Книга Алексея Фёдоровича Лосева «Гомер», выпущенная вторым, исправленным изданием в серии «Жизнь замечательных людей» в 2006 году, занимает в этой серии совершенно особое место. Перед нами не биография и даже не популярный очерк, а капитальное научное исследование, написанное одним из крупнейших русских мыслителей XX века и впервые изданное в 1960 году в «Учпедгизе». Сама её судьба — часть трагической истории русской науки. Как напоминает в предисловии Аза Алибековна Тахо-Годи, ученица, жена и биограф Лосева, работу над «Гомером» автор начал ещё в конце 1930-х годов, вскоре после возвращения из лагеря на строительстве Беломорско-Балтийского канала, куда он был отправлен в 1930 году за книгу «Диалектика мифа», в которой, по её словам, «понял до последней глубины миф о построении социализма в одной стране». Философия была для Лосева под запретом, и ему разрешили заниматься лишь эстетикой и филологией, не понимая, что эстетика есть та же философия, только изучающая выразительную форму сущностных основ бытия. Рукописи его годами лежали без движения, их заставляли переделывать, отдавали заведомо злобным рецензентам; после изгнания из МГУ в 1944 году он до конца жизни преподавал в Педагогическом институте, где читал многолетний спецкурс по Гомеру, собиравший всё расширяющуюся аудиторию. Тахо-Годи открывает предисловие вопросом, который неизбежно возникает у читателя: как может книга о Гомере выйти в биографической серии, если о жизни поэта не известно ничего — ни места рождения, ни точного века, ни реальных родителей? Ответ она даёт из самой философии Лосева: миф — не бесплодная выдумка, а предмет веры в чудесное, которое является человеку как непреложный факт, и потому Гомер, «весь погружённый в удивительный мир», может и должен остаться мифом, «ибо миф есть последняя достоверность». У нас нет обыденных фактов, но есть «факты чуда — гомеровское Слово, его эпос». Такая постановка вопроса задаёт ключ ко всей книге: биографией Гомера оказывается анализ его поэтического мира. Метод самого Лосева можно определить как соединение тончайшего филологического анализа текста с историко-социологической схемой развития греческого общества, обязательной для советской науки 1950-х годов, и с философским, по сути, интересом к категориям мифа, судьбы, стиля и выразительной формы.
Во введении Лосев предупреждает, что рассчитывает и на специалистов, и на читателя, «который очень мало что знает о Гомере», и потому начинает с элементарных сведений. Он излагает сюжет троянского цикла, без знания которого невозможно понять поэмы, изображающие лишь отдельные эпизоды войны, подробно пересказывает «Илиаду» — гнев Ахилла, отобранную Агамемноном Брисеиду, обращение к Фетиде, обещание Зевса — и показывает, как распределяется её запутанное содержание по песням: общая картина войны, разведка, бои у кораблей, гибель Патрокла и Гектора. Затем он так же разбирает «Одиссею», объясняя, что о первых годах странствий героя нужно читать не в начале поэмы, а в IX–XII песнях, где Одиссей сам рассказывает о своих приключениях. Далее следует обзор русских переводов, изданий, словарей и мифологических пособий, ценный для студента и сегодня. Завершает введение раздел о «марксистско-ленинском изучении Гомера», где автор ссылается на «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса, локализующее Гомера «на границе общинно-родовой и рабовладельческой формации», и на высказывания Маркса и Горького. Тахо-Годи справедливо замечает, что в эти ссылки у Лосева «никто не верил», потому что он пытался их «разумно понять», а не употреблял механически, и при чтении введения это хорошо заметно: Лосев тут же оговаривается, что классовая точка зрения не может проводиться безоговорочно, поскольку гомеровское общество было доклассовым.
