений, а укореняться в той Истине, которая делает человека по-настоящему свободным, а не просто испуганным или деформированным.

Вся библейская история — это не летопись воздаяний за заслуги, а неожиданного, незаслуженного благоволения Бога к падшему человечеству. Моисей-убийца, Давид-прелюбодей, Пётр-предатель, Павел-гонитель — все они стали служителями Божьими и столпами Церкви не благодаря безупречности жизни, а исключительно по дару милующей благодати. Подход, требующий безупречности служителя как условия действенности Таинств, не просто отрицает суверенитет Божьей воли — он, по сути, отрицает само милосердие, превращая Евангелие в систему духовных транзакций. Однако Христос явил иную логику: Он не отстранялся от осквернённых, но прикасался к прокажённым, вступал в дом мытаря и принимал помазание от грешницы. Божье милосердие есть не награда за чистоту, а причина её возможного рождения в нас. Поэтому любая риторика, сеющая сомнение в действенности благодати из-за немощи её человеческих носителей, не только повторяет ошибки древних ересей (донатизма и пелагианства), но и, что куда страшнее, рискует закрыть для людей дверь к тому единственному, что может их исцелить, — к прощающей и возрождающей любви Бога, которая «никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.» (ср. 1 Кор 13:8).

Доктор теологии

Александр Лихошерстов

[1] Michael B. Cover. The Divine Comedy at Corinth: Paul, Menander and the Rhetoric of Resurrection. Journal New Testament Studies. Cambridge University Press. 2018, pp. 10–11 статья исследует прямую связи между Менандром (из комедии Thais, фрагмент 218) и 1 Кор. 15:33 как цитатой/аллюзией Павла.

[2] Steve Reece. 2022. The Formal Education of the Author of Luke-Acts. Bloomsbury Academic. Эта книга анализирует образование автора Деяний Апостолов и содержит анализ цитат Павла и возможных источников из греческой литературы (например, Aratus, Menander, Euripides) в текстах Нового Завета. See also, Sarah Rude. 2010. Paul Among the People: The Apostle Reinterpreted and Reimagined in His Own Time. Pantheon Books, New York.

[3] Fitzmyer, Joseph A. The Letter to Titus. In The Anchor Yale Bible, vol. 35. New Haven: Yale University Press, 2003.

[4] Abraham J. Malherbe — Paul and the Thessalonians: The Philosophic Tradition of Pastoral Care. Publisher: Fortress Press, 1987.

[5] Malherbe, Abraham J. Paul and the Popular Philosophers. Minneapolis: Fortress Press, 1989. Essential reading. Demonstrates how Paul adapted the methods, language, and topics of Cynic and Stoic Street preachers (diatribe, paraenesis) for Christian mission. Betz, Hans Dieter. "Paul and the Socratic Tradition." In Paul Beyond the Judaism/Hellenism Divide, edited by Troels Engberg-Pedersen, 3–16. Louisville: Westminster John Knox Press, 2001.

[6] Holmes, Arthur F. All Truth Is God's Truth. Downers Grove, IL: InterVarsity Press, 1977. Эта работа является основополагающим текстом в философии христианского образования и интеграции веры и обучения. Холмс утверждает, что, поскольку Бог является конечным источником и основой всей реальности, истина, обнаруженная в любой законной области исследования — будь то наука, философия или искусство — в конечном счете является истиной о Божьем творении и, следовательно, принадлежит Ему. Книга систематически рассматривает взаимосвязь между верой и разумом, природу истины и роль христианина в академической деятельности.

[7] Bonhoeffer, Dietrich. Discipleship. Edited by Geffrey B. Kelly and John D. Godsey. Translated by Barbara Green and Reinhard Krauss. Dietrich Bonhoeffer Works 4. Minneapolis: Fortress Press, 2001, p. 85: "Those who cannot bear the weaknesses of their brothers and sisters have already broken off their community with Christ."

[8] Barth, Karl. Church Dogmatics. Vol. IV/2: The Doctrine of Reconciliation. Edited by G.W. Bromiley and T.F. Torrance. Translated by G.W. Bromiley. Edinburgh: T&T Clark, 1958, p.610: "The Church forfeits its right to speak of grace when it refuses it to the fallen."

[9] Достоевский, Ф. М. (2020). Униженные и оскорбленные. Эксмо. (Оригинальное произведение опубликовано в 1861 г.).

[10] Belz, Emily. "Author Philip Yancey Confesses Affair, Withdraws from Ministry." Christianity Today, 6 Jan. 2026, www.christianitytoday.com/2026/01/author-philip-yancey-confesses-affair-withdraws-from-ministry/.

[11] Савочка, Р. [Roman Savochka]. (2026, January 7). Блуд и извращение: Известный христианский писатель свалился. Филип Янси [Video]. In YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=5FXsSpsj5Es

[12] Farwell, James W. 2007. The Eucharist: Bodies and Bread of the World. New York: Continuum. Eire, Carlos M. N. 2016. Reformations: The Early Modern World, 1450-1650. New Haven: Yale University Press.

