Поиск
Настройки
Тема

Лосев - Аристотель

Лосев - Аристотель
Это обзор книги «Лосев - Аристотель» Перейти к книге

Книга Алексея Федоровича Лосева и Азы Алибековны Тахо-Годи об Аристотеле, переизданная «Молодой гвардией» в 2014 году в Малой серии «Жизни замечательных людей», принадлежит к числу классических трудов отечественного антиковедения. Ее авторы – крупнейший русский философ и историк античной эстетики XX века и его спутница и ученица, выдающийся филолог-классик, – совместно создали книгу, в которой глубина философского анализа соединена с живостью биографического повествования. Уже введение, озаглавленное «Проблема живого Аристотеля», формулирует главный вызов: слишком часто, пишут авторы, в прошлом недооценивали жизненную направленность философии Аристотеля и его общественно-политической деятельности, делая философа предметом абстрактной оценки и забывая о «живых и трепещущих сторонах его мысли». Задача книги – увидеть именно живого Аристотеля, изобразить великого философа со всей динамикой его жизненного пути, исполненного глубокого смысла. Ключевой тезис, определяющий метод книги, сформулирован уже на первых страницах: противопоставление жизни и смысла характерно для обыденного сознания, но совершенно чуждо античной философии и Аристотелю, для которого не существует такой жизни, которая не была бы до последней глубины пронизана смыслом, и не существует смысла, оторванного от жизни. Поэтому авторы намерены принимать во внимание не только трактаты Аристотеля, но и его стихи, письма, политическую деятельность, а биографию и философию рассматривать как единое целое. Во введении дается и краткий обзор наследия философа: Диоген Лаэртский перечисляет 146 его произведений, многие из которых состояли из нескольких книг, а до нас дошла лишь часть этого огромного корпуса.

Первая глава, «Доакадемический период», начинается с Македонии. Авторы признают, что о македонском народе можно судить в основном с территориальной точки зрения, и что до сих пор неясно, какие элементы, греческие или фракийско-иллирийские, лежат в основе его формирования. Тем не менее они показывают, что Аристотель, хотя и родился в Стагире на полуострове Халкидика, вблизи македонских границ, был «чистейшим греком» и по отцу, и по матери, происходившей из Халкиды, и что именно это обстоятельство осложняет понимание его крепких промакедонских симпатий. Отец философа, Никомах, был придворным врачом македонского царя Аминты III и, как и все врачи этой традиции, считал себя отдаленным потомком Асклепия; авторы подчеркивают значение этой наследственной связи с медициной и с религиозно-мифологическими представлениями. Приводится и подробная родословная Аристотеля и его потомков. Глава содержит живой разговор о наружности и характере философа: по свидетельствам древних, в молодости он любил красоваться и одеяниями, и речью, а в поздние годы мог казаться тщеславным, и авторы с юмором замечают, что при известной смелости воображения можно представить Аристотеля честолюбцем, но слабости молодых лет извинительны. Важное наблюдение касается раннего увлечения риторикой: авторы допускают, что юный Аристотель мог сначала учиться в знаменитой школе Исократа, в те времена даже более популярной, чем Академия Платона.

Вторая глава, «В Платоновской академии», посвящена двадцатилетнему пребыванию Аристотеля у Платона. Авторы описывают его появление в Академии в 367 году до нашей эры и рисуют сложные отношения учителя и ученика. Платон, сравнивая медлительного Ксенократа со строптивым Аристотелем, будто бы говорил: «Одному нужны шпоры, другому узда!», а в другой раз сетовал, против какого коня ему приходится вскармливать осла. Приводится и рассказ о том, как Аристотель, по преданию, обидел учителя, и Платон перестал гулять в Академии. Однако авторы решительно возражают против легенд о неблагодарности Аристотеля и подробно разбирают свидетельства его глубокого уважения к Платону: Платон, по сообщению Аммония, называл жилище Аристотеля «домом чтеца», а самого его – «умом собеседования». Обсуждаются и причины отъезда Аристотеля из Академии после смерти Платона: авторы показывают, что избрание главой школы Спевсиппа, ставшего преемником не столько по воле учителя, сколько по законам о наследстве, вряд ли было решающим, и приводят редкое сообщение сирийской биографии о том, что больной Спевсипп даже звал Аристотеля вернуться и возглавить Академию.