Первая часть, «Гомер и его время», начинается главой «Противоречия у Гомера», и это начало выбрано блестяще. Лосев честно и подробно перечисляет все несообразности, которые на протяжении веков смущали читателей и дали материал для критики: тема гнева Ахилла и решения Зевса, заявленная в I песни, надолго забывается; поединки Менелая и Париса, Аякса и Гектора кончаются ничем; стена вокруг греческого стана то есть, то её нет, то она превращается в ров; третий день боёв вмещает невероятное множество событий, а вечер наступает лишь по повелению Геры; пафлагонский вождь Пилемен, убитый Менелаем в V песни, в XIII песни жив и оплакивает сына, а фокейского вождя Схедия Гектор убивает дважды. В «Одиссее» противоречий меньше, но и там советы Афины Телемаху несообразны с решением богов вернуть Одиссея немедленно, а сам Телемах, спешащий домой, задерживается у Менелая не меньше тридцати дней. Эта честность принципиальна: Лосев не прячет трудностей, а ставит их в начало, чтобы затем дать им объяснение. Вторая глава, «Гомер в истории античной культуры», рассказывает об исполнении поэм рапсодами, о первой их записи при Писистрате, о популярной традиции, изображавшей Гомера слепым старцем с каменистого Хиоса, и об античной критике — от аллегорических толкований до александрийских филологов. и об античной критике. Этот историографический очерк заслуживает отдельного внимания. Лосев рассказывает об аэдах, которых упоминает сам Гомер, — Демодоке у Алкиноя и Фемии на Итаке, — о рапсодах, «сшивателях песен», и гомеридах, распространивших поэмы к VIII–VII векам по всей Греции, о законе Солона, предписывавшем исполнять на Панафинеях «Илиаду» и «Одиссею» в строгом порядке, и о записи поэм при Писистрате, сомнения в которой он считает «излишним критицизмом». Он подробно разбирает и только что совершившуюся тогда дешифровку линейного письма Б, которая, вопреки ожиданиям, не дала поэтических памятников, а лишь хозяйственные документы, и потому, по его выводу, лишь подтвердила традиционное представление о Гомере как оформителе векового устного творчества. Девять античных биографий Гомера Лосев называет позднейшими вымыслами и выделяет из них лишь древнейшие черты — родителей поэта, реку Мелет и нимфу Крефеиду, жизнь на Хиосе, смерть на острове Иос, — а традиционный образ Гомера сводит к образу слепого, мудрого и старого певца, ведомого музой, общему для народных певцов многих народов. Особенно интересен для богослова раздел о «порицателях Гомера»: уже в VI–V веках до Р. Х. философы возмущались тем, что Гомер приписал богам человеческие слабости, и Лосев приводит слова Ксенофана о том, что Гомер и Гесиод приписали богам «всё, что есть у людей бесчестного и позорного», упоминает требование Гераклита изгнать Гомера из собраний, критику Платона в «Государстве» и «Бич против Гомера» ритора Зоила. Защитники поэта, от Феагена Регийского до стоиков, спасали его аллегорическим толкованием, а александрийские филологи — Зенодот, разделивший поэмы на двадцать четыре песни, Аристофан Византийский и Аристарх — стремились сделать Гомера ясным и совершенным, удаляя из него всё архаическое и противоречивое. Венчает главу Аристотель, который, по мнению Лосева, высказал «последнее слово о Гомере самой античности», ценя в нём сознательный художественный реализм. Этот очерк полезен христианскому читателю тем, что показывает: проблема «недостойных» богов и спор буквального и аллегорического толкования священных для народа текстов возникли задолго до христианской экзегезы, и именно эти античные методы, через Филона Александрийского и александрийских богословов, позднее перешли в историю толкования Писания. Глава «Гомер в Новое время» излагает историю «гомеровского вопроса»: от скептических голосов д'Обиньяка, Вико и Вуда до «Введения в Гомера» Фридриха Августа Вольфа (1795), утверждавшего, что поэмы создавались в бесписьменную эпоху и получили художественное единство лишь в позднейшей обработке, и далее — к теориям «малых песен», «ядра» и унитаристам. Лосев оценивает Вольфа взвешенно: указывает на слабость его аргументов о письменности, приводя новейшие данные об алфавите и крито-микенском письме, но признаёт, что чувство художественного единства поэм делало его теорию шире, чем у многих неуверенных подражателей.
