Поиск
Настройки
Тема

Махов - Джорджоне

Махов - Джорджоне
Это обзор книги «Махов - Джорджоне» Перейти к книге

Книга Александра Махова «Джорджоне», вышедшая в Малой серии «Жизни замечательных людей» в 2017 году, продолжает многолетний труд автора, посвятившего жизнеописания в этой серии крупнейшим мастерам итальянского Возрождения — Микеланджело, Рафаэлю, Караваджо, Тициану. На этот раз перед ним стояла, пожалуй, самая трудная задача: написать биографию художника, о котором, по его собственным словам, «мало что известно. Или, лучше сказать, неизвестно почти ничего». Автор открывает книгу главой «Загадочный гений», в которой честно излагает исходное положение. Имя «Джорджоне», скорее прозвище, чем имя, данное при крещении, означает «Джорджо большой» и могло быть вызвано как высоким ростом художника, так и величием его духа; на венецианском диалекте оно звучало как Zorzi или Zorzon. Даже Марино Санудо Младший, на протяжении сорока лет записывавший в своём дневнике всё, что происходило в Венеции, упоминает его лишь мимоходом, а в архивах всеведущей венецианской сыскной службы его имя вообще не всплывает, что дало повод некоторым усомниться в самом существовании художника. Махов формулирует три проблемы, перед которыми неизбежно оказывается всякий исследователь Джорджоне: атрибуция, датировка и истолкование содержания картин, которое «в большинстве случаев сокрыто под завесой некой таинственности». Метод автора — сочетание искусствоведческого анализа, опирающегося на труды Кавальказелле, Лонги, Алпатова, Лазарева и других исследователей, с беллетризованным повествованием, в котором немногие достоверные факты окружены воссозданными автором сценами, диалогами и размышлениями героя.

Главы «Первые упоминания имени Джорджоне» и «Венецианская школа живописи» вводят читателя в историографию и художественный контекст. Махов показывает, что первое упоминание имени мастера, появившееся уже после его смерти, принадлежит Бальдассаре Кастильоне, который в «Придворном» (1528) поставил Джорджоне в один ряд с Леонардо, Микеланджело, Рафаэлем и Мантеньей. Вслед за ним о художнике писали Пино и Лодовико Дольче в своих «Диалогах о живописи», Франческо Сансовино и Раффаэле Боргини, но главными источниками остаются заметки друга художника, коллекционера Маркантонио Микьеля, и «Жизнеописания» Вазари. Автор подчёркивает важное наблюдение Вазари: Джорджоне редко прибегал к эскизам на бумаге, а писал прямо красками, и это свидетельство, как показано далее, подтвердила радиография. Глава о венецианской школе рисует её как особую, неповторимую страницу итальянского искусства, которая, пользуясь островным положением города, сохранила своеобразие и прошла путь от византийских традиций к блистательному расцвету XV–XVI веков. Автор с удовольствием цитирует Байрона, Гейне, Блока и Мандельштама, показывая, как дух Венеции вдохновлял поэтов, и не упускает случая уличить Байрона в ошибке: в поэме «Беппо» тот описывает картину Джорджоне как портрет жены, сына и самого художника, хотя Джорджоне, как напоминает Махов, никогда не был женат.