Третья глава, «Литературно-философская деятельность в Академии», рассматривает ранние сочинения Аристотеля, дошедшие лишь во фрагментах. Авторы показывают, как в позднем творчестве Платона драматическая живость диалога постепенно уступала место систематическому изложению, и называют Аристотеля творцом новой формы – научного дискуссионного диалога. Подробно разобраны диалоги «Евдем, или О душе» и «О философии», а также «Протрептик», или «Увещание к философии», реконструируемый по извлечениям у неоплатоника Ямвлиха. Авторы приводят из ранних фрагментов мысли о том, что, когда речь идет о богах, людям подобает быть благоговейными, и что совершенными людей делает не обучение, а переживание и определенная расположенность души. В этих фрагментах, по наблюдению авторов, Аристотель еще вращается в кругу идей Платона, но его изложение уже свидетельствует о большой глубине и свежести чувств. Рассматриваются и его ранние изыскания по хронологии жизни Зороастра, которого он относил за шесть тысяч лет до Платона, и критика учения об идеях и числах, направленная против Спевсиппа и Ксенократа.

Особенно выразителен разбор диалога «Евдем, или О душе», история которого известна по рассказу Цицерона. Евдем, ученик Платона, изгнанник с Кипра, тяжело заболел в Фессалии, и врачи сочли его безнадежным. Во сне ему явился прекрасный юноша и предсказал, что он скоро поправится, что вскоре умрет тиран города Феры и что через пять лет Евдем вернется на родину. Два первых предсказания сбылись, а третье, казалось бы, нет: Евдем погиб под стенами Сиракуз ровно через пять лет после сна. В Академии это истолковали так, что речь шла не о земной, а о вечной духовной родине души. Авторы показывают, что молодой Аристотель использовал этот рассказ как введение к беседе о бессмертии души, в которой возрождался мир платоновского «Федона» с его образами временного изгнания души в тело и ее будущего возвращения. Для христианского читателя этот эпизод интересен как свидетельство того, насколько глубоко была укоренена в платоновской школе надежда на бессмертие души, хотя и понимаемая совсем иначе, чем в библейском учении о воскресении.

Не менее содержателен анализ «Протрептика». Авторы показывают, что это сочинение трактует не частные вопросы, а самую общую проблему – сущность философии, ее право на существование и значение для человеческой жизни. Аристотель, представитель младшего поколения академиков, для которого противоположность теории и практики стояла особенно остро, попытался обосновать перед внешним миром платоновский идеал «созерцательной жизни», видя высшее счастье во внутренней чистой радости познания и в соединении разума с вечностью. По мысли авторов, в устах учеников платоновский идеал приобретал созерцательно-религиозный характер, и этот поворот во многом определил последующую историю философии.

Четвертая глава, «Внеафинский период жизни», рассказывает о годах между Академией и Ликеем. Покинув Афины, Аристотель отправился в Ассос к тирану Гермию, своему другу, а затем в Митилену на Лесбосе. Авторы особо подчеркивают трагическую судьбу Гермия, захваченного и казненного персами, и глубокое потрясение Аристотеля, который написал гимн в честь друга, высеченный на его кенотафе в Дельфах и посвященный прославлению добродетели. Для Аристотеля, замечают авторы, платоновские идеи не имели реального существования с научной точки зрения, но жили в его сердце как возвышенный символ и идеал. Позже, в главе о последних годах, авторы приводят этот гимн полностью и разбирают его: добродетель в нем названа самой трудной для смертного рода и прекраснейшей добычей человеческой жизни, ради которой Геракл, Диоскуры, Ахилл и Аянт претерпели великие труды и даже сошли в Аид, и в один ряд с ними поставлен погибший правитель Атарнея. Авторы недоумевают, как столь благочестивые стихи могли быть приняты за нечестие, и объясняют, что враги философа усмотрели в них подобие пэана, которым обычно обращались к Аполлону, то есть обожествление смертного. Затем следует приглашение к македонскому двору в качестве воспитателя тринадцатилетнего Александра. Авторы показывают, что Аристотель был лишен пафоса свободы, свойственного афинским демократам, и в объединении Греции под македонской властью не видел ничего ужасного; он искал выдающегося царя, в котором как бы воплотилась сама Греция, и надеялся найти его в Александре. Приводятся известные свидетельства о том, что Александр всегда возил с собой исправленный Аристотелем список «Илиады», храня его под подушкой вместе с кинжалом, но авторы оговаривают «черты неполной достоверности» многих рассказов о воспитании Александра.