Главный теоретический узел первой части — глава «Некоторые выводы из истории гомеровского вопроса». Здесь Лосев формулирует собственную позицию, и она поразительно современна. Исходный пункт, по его словам, — «неопровержимый и очевиднейший факт художественного единства поэм Гомера», перед которым «меркнет проблема единоличия или множественности авторов». Все противоречия, тщательно собранные критиками, оказываются чисто внешними: они касаются лишь внешнего содержания и нисколько не нарушают самого стиля поэм, а потому одинаково совместимы и с индивидуальным, и с коллективным авторством. Сама же противоположность отдельной творческой личности и коллектива, лежащая в основе подавляющего числа исследований, объявляется у Лосева порождением классового общества, неприменимым к доклассовому родовому строю. Отсюда его знаменитая формула: греческий народ, взятый в своём единстве и цельности, «и есть тот единственный и последний творческий индивидуум, который создал гомеровские поэмы», а отдельные поэты были лишь «проводниками общенародной воли». Дальше Лосев показывает, что поэмы отражают всю историю этого народа-индивидуума: от едва заметных следов матриархата и хтонической мифологии через героический патриархат, составляющий их основное содержание, к эпохе разложения родового строя, когда героическая жизнь становится предметом эстетической рефлексии и светского творчества; он прослеживает и военно-политическую историю — переселение эолийцев в Малую Азию, переработку их мифов в ионийской среде и, наконец, аттическое завершение эпоса. Глава «Социально-историческая основа» рассматривает гомеровское хозяйство, сословия, рабство и организацию власти, причём каждый тезис подкрепляется обильными цитатами в переводах Гнедича, Вересаева и Жуковского — от сцены спора о меже на щите Ахилла до прощания Гектора с Андромахой, где герой предвидит её участь рабыни в Аргосе. Глава «О прогрессивных тенденциях у Гомера» начинается словами, которые можно было бы поставить эпиграфом ко всей книге: «Гомер ещё не умер, Гомер ещё перекликается с нами». Лосев утверждает, что поэт осуждает «всякое стихийное богатырство, всякую неразумную бойню», и доказывает это анализом поведения Ахилла: отказ Гектору в погребении тела, глумление над трупом, двенадцать юных троянцев, брошенных в погребальный костёр Патрокла, — всё это вызывает негодование даже у Аполлона и Зевса, и после всего этого, заключает автор, «трудно сказать, что Гомер идеализирует старый стихийный и зверский героизм». Мягкость Ахилла к Приаму в последней песни он толкует как признание вины и моральную победу над ним его врагов.
Вторая часть, «Художественное мастерство Гомера», — самая обширная и самая трудная. В главе «Эпос и его социально-историческая основа» Лосев, опираясь на Гегеля и Белинского, определяет эпос как художественное отражение такого общества, где отдельная личность ещё живёт общей жизнью рода, и говорит о «срединном» положении эпоса между мифом и позднейшей литературой. Глава «Принципы стиля Гомера» вводит важнейшее для книги различение строгого и свободного, смешанного, эпического стиля и подробно описывает принципы первого: объективность, обстоятельную деловитость, живописность и пластику изображения, антипсихологизм и вещественное изображение психики, традиционность и стандартность, монументальность, уравновешенно-созерцательное спокойствие. Здесь много превосходных наблюдений: схемы структуры «Илиады» по дням, диаграмма, сопоставляющая I и XXIV песни, анализ того, как внутренняя борьба Ахилла, обнажить ли меч против Агамемнона, разрешается появлением Афины, — то есть психика изображается через внешнее вмешательство бога. Лосев приводит и знаменитые гомеровские сентенции о человеческом уделе — о поколениях людей, подобных листьям, о двух кувшинах Зевса, из которых он смешанно раздаёт смертным счастье и горе, о жизни, которую невозможно вернуть, когда она «чрез ограду зубов улетела», — показывая, как сквозь эпическое спокойствие проступает глубокая печаль. Глава «Зарождение новых стилей и жанров» показывает, что Гомер, будучи продуктом далеко зашедшего разложения родового строя, оказывается лоном новых жанров: в плаче Фетиды о сыне, в зловещем видении прорицателя Феоклимена, предрекающего гибель женихов, в любовных сценах и сценах хитроумия Одиссея и Афины Лосев находит зачатки трагедии, комедии, лирики, идиллии и даже романа. Глава «Принципы свободноэпического стиля» объясняет, что все принципы