Главы «Встреча с Венецией», «В мастерской Беллини», «Юношеский максимализм» и «Знакомство с Дюрером» посвящены ранним годам. Махов рассказывает, что Джорджоне родился около 1477–1478 года в Кастельфранко, хотя в церковных книгах его имя не значится, и что пятнадцатилетним юношей он отправился в Венецию. Далее автор позволяет себе свободно реконструировать жизнь героя: переростка не брали в мастерские, он работал грузчиком в порту, ютился в полуподвальной каморке, пока не был принят учеником в мастерскую самого Джованни Беллини, где сначала толок мел и готовил растворы для фресок. Яркие страницы посвящены венецианскому быту — гондольерам, распевающим октавы Тассо, кварталам куртизанок и улочке Убийц, музыкальным вечерам, — а также встречам с Альбрехтом Дюрером, гравюры которого на темы Апокалипсиса поразили молодого художника. Автор приводит надпись на одной из гравюр Дюрера, которая заставила Джорджоне задуматься: «Я не желаю предпочесть суровой искренности лесть. Держаться надобно подальше от лицемерия и фальши». Особенно живо написан эпизод, когда Беллини, желая показать немецкому другу конную статую кондотьера Коллеони работы Верроккьо, взял с собой нескольких учеников, в том числе Джорджоне, и по дороге к ним присоединился Чима да Конельяно; вокруг процессии во главе с первым живописцем Венеции и знаменитым немцем собралась толпа любопытных. Здесь же Беллини вспоминает легенду о том, как Верроккьо поклялся больше не брать в руки кисть после того, как юный Леонардо написал ангела на его «Крещении Христа», а Дюрер горячо спорит с таким решением. Эти сцены, хотя и реконструированы автором, помогают почувствовать атмосферу художественной жизни Венеции, где мастера разных школ встречались, спорили и учились друг у друга. Глава «Начало пути» рассказывает о первых самостоятельных работах — «Поклонении пастухов», долго приписывавшемся то анонимному мастеру, то Тициану, то Катене, — и о росписи фасадов венецианских домов, от которых, из-за влажного морского климата, ничего не сохранилось. Здесь же автор описывает раннюю картину «Христос, несущий крест», обращённый на зрителя взгляд которого, по его словам, «пристальный и проникновенный, как бы говорящий о жизни нынешней во грехе и будущем искуплении».

Важное место в этой части книги занимает размышление о своеобразии венецианской школы. Вслед за Роберто Лонги автор видит в ней плод художественного синтеза, объединившего Север, Центр и Юг Италии через искусство Антонелло да Мессины, Джованни Беллини и Пьеро делла Франческа, и делает интересный вывод: именно искусство способствовало тому, что итальянцы, разрозненно жившие во враждующих государствах полуострова, почувствовали себя единой нацией задолго до объединения страны в XIX веке. Тяготение венецианцев к сочному, жизнерадостному колориту, к градации света и тени, к пейзажу как самостоятельному носителю настроения — всё это, по мысли автора, нашло в Джорджоне своё высшее воплощение и через Тициана, дописывавшего его картины, передалось последующим поколениям. Махов отмечает также, что Венеция, в отличие от Флоренции и Рима, предпочитала небольшие картины для частных домов, «которые не требовали особых усилий и знаний для их понимания, а просто радовали глаз», и что именно в этой камерной среде, среди просвещённых коллекционеров, родилась загадочная, «бессюжетная» поэзия Джорджоне.

Глава «Virtus — Voluptas» вводит одну из ключевых тем книги. Друзья Джорджоне — молодые венецианские патриции и интеллектуалы — составляли «Сообщество Друзей», связанное с кружком бывшей королевы Кипра Катерины Корнаро в Азоло, где обсуждалась извечная этическая дилемма «Добродетель — Сладострастие». Махов рассказывает о Пьетро Бембо и его азоланских сочинениях, о Саннадзаро, о Марио Эквиколе и его «Книге о природе любви» и признаёт, что гедонистические настроения «с нескрываемым эротическим подтекстом невольно передались и Джорджоне», а сам он и его друзья «не мыслили своей жизни без радости и удовольствий». Глава «Обретение известности» начинается с эпизода, рассказанного Вазари: в споре со скульпторами о превосходстве ваяния над живописью Джорджоне нарисовал обнажённую фигуру со спины, отразив её лицо в прозрачной воде и профиль — в снятых стальных доспехах, доказав, что живопись способна показать фигуру со всех сторон. Здесь же подробно разбирается загадочное «Подношение поэту», связанное с пасторалью Саннадзаро «Аркадия» и девизом «Et in Arcadia ego».