Авторы приводят и знаменитый эпизод, сохраненный Плутархом: находясь уже в Азии, Александр узнал, что Аристотель обнародовал в книгах учения, предназначавшиеся лишь для устного преподавания, и написал учителю письмо с упреком: чем же мы будем отличаться от остальных людей, если учения, на которых мы были воспитаны, станут общим достоянием, ведь он хотел бы превосходить других не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах. Аристотель, успокаивая ученика, ответил, что эти учения хотя и обнародованы, но как бы и не обнародованы, поскольку понятны лишь людям, уже получившим образование. В этом обмене письмами авторы видят и почтение Александра к философии, и тонкую дипломатию Аристотеля.

Пятая глава, «Ликей», посвящена основанию Аристотелем собственной школы после возвращения в Афины в 335 году до нашей эры, ее отношениям с Академией и с ее новым главой Ксенократом, отличавшимся суровостью и важностью. Авторы объясняют и само происхождение названий: «перипатами» в Афинах назывались городские сады для прогулок при гимнасиях, где философы вели беседы и читали лекции, и со временем это слово стало означать вообще школу. Академия, Ликей и Киносарг, место собраний киников, были самыми известными из таких гимнасиев. Существенная разница между Платоном и Аристотелем состояла в том, что Платон владел участком Академии как собственностью, а Аристотель, будучи метеком, то есть переселенцем, не имел права приобретать землю в Афинах. Авторы напоминают и о позднейшей судьбе Ликея, дважды разрушенного – Филиппом V около 200 года до нашей эры и римским полководцем Суллой во время осады Афин. Значительное место отведено математику и астроному Евдоксу Книдскому, в котором авторы видят переходное звено от Платона к Аристотелю: его метод исчерпывания, позволявший мыслить текучее и непрерывное, помог Аристотелю понять идею вещи не только как нечто устойчивое, но и как принцип становления. Далее авторы характеризуют общее отношение к философии в Ликее – тщательный историзм и систематику исследования, учение о тождестве разума, блаженства и наслаждения, убеждение в том, что всякая философия есть красота, а всякая наука – кропотливо-точное исследование жизни. Особенно интересен раздел о литературной деятельности Аристотеля: авторы показывают его как изящного стилиста и автора писем, приводят его шутливое замечание о том, что чем он одиночее, тем становится болтливее, и подчеркивают чувство равноправия с царями, звучащее в его переписке с Александром и Антипатром.

Шестая глава, «Последние годы жизни», – самая драматическая и, вероятно, самая спорная часть книги. Авторы описывают охлаждение отношений между Аристотелем и Александром, в особенности после гибели Каллисфена, внучатого племянника и воспитанника философа, и рассматривают позицию Аристотеля в вопросе о греках и варварах и в вопросе об обожествлении царя. Затем они обращаются к сообщениям ряда античных авторов, среди которых Плиний Старший, Арриан и Дион Кассий, о том, что Аристотель был причастен к отравлению Александра. Авторы признают, что находятся в весьма затруднительном положении: совершенно не верить столь серьезным писателям они не могут, а чудовищность самого факта заставляет насторожиться; от всех этих размышлений, пишут они, остается неприятное ощущение недоговоренности, когда невозможно сказать ни просто «да», ни просто «нет». После смерти Александра против Аристотеля было возбуждено обвинение в нечестии, поводом к которому послужил тот самый гимн в честь Гермия, и философ бежал на Эвбею, чтобы, по словам одного позднего свидетельства, не стать для афинян причиной таких же бедствий, какие они навлекли на себя казнью Сократа. Авторы склоняются к гипотезе о том, что, оказавшись в безвыходном положении, Аристотель принял яд. Глава завершается разбором его завещания, свидетельствующего о заботе о близких.

