Книга Екатерины Лобанковой открывается сценой, которая сразу задаёт её главный нерв: студент немузыкального вуза на лекции уверенно заявляет, что в России до Глинки не было ни одного композитора. Это мнение, присвоенное из бесчисленных интернет-источников, служит автору доказательством того, что имя Михаила Ивановича Глинки по-прежнему живёт в культурном потоке, но живёт как миф, а не как музыка. Парадокс, по словам Лобанковой, в том, что его имя более известно, чем его музыка, которую регулярно исполняют лишь профессионалы. Причину этого она видит в мифотворчестве, сопровождавшем композитора с самого начала: современники называли его русским Орфеем, «отцом» и «солнцем» русской музыки, Стасов и «Могучая кучка» сделали его поборником «народничества», советская биографика представляла жертвой николаевского деспотизма и «реалистом», а антимифы, напротив, низводили его до капризного барина, ипохондрика и Обломова. Автор формулирует это так: «Наверное, ни один другой композитор в русской истории не был объектом столь настойчивого и тотального мифотворчества». Отсюда и цель книги: «выявить мифы о Глинке, по возможности развенчать их, найти причины их появлений и предложить новые системы аргументации». Метод Лобанковой — историко-культурный и контекстуальный: вместо того чтобы накладывать на композитора современные ярлыки, она пытается проникнуть в мировоззрение эпохи и через него — в мировоззрение героя. Опорой служат прежде всего письма Глинки и его окружения, а не позднейшие воспоминания, в том числе сами «Записки» композитора, написанные в 1854–1855 годах и, как отмечает автор, утратившие многие факты и точность. Лобанкова привлекает газетную периодику эпохи, особенно «Северную пчелу», и методологию «публичной истории», изучающей, как образы прошлого создаются в публичном пространстве. Важную роль в книге играет полемика с антимифами. Лобанкова приводит, например, слова Чайковского, восхищавшегося музыкальным гением Глинки и одновременно сокрушавшегося о его характере: «Глинка гений, — но ведь он был чистейшим дилетантом». Автор не спорит с самим фактом того, что Глинка долгое время оставался любителем, «аматёром», а не профессионалом в позднейшем смысле слова, но показывает, что в его эпоху граница между этими понятиями проходила иначе и что сам путь «от любителя к автору» был для русского дворянина делом непростым и новым. Столь же внимательно разбираются воспоминания Ковалевского и Панаевой, рисовавшие взбалмошного и болезненного человека. Лобанкова приводит здесь письмо Пушкина Вяземскому о толпе, которая радуется унижению высокого и слабостям могущего, и предлагает читателю не уподобляться этой толпе, но и не впадать в другую крайность — героизацию.
Ключом к противоречивой личности Глинки она считает романтическое мировоззрение с его раздвоенностью, неудовлетворённостью, гипертрофированной чувствительностью и прежде всего меланхолией, которая в ту эпоху была признаком принадлежности к особой, избранной когорте людей.
Часть первая, «Русский дворянин», начинается с детства в имении Новоспасское Смоленской губернии, где Глинка родился 20 мая 1804 года. Лобанкова подробно описывает усадебный мир — «усадьбу как образ мироздания», семейные предания вроде истории об «украденной невесте» и «разборных мостах», воспитание мальчика у бабушки Феклы Александровны, оберегавшей его от всего, домашнее музицирование, музыкальные вкусы родственников и крепостной оркестр дяди в имении Шмаково, где мальчик впервые услышал «серьёзную» музыку, — всё то, что автор объединяет под заглавием «Музыка — душа моя». Лобанкова подчёркивает, что вопреки мифу о «самородке» весь образ жизни семьи создавал почву для музыкального развития будущего композитора. Особое место занимает война 1812 года: семья эвакуировалась, мужчины рода вступили в ополчение, отец финансировал Смоленское ополчение и открыл лазареты, а в Новоспасском престарелый священник Иоанн Стабровский возглавил сопротивление крестьян и спас церковь. Автор показывает, что защита от Наполеона воспринималась как вечное столкновение добра и зла, и это сакральное понимание империи, императора и нации вошло в сознание мальчика, став одной из основ его картины мира. Вторая глава посвящена учёбе в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте в Петербурге, где учились младший брат Пушкина Лев и многие будущие знаменитости, а гувернёром мальчика стал родственник Глинок Вильгельм Кюхельбекер, уволенный затем за чтение запрещённых стихов сосланного Пушкина. Лобанкова рисует атмосферу пансиона, увлечение юноши театром и фортепиано, первые чувства и драматическую смену идеологического курса, когда министерство Голицына, совмещавшее духовные дела и народное просвещение, обрушилось на профессоров, обвинённых в безбожии и «робеспьеризме». Этот эпизод автор называет поворотом «от либерализма к мистицизму» в политике Александра I.