строгого стиля у Гомера деформируются, потому что эпический художник уже рассматривает весь родовой строй как бы извне, «ретроспективно и резюмирующе», и с равным интересом представляет самые древние и самые новые его пласты. Лосев приводит выразительный пример: невозможно допустить, чтобы в эпоху столь тонкой цивилизации кто-то всерьёз думал о браке шестерых сыновей Эола с шестью его собственными дочерьми, — этот обычай кровнородственной семьи выступает у Гомера лишь как материал для исторических обобщений, и в таком взгляде автор видит «начало историзма». Глава о единстве гомеровского стиля, тоже затрагивающая связь поэм с изобразительным искусством, содержит одно из самых глубоких рассуждений книги — о внутреннем родстве трагического и иронического. И трагедия, и ирония рождаются из противоречия между замыслом и фактическим исходом, но в трагедии противоположности гибнут всерьёз, а в иронии лишь мысленно; в мире Гомера, где люди гибнут, а «боги хохочут», эти категории сливаются, и Лосев иллюстрирует это тютчевской «Весенней грозой», где гроза, губящая посевы, оказывается проказой «ветреной Гебы». Древний человек, пишет он, просто не понял бы вопроса, трагична такая гроза или смешна: она и то и другое вместе. Отсюда же объясняется и обычай греческих трагиков завершать трилогию комической сатировской драмой, который европейскому вкусу кажется нелепостью. Шестая глава даёт обзор современной автору литературы о мировоззрении Гомера — от книги Шеффера о «гомеровской философии» до работ немецких исследователей.
Третья часть, «Художественная действительность», посвящена людям и богам гомеровского мира. Глава «Герои» открывается тезисом, ломающим школьный стереотип: Ахилла обычно представляют «слишком скучно и монотонно», как эпический идеал воина, тогда как на самом деле «гомеровский Ахилл — одна из самых сложных фигур всей античной литературы и, пожалуй, не только античной». Лосев показывает его жестокость и нежность, гордыню и безмерную скорбь по Патроклу, когда герой посыпает голову пеплом и терзает себе волосы, его ясное знание о собственной скорой смерти и готовность принять её. Столь же тонко разобраны образы Гектора, который, поняв, что его обманула Афина, решает погибнуть «не без борьбы, не без славы», хитроумного Одиссея, плачущего от тоски по отчизне на берегу моря, Навсикаи, которую Одиссей сравнивает с молодой пальмой у алтаря Аполлона на Делосе, Елены, Пенелопы, Антилоха. Глава «Боги и судьба» — смысловая вершина книги. Лосев прослеживает у Гомера все ступени религиозного сознания: магию, знамения и оракулы, которые даны «в потускневшем виде» и встречают со стороны героев недоверие; древнейшее представление о неопределённом, безличном божестве; хтонических демонов вроде Кер, связанных с моментом смерти; доолимпийских богов; хтонические корни самих олимпийцев — Зевса и Геры, Аполлона, которого он называет у Гомера «одним из самых страшных, злых и аморальных демонов», совоокой Афины, Гефеста, бывшего некогда самим огнём. Центральной эстетической категорией в изображении олимпийских богов Лосев объявляет юмор. Он пишет, что исследователи, находясь под впечатлением мировых религий, «исключающих всякий намёк на юмористическое понимание божества», воспринимали гомеровских богов чересчур серьёзно и торжественно, тогда как на деле перед нами хромой Гефест, мечущийся с кубком под «неугасимый смех» бессмертных, Афродита, взбудоражившая Олимп из-за царапины, Зевс, боящийся сварливой супруги. Этот юмор, подчёркивает автор, есть юмор «в космическом плане», и для смертных он нередко оборачивается самой настоящей трагедией. Последние разделы главы посвящены судьбе: Лосев выделяет три исторические ступени — судьба выше богов, судьба отождествлена с волей богов, боги выше судьбы — и заключает, что если отношение к действительности у Гомера началось с полного подчинения человека мифу и судьбе, то кончилось оно освобождением человека от общинно-родовых авторитетов, «кануном греческой, уже вполне светской натурфилософии». Заключительная глава «Общие итоги» сводит всё в одну формулу: художественная действительность у Гомера есть «эпически-героическая мифология накануне рабовладельческой цивилизации с ретроспективно-резюмирующим и критическим изображением самых разнообразных периодов общинно-родового развития». Книгу дополняет подборка иллюстраций — от античной вазописи и скульптуры до картин Иорданса, Приматиччо и Иванова и барельефов Ф. П. Толстого.