Авторы подробно реконструируют и историю Каллисфена, связавшую судьбу философа с трагедией македонского двора. Каллисфен, сын племянницы Аристотеля Геро, родился около 370 года до нашей эры в Олинфе, городе на Халкидике, который Филипп в 348 году взял благодаря измене и разрушил до основания, когда юноше было около двадцати лет. Он был не только родственником, но и глубоким почитателем Аристотеля, сопровождал его к Гермию и на Лесбос, а затем был послан в лагерь Александра описывать деяния царя. Авторы напоминают, каким вспыльчивым и подозрительным стал Александр в последние годы, когда он в гневе убил копьем своего друга Клита, возражавшего против введения восточных обычаев, а затем целую ночь рыдал, и никто не мог его утешить. Гибель Каллисфена, по мысли авторов, стала переломом в отношениях учителя и ученика. Не менее подробно разобрано и обвинение в нечестии: авторы обращают внимание на то, что Гермий погиб в 341 году, а обвинение возникло лишь в 323 году, почти через двадцать лет, и что считать стихи в его честь гимном, достойным только божества, совершенно невероятно. По их мнению, под видом обвинения в нечестии против Аристотеля выступили греческие демократы, мечтавшие после смерти Александра о восстановлении прежней свободы, и в этом деле философ оказался заложником своих македонских связей. В отличие от Сократа, подчинившегося приговору, Аристотель не захотел мириться с явной клеветой и тайно покинул Афины.

Трогательны страницы, посвященные завещанию Аристотеля, которое сохранил Диоген Лаэртский и которое исследователи считают достаточно правдоподобным. Главным душеприказчиком философ назначил Антипатра, наместника Александра в Греции, что, по замечанию авторов, свидетельствует о том, что македонские симпатии все еще теплились в его душе. Подлинным же исполнителем своей воли он сделал племянника Никанора, сына своей сестры Аримнесты, которого, возможно, усыновил, и завещал выдать за него свою дочь Пифиаду. В завещании звучат теплые чувства и к первой жене, Пифиаде, прах которой он велел перенести и похоронить рядом с собой, и ко второй, Герпиллиде, матери его сына Никомаха. Этот документ, отличающийся краткостью и деловитостью, позволяет увидеть в великом философе заботливого главу семьи, и авторы справедливо видят в нем свидетельство согласия между учением Аристотеля о человеке и его собственной жизнью.

Седьмая глава, «Философия Аристотеля в целом», занимающая почти треть книги, представляет собой сжатое, но глубокое изложение аристотелевской системы в характерной лосевской интерпретации. Авторы показывают, что Аристотель не отрицал идей, но решительно критиковал отрыв идеи вещи от самой вещи: идея, или эйдос, находится внутри вещи, будучи одновременно и единичным, и общностью, и целостностью вещи. Далее излагается учение о четырех принципах – материальном, формальном, движущем и целевом – как структуре всякой вещи, понимаемой как организм, учение о мере, о материи как случайности и, наконец, главная мысль лосевской интерпретации: художественно-творческий первопринцип, согласно которому вся природа есть своего рода произведение искусства, а душа – принцип живого тела. Венчает эту иерархию учение об Уме, «эйдосе всех эйдосов», неподвижном перводвигателе, «мышлении мышления». Особый раздел посвящен характеру религиозности Аристотеля: авторы показывают, что он был бесконечно далек от наивной народной мифологии, но оставался сыном своего народа, для которого исконные верования были родными, и что его учение об абсолютной закономерности бытия завершается религиозно окрашенной конструкцией космоса.

Особенно интересен раздел о «религиозно-философском бесстрашии» Аристотеля. Авторы показывают, что многие его высказывания об Уме и о божественном производят впечатление исповедания веры, но достигнуты они были не через традиционную мифологию, а путем научно-философского исследования: любя родную мифологию и глубоко в ней разбираясь, философ никогда ею не пользовался в своих рассуждениях. По их формулировке, Аристотель был религиозен и в то же время ни в какой религии не нуждался, и именно поэтому, подобно Сократу, оказался под обвинением в нечестии. Тем самым авторы связывают философскую позицию Аристотеля с его трагической судьбой: свобода мысли, не желающей опираться на унаследованные верования, неизбежно вступала в конфликт с консервативным благочестием полиса.