Третья глава рассказывает о поездке 1823 года на Кавказские минеральные воды, где Глинка лечился и открывал для себя «русский Восток». Лобанкова составляет своеобразный «словарь болезней XIX века» и показывает, что постоянные жалобы композитора на здоровье не были капризом, а отражали медицинские представления эпохи. Четвёртая глава посвящена службе в ведомстве путей сообщения, которым руководил герцог Александр Вюртембергский, светской жизни, кругу «аристократов духа» и событиям 14 декабря 1825 года. Отвечая на вопрос «Был ли Глинка декабристом?», автор рассказывает, как он пришёл на Сенатскую площадь, чтобы присутствовать при присяге новому императору, бежал оттуда при звуках пушечных выстрелов и был вызван на допрос из-за знакомства с родственниками Кюхельбекера. Глинка, по наблюдению Лобанковой, порицал революционные преобразования и называл одного из знакомых декабристов «жертвою своего легкомыслия». Пятая глава, «Свободный художник», описывает уход со службы и жизнь молодого композитора-любителя: выступления как пианиста и певца, уроки пения, увлечение итальянской школой, первые изданные романсы, а также моду на самоубийства и мистические настроения в кругу романтиков. Шестая глава рассказывает о первом путешествии в Европу в 1830–1834 годах: о Германии, Милане, Риме, Неаполе, Венеции, знакомстве с итальянской оперой, Беллини и Доницетти, о занятиях с Зигфридом Деном в Берлине и о рождении идеи национальной оперы. Автор приводит путеводитель по Неаполю, составленный самим Глинкой, и показывает, как «Италия — второе отечество» превращалась в мысль о собственной, русской музыке.
Вторая часть, «Национальный композитор», открывается главой с характерным названием «Опера как любовь, или Любовь как опера». После смерти отца в 1834 году Глинка вернулся в Россию, влюбился в юную Марию Петровну Иванову и женился на ней, а параллельно работал над оперой «Жизнь за царя». Лобанкова подробно рассматривает её как часть «коллективного проекта» — государственной идеологии николаевской эпохи, которую исследователь национализма Бенедикт Андерсон называл «официальным национализмом», и как воплощение уваровской триады. Сюжет о Сусанине, крестьянине, отдавшем жизнь за царя, вписывался в эту идеологию, и опера, задуманная в беседах с Жуковским, с либретто барона Розена, стала первой русской оперой, сочинённой по законам «высокого» европейского искусства, со сквозной драматургией и без разговорных диалогов. Автор подробно описывает премьеру 27 ноября 1836 года в присутствии императора и рассказывает, как Глинка «вышел в гении». Восьмая глава повествует о назначении композитора капельмейстером Придворной певческой капеллы. Лобанкова опровергает советский миф, будто эта служба унижала и тяготила Глинку: напротив, он гордился ею как высокой миссией, учил певчих нотной грамоте и теории музыки, ездил в Малороссию набирать новые голоса и написал свою первую духовную композицию — «Херувимскую», которую до конца жизни высоко ценил. Из поездки в Малороссию он привёз молодого певца Семёна Гулак-Артемовского, поселил его у себя и устроил благотворительный концерт, чтобы отправить его учиться в Италию, — эпизод, показывающий Глинку заботливым наставником. В декабре 1839 года, когда семейная жизнь окончательно разладилась, композитор подал прошение об отставке с должности капельмейстера. Здесь же рассказано о светских «четвергах» в доме Глинок, о кружке Кукольника и о семейной идиллии, которая вскоре закончилась.