Кому адресована эта книга? Прежде всего студентам-филологам, особенно классикам, и преподавателям античной литературы: для них это и сегодня одно из лучших введений в гомероведение на русском языке, позволяющее увидеть все проблемы науки о Гомере в их взаимосвязи. Книга необходима всем, кто изучает историю античной религии и мифологии, поскольку раздел о богах и судьбе остаётся одним из самых глубоких анализов гомеровской религиозности. Студентам богословских учебных заведений и библеистам она будет полезна не только как источник знаний о мире, в котором позднее возникли эллинистическое иудейство и раннее христианство, но и как образец того, как можно мыслить о древнем тексте, имеющем сложную историю происхождения: спор вольфианцев и унитаристов удивительно напоминает споры вокруг документальной гипотезы о Пятикнижии, и лосевский тезис о первичности художественного единства перед вопросом об авторстве может навести на плодотворные размышления. Наконец, книга адресована всем, кто читает «Илиаду» и «Одиссею» и хочет понять, почему эти поэмы на протяжении трёх тысячелетий остаются основой европейской культуры. Неподготовленного читателя, однако, следует предупредить, что, несмотря на популярное начало, книга очень трудна: её язык плотен, терминология специальна, а многие разделы требуют знания поэм и хотя бы общего представления об античной мифологии.
Достоинства книги огромны. Первое из них — подлинная научная глубина, соединённая с энциклопедической эрудицией: Лосев свободно владеет всей мировой литературой о Гомере, от античных схолиев до немецких, французских и английских исследований середины XX века, и при этом не теряет из виду сам текст поэм, который цитирует постоянно и с любовью. Второе — честность в постановке проблем. Лосев не обходит противоречий и трудностей, а начинает с них, и его решение «гомеровского вопроса» через категорию художественного единства, опередившее многие позднейшие работы, до сих пор убедительно. Третье — философская высота. Даже в рамках обязательной социологической схемы Лосев мыслит как философ: его интересуют категории мифа, стиля, выразительности, судьбы, и потому его анализ гомеровских богов и судьбы относится к тем страницам, которые можно перечитывать бесконечно. Четвёртое — разрушение стереотипов: «скучный» Ахилл оказывается сложнейшей фигурой мировой литературы, «серьёзные» боги — носителями космического юмора, Гомер-«певец войны» — критиком зверского героизма. Пятое — мастерское использование русских переводов, прежде всего Гнедича и Вересаева, благодаря которому книга становится и антологией лучших гомеровских страниц. Наконец, само существование этой книги — свидетельство духовного мужества учёного, который в условиях запрета на философию сумел сохранить свободу мысли и передать её ученикам.
Вместе с тем книга вызывает и серьёзные вопросы. Первый и самый очевидный — марксистская рамка. Как бы ни были «разумны» лосевские ссылки на Энгельса и Маркса, вся концепция книги построена на схеме смены общественных формаций: матриархат, патриархат, разложение родового строя, канун рабовладельческой цивилизации. Эта схема сегодня во многом устарела, а иные её элементы, например представление о первобытном матриархате, большинством историков отвергнуты. Объявление противопоставления личности и коллектива «буржуазным предрассудком», а народа — «единственным и последним творческим индивидуумом» звучит как дань эпохе и вряд ли может быть принято без оговорок. Второй вопрос — научная датированность. Книга вышла в 1960 году, и хотя во втором издании текст исправлен, он не учитывает всего, что дала гомеристика за последующие десятилетия: развитие теории устной формульной поэзии Пэрри и Лорда, которую Лосев упоминает, но не делает центральной, новые археологические открытия, дискуссии об историчности Троянской войны. Третий — композиционная тяжесть: обилие классификаций, пунктов и подпунктов, перечней принципов стиля делает некоторые главы похожими на конспект лекций, а не на живую книгу, и читателю серии ЖЗЛ, ожидающему повествования, здесь будет нелегко.