[13] Савочка, Р. [Roman Savochka]. (2026, January 7). Блуд и извращение: Известный христианский писатель свалился. Филип Янси [Video]. In YouTube. https://www.youtube.com/watch?v=5FXsSpsj5Es

[14] Luther, Martin. Lectures on Galatians (1535). Translated by Jaroslav Pelikan. St. Louis: Concordia Publishing House, 1963. см. pp. 27–45, 213–220 (о вере, истине и любви).

[15] Calvin, John. Institutes of the Christian Religion. Edited by John T. McNeill; translated by Ford Lewis Battles. Louisville, KY: Westminster John Knox Press, 1960.Book II, Chapter 8; esp. pp. 353–360 (о Девятой заповеди и лжи).

[16] Bonhoeffer, Dietrich. Ethics. Edited by Eberhard Bethge. New York: Simon & Schuster, 1995. см. pp. 360–373, 388–394 (о религиозной жестокости и ревности).

[17] Barth, Karl. Church Dogmatics, Vol. IV/1.Edinburgh: T&T Clark, 1956. см. pp. 3–17, 402–420 (о благодати и морализме).

[18] Stott, John. The Contemporary Christian. Leicester: InterVarsity Press, 1992.см. pp. 126–138 (о правде, свидетельстве и этике слова).

[19] Tournier, Paul. The Person Reborn. New York: Harper & Row, 1965.см. esp. pp. 38–55, 112–130 (о совести, милости и религиозном стыде).

[20] Langberg, Diane. Redeeming Power: Understanding Authority and Abuse in the Church. Grand Rapids, MI: Baker Academic, 2020. см. pp. 23–41, 67–92 (о духовной власти, стыде и защитных механизмах).

[21] Артерберн С., Фелтон Д. Токсичная вера: как отличить истинную духовность от религиозной зависимости. — М.: Триада, 2011 (или переиздание 2018). Стр. 142–145. Страница 145 (глава «Религиозный диктатор»): «Токсичный лидер крайне нуждается в том, чтобы другие выглядели хуже него. Его публичные разоблачения — это способ проецировать собственную внутреннюю тьму на других. Чем сильнее он "бичует" грешников, тем более праведным он кажется самому себе и своим последователям». Страница 168 (о лжи в обличениях): «Для человека с токсичной верой истина вторична по отношению к цели. Если нужно преувеличить или изменить детали греха другого человека, чтобы преподать "урок", он сделает это без колебаний, полагая, что служит Богу».

[22] Джонсон Д., Ван Вондерен Д. Субкультура духовного насилия: Как распознать и преодолеть религиозный авторитет, вышедший из-под контроля. — Киев: Світло на Сході, 2005. Стр. 58–62: Глава о «подмене обличения манипуляцией». Описывается, как лидеры используют слабые места людей для укрепления своей власти. Стр. 84

[23] Дайан Лангберг. Redeeming Power. Brazos Press, 2020. С.76 (раздел «Нарциссизм и религия»). Страница 82: «Ложь и манипуляция фактами — обычный инструмент для поддержания образа "проницательного пророка". Такой лидер создает вокруг себя атмосферу паранойи, где каждый должен бояться его разоблачений».

[24] Crabb, Larry. Inside Out. Colorado Springs, CO: NavPress, 1988. см. pp. 51–68, 141–158 (о ложной идентичности и защите «правильности»).

[25] Moltmann, Jürgen. The Crucified God. London: SCM Press, 1974. pp. 38–52, 275–283.

[26] Menninger, Karl. Whatever Became of Sin? New York: Hawthorn Books, 1973. см. pp. 83–101, 176–190.

[27] Nouwen, Henri J.M. In the Name of Jesus: Reflections on Christian Leadership. New York: Crossroad, 1989.см. pp. 60–72.

[28] Bavinck, Herman. De Katholiciteit van Christendom en Kerk. Kampen: J.H. Bos, 1888, p: 31: "The faith which for the sake of practical benefit sacrifices dogmatic truth will ultimately forfeit holiness as well, and degenerate into a kind of moralism."

[29] McGrath, Alister E. Heresy: A History of Defending the Truth. New York: HarperOne, 2009, p. 23. 

[30] Barth, Karl. The Epistle to the Romans. Translated by Edwyn C. Hoskyns. London: Oxford University Press, 1933, pp. 10-11: “The final word of religion is the first word of the Gospel; the last judgement of morality is the first sign of Grace. In religion and in morality men stretch out their hands towards the place where God is; but they are unable to lay hold of Him. Indeed, by this very action they show that they have been taken hold of—and judged."

[31] Keller, Timothy. The Reason for God: Belief in an Age of Skepticism. New York: Dutton, 2008, p. 179: "Religion says, 'I obey, therefore I am accepted.' The Gospel says, 'I am accepted; therefore I obey.'"