Девятая и десятая главы — самые драматичные в биографии композитора. Брак оказался несчастливым: жена не понимала его искусства, а сам Глинка в 1839 году полюбил Екатерину Керн, дочь пушкинской Анны Петровны Керн. Когда в 1841 году стало известно, что Мария Петровна, не разведясь с Глинкой, тайно обвенчалась с корнетом Николаем Васильчиковым, композитор подал прошение о разводе в духовную консисторию. Лобанкова подробно описывает многолетний процесс, в котором влиятельная родня Васильчикова, по мнению современников, препятствовала правосудию. В 1843 году консистория признала второй брак «не доказанным», но Мария Петровна была осуждена на «вечное безбрачие» и церковную епитимью, Васильчиков сослан в армейский полк, и лишь в 1847 году, находясь в Испании, Глинка узнал о расторжении своего брака. Тем временем любовь к Екатерине Керн так и не завершилась браком. Одиннадцатая глава посвящена второй опере — «Руслан и Людмила», премьера которой состоялась 27 ноября 1842 года, ровно через шесть лет после «Жизни за царя». Лобанкова разбирает распространённый миф о провале «Руслана», показывая на материале прессы и статистики спектаклей, что многие воспоминания о пустом зале не подтверждаются, хотя опера действительно не встретила того единодушного признания, на которое рассчитывал автор. Лобанкова начинает рассказ с истории замысла: Глинка надеялся обсудить поэму с самим Пушкиным, который говорил, что многое бы в ней переделал, но не успел — поэт погиб на дуэли. План оперы, по позднейшему рассказу композитора, «под пьяную руку» за четверть часа составил его приятель Константин Бахтурин, что дало повод многим считать, будто опера сочинялась хаотически и без всякой драматургии. Автор показывает, что этот анекдот из «Записок» не стоит понимать буквально, и подробно разбирает, как Глинка, «как истинный романтик», вплетал в оперу татарские, финские и кавказские мелодии, преобразуя их по законам «высокого» европейского искусства. Отклики прессы, бальные кадрили и вальсы на темы «Руслана», многочисленные издания отдельных номеров — всё это, по мнению Лобанковой, свидетельствует об успехе, а миф о провале возник позднее, отчасти из-за переезда в Петербург Итальянской труппы, поглотившей внимание публики, и перевода спектакля в Москву в 1846 году, который сторонники славянофильства восприняли как низвержение национального кумира. Документы, как показывает автор, говорят об обратном: директор Императорских театров Гедеонов ревностно следил за качеством постановок в обеих столицах.
Третья часть, «Странствующий меланхолик», рассказывает о последних тринадцати годах жизни Глинки, проведённых в почти непрерывных переездах. В 1844 году он отправился в Париж, где познакомился с Гектором Берлиозом, который исполнил его музыку и написал о нём статью, затем в Испанию, откуда привёз впечатления, вылившиеся в Испанские увертюры. Автор трезво оценивает итоги этого путешествия: европейской карьеры Глинка, вопреки надеждам, не построил. Тринадцатая глава описывает жизнь «в треугольнике городов» — Смоленске, Варшаве и Петербурге. Именно в эти годы, летом 1848 года, родилась «Камаринская»: Глинка вдруг услышал общие интонации в двух, казалось бы, противоположных народных мелодиях — свадебной песне «Из-за гор, гор высоких», которую он слышал в деревне перед свадьбой младшей сестры, и известной всем плясовой, — и соединил их в симфоническом произведении, название которому, по свидетельству Феофила Толстого, подсказал Одоевский. а четырнадцатая — новое пребывание в Париже в 1852–1854 годах, где композитор, по выражению Лобанковой, был «путешественником без путешествий». Пятнадцатая глава, «Возвращение блудного сына», для христианского читателя едва ли не самая интересная. Вернувшись в Петербург во время Крымской войны, Глинка пишет «Записки», сближается с князем Одоевским, протоиереем Петром Турчаниновым и епископом Игнатием (Брянчаниновым). Лобанкова пересказывает статью святителя Игнатия, написанную в форме диалога Художника и Пастыря, где говорится, что истинный талант, «познав, что Существенно-Изящное — один Бог, должен извергнуть из сердца все страсти, устранить из ума всякое лжеучение», и что первое духовное познание человека — познание своей греховности, которому гармонирует чувство покаяния, звучащее в молитве «Господи, помилуй». Под влиянием этих бесед Глинка выписывает старинные церковные напевы и весной 1856 года создаёт Ектению и трио «Да исправится молитва моя» для хора Троице-Сергиевой пустыни. В этих сочинениях он отказывается от тактовых черт и подчиняет музыку слову; по словам автора, здесь «молитва определяет музыкальную форму и принцип организации звучащего материала». Глинка стремился к простоте, чтобы эти песнопения мог исполнить любой дьякон, а народ в храме — подпевать хору.