Заключение «Жизнь и смысл» подводит итоги. Авторы подчеркивают энциклопедический размах Аристотеля, искавшего смысл везде и всюду, и удивительную согласованность его философской теории и жизненной практики. Жизнь трагична, пишут они, но эту трагедию может понять лишь тот, кто в глубине ее видит высшую, идеальную действительность, и Аристотель, по их словам, доказал это и своей философией, и своей жизнью. Однако последний раздел заключения, «Не решенный, но самый главный вопрос», неожиданно поворачивает мысль. На вопрос, является ли пример Аристотеля единственным или наилучшим образцом соединения теории и практики, авторы отвечают категорически: нет, он не единственный и не наилучший. Как же в таком случае искать смысл жизни, особенно когда противоречия жизни оказываются безвыходными? На это авторы предлагают каждому читателю ответить самому, перефразируя знаменитые слова философа: «Аристотель нам друг, но истина для нас дороже». Книгу дополняют перечень основных сочинений Аристотеля, хроника основных дат и список литературы.

Книга, несмотря на скромный объем Малой серии, адресована прежде всего читателям, желающим серьезно познакомиться с жизнью и мыслью Аристотеля. Студенты-философы, историки и филологи найдут в ней не только биографию, но и сжатое введение в систему одного из величайших мыслителей человечества, написанное крупнейшими отечественными знатоками античности. Преподаватели философии получат образец того, как можно соединять историко-биографический и систематический подходы. Для богословов и пасторов книга особенно ценна: аристотелевская философия на протяжении веков служила одним из главных инструментов христианского богословия, от Иоанна Дамаскина до Фомы Аквинского и протестантской схоластики, и понимание ее исходного смысла, изложенное с такой глубиной, помогает увидеть и плодотворность, и границы этого союза. Преподавателям богословских семинарий и библейских колледжей книга может служить надежным введением в тот понятийный язык – форма и материя, сущность, причина, цель, перводвигатель, – без которого невозможно понять ни средневековую схоластику, ни многие богословские споры Реформации и последующих веков. Наконец, вдумчивый читатель-мирянин найдет в ней серьезный разговор о смысле жизни, ведущийся без упрощений и без поспешных ответов.

Достоинства книги очевидны. Прежде всего это сочетание глубочайшей философской эрудиции Лосева с филологической точностью Тахо-Годи: каждое утверждение опирается на античные свидетельства, приводимые в обильных цитатах. Ценна сама задача – вернуть Аристотелю человеческое лицо, показать его поэтом, другом, политиком, и она в значительной мере выполнена. Особенно удачны и написаны с большим чувством главы о годах в Академии и о дружбе с Гермием, где отношения учителя и ученика, дружба и верность предстают во всей их сложности. Изложение философии Аристотеля, при всей его сжатости, принадлежит к лучшему, что написано на русском языке: оно ясно показывает внутреннюю логику системы и избавляет читателя от привычного образа Аристотеля как сухого классификатора. Привлекает и то, что авторы не скрывают сложностей и противоречий источников, а прямо говорят о своих сомнениях. Наконец, удивительно честным выглядит заключение, где авторы отказываются делать Аристотеля непререкаемым образцом и оставляют читателя наедине с главным вопросом.

Вместе с тем у книги есть и уязвимые места. Изложение философии местами написано тяжеловесным, перегруженным терминами языком, характерным для поздних трудов Лосева, с длинными заголовками-тезисами, которые трудно воспринять неподготовленному читателю. Главы о философии и биографии соединены не вполне органично: седьмая глава воспринимается скорее как отдельный трактат, чем как часть жизнеописания. Наиболее серьезные сомнения вызывает гипотеза о причастности Аристотеля к отравлению Александра и о его самоубийстве: авторы, сами признавая разноречивость источников, тем не менее строят на этой гипотезе значительную часть своей интерпретации последних лет жизни философа и даже высказывают мысль, что применять к Аристотелю «бытовую» мораль было бы неисторично. Такой подход, при всей его исторической осторожности, может показаться читателю оправданием недопустимого. Кроме того, книга, впервые написанная в советскую эпоху, сохраняет отдельные следы тогдашней фразеологии, например объяснение богов как обожествления сил природы и «материальных сил общества».