Главы «Тучи над Венецией» и «Еврейское гетто» переносят повествование в политический контекст: Итальянские войны, при которых, по словам автора, большая часть полуострова на двести лет оказалась под властью иноземцев, вторжение императора Максимилиана, нарастание угрозы республике. Автор вспоминает горькие строки Данте «Италия, раба, скорбей очаг» и рассказывает об истории венецианского гетто, давшего название этому понятию во всей Европе, а также о версиях о «еврейской идентичности» самого Джорджоне, которые он приводит, но не поддерживает. Центральное место в книге занимает глава «„Юдифь“» — самая обширная. Махов связывает замысел картины с трагическими событиями во Флоренции, гибелью Савонаролы и ощущением опасности, нависшей над Венецией, и пишет, что при чтении Писания Джорджоне почувствовал родственную душу в «Песни Иудифи», где раскрывались «верность девы Вседержителю, любовь к своему народу и целомудрие». Автор показывает, как Джорджоне решительно отступил от традиционного образа волевой героини: его Юдифь — «олицетворение женственности и красоты», её лицо не искажено гневом, как у Донателло или Мантеньи, она стоит на вершине холма в утренней тишине после свершённого возмездия, а внизу расстилается мирный сельский пейзаж. «Юдифь», по словам Махова, можно считать первой венецианской картиной, целиком принадлежащей Высокому Возрождению. Следующая глава, «„Курьёз“ в Эрмитаже», — личное свидетельство автора, который, сопровождая в советские годы итальянских гостей, услышал от искусствоведа М. А. Гуковского рассказ о том, как в 1930-е годы, при тайной распродаже эрмитажных шедевров за валюту, «Юдифь» уцелела лишь потому, что агентам НКВД имя Джорджоне было незнакомо, а картина находилась в плачевном состоянии.

Глава «Встреча с Леонардо» рассказывает о приезде Леонардо да Винчи в Венецию весной 1500 года для консультаций по военным вопросам и о его возможном влиянии на молодого художника, прежде всего в изображении светотени и тончайших переходов тона. Махов воссоздаёт беседы в доме венецианских ценителей искусства, где Леонардо будто бы спорил о подражании античности. Автор рассказывает, что Леонардо пробыл в лагунном городе чуть более месяца и задумал там проект особого судна, способного плавать под водой для отражения турецкого флота, что он привёз с собой только что написанный портрет Изабеллы д'Эсте и что в Венеции много говорили о его «Тайной вечере» в миланском монастыре Санта Мария делле Грацие. Махов воссоздаёт и спор в доме венецианских ценителей, где Леонардо будто бы сравнил ревнителей античности со схоластами, «сменившими Библию на тексты древних мыслителей, дабы скрыть своё скудоумие за высокими авторитетами». Под влиянием этой встречи, по мысли автора, на мольберте Джорджоне вместо привычной деревянной доски появился холст, а сам он стал смелее работать со светотенью и мягкими переходами тона. Затем следуют главы, посвящённые главным шедеврам. «Три философа» из венского Музея истории искусств, по описанию Микьеля, были дописаны Себастьяно дель Пьомбо; автор перечисляет многочисленные истолкования — три поколения аристотелизма, три реальных мыслителя или три волхва, ожидающих появления звезды, — и сообщает, что радиография подтвердила легенду о том, что Джорджоне писал прямо в цвете, без предварительного рисунка. «Мадонна из Кастельфранко» — единственная работа мастера, написанная для церкви, алтарный образ, заказанный Туцио Костанцо в память о сыне Маттео, погибшем в 1504 году; Махов подробно описывает надгробие юного рыцаря в соборе и истолковывает композицию: трон Мадонны лишён ступеней, указывая, что Царица Небесная «снизошла сверху на грешную землю, дабы поддержать и утешить всех страждущих». Глава «„Гроза“» посвящена «самой таинственной картине итальянского Возрождения». Автор перечисляет многочисленные версии её сюжета — от Адама и Евы, кормящей Каина, и светского варианта «Бегства в Египет» до античных мифов и оплакивания Маттео Костанцо — и приходит к выводу, что художник сознательно отказался от ясного сюжета, отстаивая свободу художника перед заказчиком; радиография показала, что вместо юноши с посохом первоначально была написана другая обнажённая женщина.