Последняя глава рассказывает о поездке в Берлин весной 1856 года к старому учителю Зигфриду Дену, лучшему контрапунктисту Европы, для изучения полифонии «строгого стиля». Пятидесятидвухлетний композитор просил: «Вы забудьте, что перед вами сочинитель двух опер, трактуйте меня, как ничего не знающего школьника». К концу октября он написал двойную фугу на три голоса в первом церковном ладу, а Ден позднее рассказывал, что Глинка намеревался сочинить шесть фуг на древнегреческие тона. В январе 1857 года музыка Глинки прозвучала во дворце прусского короля под управлением Мейербера, а вскоре композитор тяжело заболел. Лобанкова передаёт его шутки у смертного одра — «меня уже облекают в ризы», — смерть, скромные похороны в Берлине, перенесение праха в Россию и погребение на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры, а также слухи и домыслы о «роковых» обстоятельствах его кончины, которые сравнивались с судьбами Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Брюллова. Заключение «После Глинки» рассказывает о судьбе наследия, о трудах сестры композитора Людмилы Шестаковой и Стасова, о многолетней судебной тяжбе Шестаковой с издателем Стелловским, которую вёл Дмитрий Стасов, и о том, как сегодня можно «услышать Глинку». Книгу завершает приложение — список произведений, рекомендуемых для первого знакомства с музыкой композитора.
Стоит особо отметить, как Лобанкова показывает роль Зигфрида Дена в последний год жизни Глинки. Немецкий теоретик, которого Глинка почтительно называл «знахарем музыкального дела», не только учил русского композитора строгому контрапункту, но и ухаживал за ним во время болезни, организовал похороны и после его смерти распространял его сочинения среди европейских музыкантов. Друзья Глинки упрекали Дена в чрезмерной скромности похорон, но автор объясняет её протестантскими обычаями, к которым принадлежал Ден, и отдаёт должное искренности его дружбы. Надгробное слово над Глинкой в Берлине произнёс священник русского посольства протоиерей Василий Полисадов, незадолго до того беседовавший с умирающим. Так в последних страницах книги сходятся Запад и Восток, протестантская школа строгого стиля и православный распев, — сходятся в фигуре человека, который, по словам автора, мечтал найти общие закономерности в «старинном» принципе сочинения музыки, подобно тому как они выведены в европейской гармонии.
Кому адресована эта книга? Прежде всего любителям музыки, студентам и преподавателям музыкальных учебных заведений: автор прямо говорит, что при отсутствии современных учебников по русской музыке и целостной научной монографии о Глинке её книга может использоваться в образовательном процессе. Историкам русской культуры и быта она даст богатый материал о дворянской жизни первой половины XIX века — от воспитания детей до бракоразводных процессов. Церковным музыкантам, регентам и всем, кто интересуется историей русского богослужебного пения, будут особенно интересны главы о Придворной капелле и о поздних духовных сочинениях Глинки, а также о поисках «истинного» церковного многоголосия в середине XIX века. Пастырям и служителям книга может пригодиться как материал о человеке, прошедшем путь от светской романтической меланхолии к покаянной молитве, и как повод для размышления о соотношении искусства и веры.
