Книга Сергея Михеенкова «Ермак. Князь сибирский», вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» в 2024 году, — вторая в истории серии биография покорителя Сибири после книги Руслана Скрынникова «Ермак» (2008), и автор с первых страниц признаёт свою зависимость от предшественника, называя его версии «наиболее состоятельными» и постоянно на них опираясь. Михеенков — писатель, известный прежде всего книгами о Великой Отечественной войне и её полководцах, и это во многом определяет характер его новой работы. Перед нами не научное исследование, а художественно-документальное повествование, где летописные свидетельства, выводы историков и документы Посольского приказа перемежаются развёрнутыми беллетристическими сценами с диалогами, батальными эпизодами и внутренними монологами героев. Автор сам предупреждает об этом в одной из глав: «Цель же этой книги не научная, таких претензий она не имеет, оставим науку историкам, специалистам. Наша же цель скромная: напомнить читателям о славном имени русского сибиряка, о казачьем атамане Ермаке Тимофеевиче, о его дружине и подвигах». Главная проблема, которую ставит книга, вынесена в название одной из глав: кем был Ермак — «заворуем волским», разбойником, ограбившим персидских послов и нанятым купцами Строгановыми, или государевым человеком, выполнявшим важнейшую военно-государственную миссию? Михеенков решительно встаёт на сторону второй версии. Метод его — обращение к источникам и одновременно к «народной памяти», к песням и преданиям, которым он, в отличие от строгих историков, готов доверять. Он открывает книгу честным признанием: «Ермак… Никто не знает его происхождения. Чьего он роду-племени. Кто были его родители и где проживали». И предлагает читателю условие: «не будем легковерами и фанатиками одной версии, какой бы правдивой она ни казалась».
Вводная часть первой главы, предваряемая казачьей присказкой «Слава тебе, господи, что мы — казаки!», перечисляет версии происхождения атамана: донской казак, которому донцы поставили памятник в Новочеркасске, беглец из рязанских земель, уроженец волости Борок на Северной Двине, выходец из Тотемских волостей, из Строгановских вотчин на Чусовой, из полоцких земель или даже «волгарь татарских кровей». Автор приводит записанное книжником XVIII века «сказание» о том, что дед Ермака был суздальским посадским человеком Афанасием Алениным, а сам атаман, по имени Василий, работал на строгановских стругах на Каме и Волге и, «от той работы приняв смелость», ушёл в разбойники. Скрынников называл это «наивной выдумкой», но Михеенков предлагает «над этим задуматься». Разбирает он и происхождение прозвища: Ермак — артельный котёл или жернов, а в документах Посольского приказа упоминается и прозвище Токмак, деревянная колотушка.
Первые две главы, «В полку правой руки» и «Рубка на Оке», посвящены битве при Молодях в 1572 году, которую автор считает моментом, когда «впервые просияла» слава Ермака. Это самая обширная и, пожалуй, самая сильная часть книги. Михеенков, живущий в Тарусе, неподалёку от мест сражения, описывает береговую службу на Оке, броды у Серпухова, где крымский хан Девлет Гирей переправлял свою конницу, рейды Передового полка князей Хованского и Хворостинина, оборону гуляй-города и разгром огромного войска, пришедшего, по его словам, не для очередного набега, а чтобы «стереть с лица земли, поработить Московскую Русь, расчленить её на улусы». В беллетризованных сценах действуют реальные и вымышленные герои — молодой есаул Черкас Александров, Данила Зубец со своим боевым топором-оскордом, воеводы Воротынский и Одоевский. Автор не скрывает, что участие Ермака в Молодинской битве известно лишь по позднейшим источникам, но делает его центральным героем этих страниц. Глава «Четыре с половиной века спустя: „железные волки“ Ивана Грозного» — одна из трёх глав-путешествий, в которых автор переносится в современность. Он рассказывает, как на автобусе и электричке добирался из Тарусы в село Молоди, искал место гуляй-города на речке Рожайке и вспоминал, что в здешней усадьбе снимала дачу семья Пастернаков, а Борис Пастернак писал о казачьих могилах в местном парке. Эти страницы придают книге личную, почти краеведческую интонацию. Здесь же автор с горечью напоминает о судьбе одного из героев Молодей: Дмитрия Хворостинина Иван Грозный за опоздание к месту сбора войск приказал обрядить в женское платье и заставил молоть муку. «Что ж, правители иногда именно так воздают своим лучшим воинам за великие победы», — замечает Михеенков.