Глава «Портретная галерея» рассказывает о портретах друзей и современников — портрете воина, в котором автор видит друга Марчелло, готового встать на защиту республики, «Двойном портрете», «Лауре», на обороте которой сохранилась одна из немногих датированных надписей: «День 1 июня 1506 года исполнено рукой мастера Джорджоне из Кастельфранко». Здесь же приводится девиз на одном из портретов: «Ум мало значит, если не подкреплён содеянным». Глава «„Сельский концерт“» посвящена знаменитой картине из Лувра, которую в 1937 году Роберто Лонги приписал Тициану, — вопрос атрибуции остаётся спорным. Махов прослеживает и судьбу картины: в 1627 году она перешла из собрания мантуанского герцога к английскому королю Карлу I, в 1649 году была приобретена банкиром Ябахом, а в 1671 году оказалась у Людовика XIV, уцелев в ходе двух революций и получив своё нынешнее название; автор тонко разбирает выбор музыкальных инструментов — от аристократической лютни до плебейской флейты — и показывает, как в картине звучит единая «музыка» природы, воды и человеческих голосов. Глава «Немецкое подворье» рассказывает о росписи фасада Фондако деи Тедески, восстановленного после пожара 1505 года, — работе, завершённой к декабрю 1508 года, что является, по словам автора, «едва ли не единственной точной датой из жизни Джорджоне»; вторую сторону здания расписывал молодой Тициан, и между мастерами завязалось негласное соперничество. Рассказ о Немецком подворье — одна из самых зрелищных страниц книги. Махов описывает, как комиссия под председательством Беллини поручила работу Джорджоне без всяких условий, «на полное его усмотрение», как он выбрал самую выигрышную сторону здания, обращённую к Большому каналу, а заднюю, выходившую на шумную торговую улицу Мерчерие, по рекомендации влиятельного семейства Барбариго расписывал Тициан. Когда перед Рождеством разобрали леса, венецианцы, по словам автора, ахнули: перед ними предстал сверкающий разноцветием фасад, где впервые в монументальной живописи появились столь смелые, свободные от религиозной тематики образы, — калейдоскоп фигур, мифологических персонажей и загадок, среди которых выделялась фигура молодой венецианки, прозванной «Нагой». Махов не скрывает, что уловить главную мысль росписи было затруднительно уже современникам, и сопоставляет её с «Грозой» как ещё один пример «живописи-ребуса». От фресок, как и от других наружных росписей Венеции, почти ничего не осталось, и автору приходится опираться на свидетельства, гравюры и сохранившиеся фрагменты.

Глава «Col tempo» рассказывает о последних годах: усталости, болезнях, обращении к теме времени и старости в знаменитом портрете старухи со свитком «Col tempo» — «Со временем», о помрачнении палитры. Автор пишет, что в последние годы внимание художника обострилось к простому человеку с улицы, о чём говорят приписываемые ему «Человек с флейтой» и другие работы, а палитра стала тяготеть к мрачным тонам, как в картине «Закат». Над неумолимым бегом времени он, по словам Махова, впервые задумался, глядя на себя в зеркало при работе над «Автопортретом». Джорджоне умер от чумы осенью 1510 года, когда по Большому каналу плыли баржи с телами умерших; автор приводит письмо Изабеллы д'Эсте от 25 октября 1510 года, просившей своего поверенного приобрести картину Джорджоне, и ответ от 7 ноября, сообщавший, что художник на днях умер от чумы, — единственный документ, называющий примерную дату его кончины. Завершает книгу глава «Жизнь продолжается», где друзья покойного поручают Тициану дописать спасённые от огня картины, в том числе «Спящую Венеру», на обороте которой, по версии автора, Тициан нашёл двустишие о возлюбленной художника.

Кому адресована эта книга? Прежде всего широкому кругу любителей искусства, путешественникам, собирающимся в Венецию, Вену, Дрезден или Петербург, и всем, кто хочет понять, почему имя Джорджоне стоит в одном ряду с величайшими мастерами Возрождения. Книга будет полезна старшеклассникам и студентам, изучающим историю искусства, как живое введение в венецианскую живопись, а также преподавателям, которым нужны яркие подробности для рассказа о Возрождении. Особый интерес она представляет для петербургского и вообще российского читателя благодаря главам о «Юдифи», жемчужине Эрмитажа, и об истории её спасения. Христианский читатель найдёт в книге материал для размышлений о том, как в искусстве Возрождения библейские сюжеты — Юдифь, Мадонна, Христос, несущий крест, — переплетались с гуманистическими и гедонистическими идеалами, и о том, какой путь проходит художник, стоящий на рубеже двух мировоззрений.