Достоинства книги несомненны. Прежде всего, это добросовестность и широта источниковой базы: автор опирается на письма, в том числе сверенные с автографами, на газетную периодику эпохи и на обширную современную литературу о Глинке, включая исследования последних двадцати лет. Последовательная работа с мифами делает книгу живой и полемичной: Лобанкова убедительно показывает, что Глинка не был ни декабристом, ни жертвой николаевского гнёта, ни ленивым барином, что служба в Капелле не была для него унижением, а «провал» «Руслана» был сильно преувеличен. Второе достоинство — контекстуальность. Жизнь композитора разворачивается на фоне эпохи с её идеологией, медициной, семейным правом, модой, путешествиями, и это позволяет понять поступки героя, а не судить их с позиции сегодняшнего дня. Третье — внимание к духовной стороне жизни Глинки, которая в советских биографиях обычно замалчивалась: автор подробно рассказывает о «Херувимской», о беседах со святителем Игнатием (Брянчаниновым), о поздних церковных сочинениях и о стремлении композитора найти «правильные» принципы гармонизации древних напевов. Наконец, книга прекрасно написана, богато иллюстрирована, снабжена подробными примечаниями, хронологией и списком рекомендуемой музыки.
Вместе с тем с богословской точки зрения книга оставляет ряд вопросов. Первый касается самой религиозности Глинки. Лобанкова называет её среди противоречий натуры композитора наряду с «эпикурейством», «страстью к развлечениям» и «приоритетом частной жизни», но почти не раскрывает, в чём она состояла. Рассказ о повороте к церковной музыке в 1856 году опирается в основном на пересказ статьи святителя Игнатия, после чего автор пишет, что так, «видимо», и Глинка ощущал своё новое состояние. Насколько глубоким было это обращение, сопровождалось ли оно переменой жизни, покаянием и участием в таинствах, — книга не говорит. Между тем именно здесь читатель-христианин ждал бы ответа: был ли этот поворот подлинным обращением сердца, как в диалоге Художника и Пастыря, или преимущественно художественным и научным интересом к древним ладам, который удачно совпал с националистическими поисками «истинно русской» музыки? Автор сама показывает, что поиски эти были частью общего движения середины XIX века, стремившегося «восстановить» русскую традицию, отрицая ценность европейского многоголосия. Духовное и национальное здесь оказываются так тесно переплетены, что их трудно различить, и книга не пытается этого сделать.
Второй вопрос — богословское осмысление искусства. Статья святителя Игнатия, которую пересказывает Лобанкова, содержит важную мысль: подлинное искусство для Бога требует от художника очищения сердца и жизни по евангельским заповедям. Святитель приводит в пример ложного церковного искусства «Херувимскую» Бортнянского и «Мадонну» Рафаэля, то есть именно ту чувственную, «светскую» эстетику, которую сам Глинка вносил в свою «Херувимскую» 1837 года, привнося в неё, по словам автора, «красивые диссонансы и даже романсовые интонации». Этот конфликт между эстетикой романтизма и аскетическим пониманием богослужебного пения мог бы стать одной из центральных тем книги, но остаётся лишь намеченным. С евангельской точки зрения здесь открывается важный вопрос: может ли церковная музыка служить прежде всего эстетическому переживанию, или её главная задача — нести слово молитвы, так, чтобы, по словам апостола, петь «духом» и «умом» (1 Кор. 14:15)? Поздние опыты Глинки, подчинявшего музыку слову и стремившегося к простоте, чтобы народ в храме мог подпевать, неожиданно перекликаются с этим принципом, и было бы интересно увидеть, как автор оценивает их в этом свете.
В этой связи заслуживает внимания и то, как автор описывает церковно-певческую ситуацию середины XIX века. Лобанкова рассказывает, что многоголосное богослужебное пение, существовавшее на Руси до эпохи барокко, было вытеснено партесным стилем, заимствованным из западной традиции, а теперь церковные композиторы пытались «восстановить» истинную русскую традицию, гармонизуя древние одноголосные распевы. Она приводит слова князя Одоевского о том, что многие переложения Капеллы требовали от певцов особого искусства и в приходских храмах становились поводом к соблазну для мирян. Это свидетельство ценно и сегодня: вопрос о том, должна ли церковная музыка быть доступной для пения всей общины или оставаться искусством профессионального хора, не утратил актуальности ни для православных, ни для евангельских церквей. Глинка в последних опытах сделал выбор в пользу простоты и участия народа, и этот выбор евангельский читатель, привыкший к общему пению всей церкви, может только приветствовать.