Особое внимание христианского читателя должен привлечь лосевский анализ религии. Схема, по которой религия у Гомера развивается от фетишизма и магии через олимпийскую мифологию к освобождению человека «от безусловной власти мифа и судьбы» и к светской натурфилософии, есть, по существу, позитивистская схема прогресса, в которой религия предстаёт ступенью, преодолеваемой разумом. Парадокс в том, что сам Лосев, как хорошо известно из его биографии, был глубоко верующим православным человеком, а его «Диалектика мифа» содержала острую критику именно такого позитивистского понимания. В «Гомере» эта внутренняя позиция почти не видна, и читатель, не знающий других трудов автора, может принять официальную схему за его убеждение. С евангельской точки зрения сопоставление, которое Лосев проводит лишь мимоходом, заслуживает большего внимания. Он сам отмечает, что юмористическое изображение божества отличает гомеровских богов от египетской, еврейской и христианской религий. И действительно, боги, для которых бедствия смертных лишь повод к смеху, Аполлон, коварно обманывающий героя перед смертельным поединком, Зевс, раздающий из двух кувшинов счастье и горе без видимой причины, — всё это бесконечно далеко от библейского Бога, святого, справедливого и милосердного, Который не смеётся над страданием человека, но Сам входит в него. Гомеровская судьба, «тёмная и безликая, совершенно неведомая», противоположна библейскому Промыслу, в котором власть над историей принадлежит личному Богу, открывающему Свою волю людям. Плач Ахилла о Патрокле и прощание Гектора с Андромахой показывают человека, знающего о неизбежности смерти, но не имеющего надежды; слова о жизни, которую «назад получить невозможно», звучат как самое честное свидетельство язычества о собственной безнадёжности, на которое отвечает евангельская весть о воскресении. Лосев подводит читателя к этим вопросам, но не ставит их, и это понятно: в 1960 году книга с подобными сопоставлениями не могла бы выйти. Тем ценнее она для христианского читателя, способного сам провести эти линии.
Есть и ещё один урок, который можно извлечь из книги. Лосевский анализ «прогрессивных тенденций» у Гомера — осуждения зверского героизма, сочувствия к побеждённым, отвращения к войне ради войны — показывает, что уже в языческом эпосе пробивается совесть, способная судить даже любимых героев. Апостол Павел говорил о язычниках, которые «показывают, что дело закона у них написано в сердцах», и гомеровская сцена, где Ахилл, убийца Гектора, плачет вместе с Приамом, отцом убитого, — одно из самых сильных свидетельств этой написанной в сердце правды. Христианский читатель может увидеть в ней не только эпизод из истории литературы, но и проблеск той общей человечности, которую Евангелие исцеляет и возводит к полноте. Здесь, однако, Лосев опять остаётся в пределах эстетического и социологического анализа и не поднимается к вопросу о том, откуда эта совесть берётся. Стоит вспомнить и то, что приведённая Лосевым критика Ксенофана и Платона, отвергавших безнравственных богов Гомера, была в античности своего рода «приготовлением» к библейскому монотеизму: ранние христианские апологеты охотно ссылались на этих философов, показывая, что лучшие умы эллинского мира сами тосковали о Боге, достойном поклонения, а апостол Павел в Афинах, цитируя греческих поэтов, начинал проповедь именно с этой тоски по «неведомому Богу». Книга Лосева позволяет почувствовать, из какой глубины поднималась эта тоска и почему она не могла найти утоления внутри самой гомеровской религии.
В целом «Гомер» Алексея Лосева — фундаментальный труд, который при всех своих родовых чертах эпохи остаётся одним из лучших в русской литературе введений в мир гомеровского эпоса. Это книга не для лёгкого чтения, но она щедро вознаграждает того, кто готов над ней потрудиться: читатель выходит из неё с ясным пониманием того, как устроены «Илиада» и «Одиссея», почему вокруг них столько веков идут споры и чем гомеровский мир людей, богов и судьбы отличается от нашего. Для христианского читателя она особенно ценна как свидетельство о вершине того мира, который не знал Христа, — мира, в котором красота и печаль, героизм и жестокость, юмор богов и трагедия людей сосуществуют без надежды на искупление. Читая её, лучше понимаешь, на какой вопрос отвечало Евангелие, когда пришло в эллинский мир, и почему эллины, воспитанные на Гомере, услышали в проповеди о Боге, ставшем человеком, нечто совершенно новое. Книга заслуживает места в библиотеке каждого, кто изучает античность, историю религий и истоки европейской культуры.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!