Достоинства книги несомненны. Первое — глубокое знание автором Италии, её культуры и литературы. Махов свободно цитирует Данте, Петрарку, Боккаччо, Саннадзаро, Бембо, Ариосто, приводит стихи в превосходных русских переводах и показывает, как поэзия и живопись Венеции перекликались между собой. Второе — подробный анализ картин: описания «Юдифи», «Грозы», «Мадонны из Кастельфранко», «Трёх философов» точны, выразительны и сопровождаются изложением основных искусствоведческих версий, так что читатель получает представление и о самих произведениях, и о дискуссиях вокруг них. Третье — честность в отношении неизвестного: автор постоянно напоминает о гипотетичности атрибуций и датировок, приводит разные мнения и не выдаёт свои догадки за факты там, где речь идёт об искусствоведческих проблемах. Четвёртое — богатый исторический фон: Итальянские войны, Камбрейская лига, судьба Савонаролы, история гетто, эпидемия чумы — всё это помогает понять, в каком мире жил художник. Пятое — личная интонация: рассказ о спасении «Юдифи» в Эрмитаже, воспоминания о беседах с М. А. Гуковским придают книге особую теплоту и делают её не только биографией, но и свидетельством любви автора к своему предмету. Наконец, книга прекрасно иллюстрирована, что для издания о живописи особенно важно.

Вместе с тем у книги есть и серьёзные недостатки. Главный из них — беллетризация, которая в биографии художника, о котором «неизвестно почти ничего», становится особенно рискованной. Автор щедро снабжает героя прямой речью, внутренними монологами, бытовыми сценами — работой грузчиком, ночлегом в полуподвале, обидами на подмастерьев, посещениями кварталов куртизанок, разговорами с Беллини, Дюрером и Леонардо, — и при этом далеко не всегда отделяет реконструкцию от свидетельства источника. Неподготовленный читатель легко примет вымысел за факт. Второй недостаток — стилистическая неровность: возвышенные искусствоведческие описания соседствуют с просторечием и разговорными оборотами, а иные исторические отступления, например рассуждения о советской индустриализации или освобождении Дрезденской галереи Красной армией, выглядят в книге о венецианском художнике неожиданно и несколько выпадают из её тона. Третий — композиционная фрагментарность: главы о биографии чередуются с главами о картинах, и хронологическая нить временами теряется. Четвёртый — некоторая односторонность оценок: так, Махов пишет о «жёстком противодействии церкви и официальной христианской идеологии» гуманизму и о том, что вскоре «сожжение на костре инквизиции станет привычным явлением», — обобщение, которое, особенно применительно к Венеции, славившейся относительной терпимостью, нуждается в серьёзных оговорках.

С евангельской точки зрения книга заслуживает отдельного размышления. Махов, несомненно, симпатизирует гуманистическому идеалу, который он сам определяет как перенесение главного акцента «с познания Бога на познание человека» и смену средневековой идеи «Божьего государства» идеей «Государства муз». Он с сочувствием описывает гедонистическую атмосферу «Сообщества Друзей», где обсуждалась дилемма добродетели и сладострастия, и признаёт, что художник и его друзья «не мыслили своей жизни без радости и удовольствий». В его изображении религиозные сюжеты Джорджоне «насквозь пронизаны светским духом», а «Гроза», «Сельский концерт» и «Спящая Венера» воспевают земную красоту, природу и чувственность. Автор не даёт этому нравственной оценки, но христианский читатель не может не заметить, что в жизни героя, как её реконструирует Махов, оргии с «приглашёнными гетерами» сменяются «горьким похмельем», а последние годы проходят под знаком усталости, мрачнеющей палитры и раздумий о неумолимом времени. Картина «Col tempo», изображающая старуху со свитком «Со временем», становится в книге своего рода исповедью художника, впервые задумавшегося о бренности жизни. Здесь напрашивается сопоставление с книгой Екклесиаста, которую так хорошо знала эпоха Возрождения: «Веселись, юноша, в юности твоей... только знай, что за всё это Бог приведёт тебя на суд». Махов останавливается на пороге этого вывода, не переступая его.