С евангельской точки зрения книга содержит, пожалуй, одно из самых ценных для христианского читателя наблюдений во всей серии. Разбирая учение Аристотеля об Уме-перводвигателе, авторы показывают, что этот Ум любит лишь самого себя и не любит ничего другого, потому что он – не «кто-нибудь», а «что-нибудь»: «Ум у Аристотеля вовсе не есть личность; а ведь только личность может любить или ненавидеть». Более того, и сам человек, по Аристотелю, есть не личность, а только разум. Авторы прямо предупреждают против того, чтобы «христианизировать то, что никакого отношения к христианству не имеет». Это различение имеет огромное значение: христианский Бог – не безличный перводвигатель, мыслящий самого себя, но Личность, Которая так возлюбила мир, что отдала Сына Своего, и Которая призывает человека к личному общению. Лосев, глубоко знавший и античность, и христианское богословие, здесь ясно указывает ту границу, которую не может перейти даже величайшая философия язычества. С этой точки зрения особенно глубок финал книги: смерть Аристотеля, по словам авторов, была актом мужества, но не решением; яд избавил его от необходимости решать неразрешимые вопросы. Авторы оставляют главный вопрос открытым, но христианский читатель знает, что ответ на вопрос о смысле жизни, не найденный и величайшим умом античности, дан не в отвлеченной идее, а в Том, Кто сказал о Себе: «Я есмь путь и истина и жизнь». Слова «Аристотель нам друг, но истина для нас дороже» приобретают в этом свете особый смысл: истина, которая дороже Аристотеля, есть не только идея, но Личность.

Стоит задуматься и над формулой авторов о том, что Аристотель «был религиозен и в то же время ни в какой религии не нуждался». Эта характеристика удивительно точно описывает и многих современных интеллектуалов, для которых чувство тайны и величия мироздания соединяется с отказом от конкретной веры и от личного Бога. Книга показывает, куда ведет такой путь даже при величайшей силе ума: к безличному Уму, любящему лишь самого себя, к трагическому мужеству перед лицом смерти и к вопросу, оставленному без ответа. Христианская апологетика может с благодарностью использовать этот материал. Апостол Павел, проповедуя в Афинах, говорил с философами на их языке и цитировал их поэтов, но возвещал им Бога, Который не далеко от каждого из нас и Который воскресил Иисуса из мертвых. Аристотелевский перводвигатель не может прийти к человеку; Бог Библии приходит. В этом и состоит то главное различие, которое книга Лосева и Тахо-Годи помогает увидеть с особой ясностью.

Нельзя не отметить и того, как бережно авторы относятся к живым свидетельствам о характере Аристотеля. Его письма, по их наблюдению, писались порой самым простым языком, близким к разговорному, и в них звучат и ирония, и жизненный реализм, и чувство собственного достоинства. Гимн в честь погибшего друга Гермия, прославляющий добродетель, ради которой люди готовы на любые труды и даже на смерть, раскрывает в философе поэта и верного друга. Эти страницы делают образ Аристотеля по-настоящему живым и убедительно доказывают главный тезис книги: величайший систематик античности был не бесстрастным классификатором, а человеком, глубоко переживавшим и дружбу, и утраты, и несправедливость. Благодаря этому книга читается не как учебник по истории философии, а как подлинное жизнеописание, в котором мысль и судьба неразделимы.

В итоге книга Лосева и Тахо-Годи – глубокий, содержательный и благородный труд, который знакомит читателя не только с жизнью и учением Аристотеля, но и с самой проблемой смысла жизни. Несмотря на сложность языка в философских главах и спорность некоторых гипотез, ее можно горячо рекомендовать студентам, преподавателям и всем, кто размышляет о соотношении философии и веры. Для христианского читателя, ищущего серьезного разговора о вере и разуме, она станет напоминанием о величии человеческого разума и о его пределах, за которыми начинается откровение.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!