Третий вопрос связан с тем, что Лобанкова называет «официальным национализмом». Автор показывает, что опера «Жизнь за царя» была частью государственного идеологического проекта, а сам Глинка искренне разделял сакральное понимание империи, императора и нации, вынесенное из детских впечатлений 1812 года. Сюда же относится Ектения, связанная, по одному из предположений, с молитвами о царе и царской семье, и стремление композитора прославить нового императора на празднествах коронации. Книга описывает всё это без оценок. Для евангельского читателя здесь уместно напомнить, что молитва за власти — христианский долг (1 Тим. 2:1–2), но сакрализация нации и государства, слияние веры и патриотической идеологии всегда таят опасность подмены Царства Божия царством земным. Подвиг Сусанина как образ жертвы «за царя» в николаевской идеологии приобретал почти религиозное звучание, и было бы полезно, если бы автор чуть подробнее показала, как музыка Глинки была использована этой идеологией и как она переосмыслялась впоследствии, в том числе при советской переделке оперы в «Ивана Сусанина».
Четвёртый вопрос касается самого понятия меланхолии, которое автор делает ключом к личности Глинки. Лобанкова подробно и убедительно показывает, что в эпоху романтизма меланхолия считалась признаком избранности, утончённости души и способности общаться с Богом посредством искусства. Однако христианская традиция, к которой Глинка обратился в конце жизни, знала и иное различение: апостол Павел противопоставляет «печаль ради Бога», производящую «неизменное покаяние ко спасению», и «печаль мирскую», которая «производит смерть» (2 Кор. 7:10), а аскетическая письменность, хорошо известная святителю Игнатию, видела в унынии одну из главных страстей. Было бы интересно увидеть, как автор соотносит романтическую меланхолию Глинки с той покаянной печалью, о которой говорили его поздние собеседники, и не была ли духовная музыка последних лет попыткой преобразить одну в другую. Книга даёт для такого размышления достаточно материала, но сама его не предпринимает.
Наконец, следует отметить, что стремление развенчать мифы порой приводит автора к противоположной крайности — сочувственному оправданию героя почти во всём. Эпикурейство, вспыльчивость, ипохондрия, непостоянство в любви и пренебрежительное отношение к жене объясняются романтическим мировоззрением, медицинскими представлениями эпохи, дворянскими нормами поведения. Как историк, автор вправе избегать моральных оценок, однако для христианского читателя важно помнить, что объяснение не тождественно оправданию. Сам Глинка в последние годы, по-видимому, искал не оправдания, а покаянного взгляда на свою жизнь, и именно об этом говорит выбранный им текст: «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою». Стоит сказать и о некоторых особенностях формы: беллетризованные диалоги, хотя и основанные, как уверяет автор, на документах, иногда мешают отличить свидетельство от реконструкции, а обилие бытовых подробностей порой заслоняет музыку, о которой сказано меньше, чем можно было бы ожидать от биографии композитора.
В целом книга Екатерины Лобанковой — серьёзная, хорошо документированная и увлекательная биография, которая по-новому открывает читателю Глинку, освобождая его от наслоений двух столетий мифотворчества. Для христианского читателя она ценна прежде всего тем, что впервые в популярной литературе так подробно рассказывает о духовных поисках композитора, о его службе в Придворной капелле и о последних церковных сочинениях, созданных под влиянием святителя Игнатия (Брянчанинова). История человека, начинавшего с романтической меланхолии и светского успеха и закончившего покаянной молитвой «Господи, помилуй», положенной на древний напев, — сама по себе достойна внимания. При внимательном и вдумчивом чтении книга заслуживает места в библиотеке церковного музыканта, преподавателя и всякого, кто интересуется историей русской культуры и связью искусства с верой.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!