Вместе с тем книга показывает, что и в этом светском мире живёт память о Писании. Автор отмечает, что, работая над «Юдифью», Джорджоне обратился к библейскому тексту и почувствовал родственную душу в песни героини, прославляющей Бога; что в «Христе, несущем крест» взгляд Спасителя говорит о грехе и искуплении; что «Мадонна из Кастельфранко» написана как утешение для отца, потерявшего сына, и изображает Богородицу, снисходящую к страждущим. Для протестантского читателя культ Марии в алтарных образах Возрождения, конечно, вызывает вопросы, но самая идея искусства, служащего утешению скорбящих и напоминающего о грехе и искуплении, близка и евангельскому сознанию. Особенно интересна трактовка «Юдифи» как образа добродетели, побеждающей зло: Махов приводит девиз «Добродетель всё победит», который, по его мысли, вспомнил художник в дни гибели Савонаролы. Жаль, однако, что автор, упоминая Савонаролу, не задумывается о том, что флорентийский проповедник призывал именно к покаянию и обличал ту самую гедонистическую культуру, к которой принадлежали Джорджоне и его друзья, — противоречие, которое могло бы стать одним из самых глубоких сюжетов книги.

Стоит обратить внимание и на то, как в книге раскрывается тема художественной свободы. Махов неоднократно подчёркивает, что Джорджоне отстаивал право художника следовать собственному внутреннему голосу, а не воле заказчика, и видит в «Грозе» манифест такой свободы: чем настойчивее заказчик требовал ясного сюжета, тем упорнее художник предлагал своё видение, пока «вконец озадаченный» владелец не махнул рукой. С одной стороны, эта мысль справедлива и важна: подлинное творчество не может быть простым исполнением заказа. С другой — христианский читатель может заметить, что автономия художника, освободившегося от служения общине и Церкви и подчиняющегося лишь собственному вдохновению, стала одной из основ новоевропейской культуры с её культом гения и самовыражения. Джорджоне, которого современники ставили рядом с Леонардо, Микеланджело и Рафаэлем, стоит у истоков этого поворота, и его загадочные, многозначные картины, допускающие любое прочтение, — один из первых его плодов. Махов воспринимает этот поворот исключительно как освобождение, не задаваясь вопросом о его цене: искусство, утратившее общий для художника и зрителя смысл, обретает таинственность, но рискует утратить способность говорить людям нечто определённое. В этом отношении любопытно, что и сам автор, подробно перечисляя версии сюжетов «Грозы» и «Трёх философов», в конце концов предлагает «оставить в стороне вопрос о том, кто изображён», и сосредоточиться на живописном решении, — позиция, вполне уместная для искусствоведа, но оставляющая открытым вопрос о смысле.

Отдельно стоит сказать и о том, что Махов приводит библейские тексты и евангельские сюжеты с уважением и без иронии. Цитата из Песни Иудифи «Начните Богу моему на тимпанах, пойте Господу моему на кимвалах» звучит в книге как ключ к пониманию картины, а не как декоративная деталь. Это выгодно отличает книгу от многих популярных изданий о Возрождении, где библейские сюжеты воспринимаются лишь как предлог для изображения обнажённого тела или пейзажа.

Наконец, история спасения «Юдифи» в Эрмитаже, рассказанная автором, звучит как притча. В годы, когда государство, отвергшее Бога, распродавало за границу сокровища национальной культуры, библейская героиня, освободившая свой народ, уцелела потому, что малограмотные чиновники не узнали имени художника. Махов рассказывает эту историю с иронией и не придаёт ей духовного смысла, но христианский читатель вправе увидеть в ней напоминание о том, что красота, созданная во славу Божию и в память о Его делах, имеет свою собственную судьбу, неподвластную тем, кто пытается её присвоить или уничтожить.

В целом книга Александра Махова — увлекательное, хорошо написанное и богато иллюстрированное введение в мир Джорджоне и венецианского Возрождения. Она не является строгим научным исследованием и местами грешит избыточной беллетризацией, но честно знакомит читателя с основными проблемами изучения мастера и даёт яркое представление о его эпохе. Христианский читатель найдёт в ней не богословский анализ — автор такой задачи не ставит, — а материал для размышлений о том, как искусство Возрождения сочетало библейские образы и гедонистические идеалы, о хрупкости земной красоты и быстротечности жизни, которую так остро почувствовал умерший в тридцать с небольшим лет художник, и о том, что подлинная красота, по слову апостола, лишь отражает славу Того, Кто есть «Отец светов».

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!