Главы «Волга», «1582 год» и «Четыре с половиной века спустя: „воры“ или люди государевы?» составляют полемическое ядро первой части. Опираясь на Скрынникова, автор доказывает, что пребывание Ермака на Волге не было ни бегством с Ливонской войны, ни дезертирством, а ограбление персидских послов, приписанное ему тобольским летописцем Семёном Ремезовым, произошло уже через несколько лет после гибели атамана. Михеенков подробно рассказывает об истории сибирского летописания: дьяк Савва Есипов составлял свою летопись по поручению первого архиепископа Тобольского Киприана, прибывшего в Сибирь в 1621 году и желавшего прославить новую епархию, поэтому есиповский труд украшен «общими местами по образцу описания подвигов полководцев древности»; Ремезов же позднее вставил выдержки из Есипова в свою «Историю Сибирской». Вслед за Скрынниковым автор датирует начало сибирского похода 1 сентября 1582 года и отвергает версию Строгановской летописи о долгой жизни казаков в купеческих городках. Он рисует картину встречи Ермака с воеводой Иваном Шуйским, который будто бы мог дать атаману тайное поручение — провести «разведку боем» во владениях Кучума. В главе «воры» или люди государевы?» Михеенков особенно горячо выступает против современных интерпретаций Ермака как разбойника, нанятого «заказать браткам целое государство», и называет эту версию «плевелами», посеянными ещё патриархом Филаретом, недолюбливавшим казаков. Он рассказывает о спорах вокруг установки памятников и поклонных крестов Ермаку в Тюмени, Тобольске, Сургуте, Омске и Таре, о том, как противники памятников ссылались на «воровство» атамана, и о том, что и сибирские татары, по его словам, высказались за сохранение Поклонного креста в Тюмени и до сих пор «свято берегут и сохраняют в тайне место его захоронения».
Характерен для манеры автора и эпизод, когда станица Ермака, возвращаясь с Ливонской войны, подходит к крепости Свияжск. Ермак называет себя людям на стене, говорит, что казаки идут помолиться Святой Троице после долгой дороги и что «царю верой и копьём служили», а воеводой крепости оказывается стрелецкий голова Иван Глухов, с которым атаман когда-то стоял на Оке против ногаев. Сцена, конечно, вымышлена, но она удачно выражает главную мысль автора: Ермак и его казаки были не беглыми разбойниками, а людьми, знакомыми государевым воеводам по общей службе, и их волжская жизнь была частью той же большой истории порубежной войны. Позднее тот же Иван Глухов приведёт к Болховскому сотню стрельцов для сибирского подкрепления, и таким образом беллетристическая сцена связывается с документально известными лицами.
Главы «Снова Волга», «Казанское дело» и «Жигули» продолжают историю на Волге. Автор описывает путь станицы по Днепру, Десне и Оке «под Ермаковым стягом с ликом Христа» и рассказывает о Казанском походе 1552 года, в котором, по преданию, участвовал двадцатилетний Ермак. Здесь Михеенков приводит казачью песню о том, как царь спрашивает атамана: «Не ты ли гулял там по синю морю? Не ты ли разбивал мои кораблики?» — и Ермак отвечает, что разбивал лишь корабли «не орлёные», не плативших государю пошлины, — и воссоздаёт ночную сцену у костра, где старец Ларюшка рассказывает казакам о взятии Казани и о том, что имена павших казаков записаны в синодики и поминаются в церквах на литиях и литургиях. Глава «Жигули» рассказывает о казачьем круге в жигулёвских скалах, о встрече с атаманом Иваном Кольцо и о двух альтернативных судьбах — атамана Богдана Барбоши, «в чистом виде предтечи Емельяна Пугачёва», и Матвея Мещеряка, который после сибирского похода вернётся к вольной жизни и окончит её на царской дыбе. Здесь же автор приводит свидетельство Кунгурского летописца о железной дисциплине в войске Ермака: ослушников «посадя в мешок — в воду», а уличённых в блуде держали три дня «на чепи».
Вторая часть, «Тобол и Иртыш», посвящена собственно сибирскому походу. Глава «Сибирь. Первые бои» разбирает споры о численности отряда — от явно преувеличенных пяти тысяч Строгановской летописи, где купцы, по мнению автора, стремились подчеркнуть свои заслуги и оправдать претензии к казакам, до реальных пятисот–шестисот человек — и описывает переход через уральские перевалы, сооружение новых стругов на реке Тагил и первые стычки с вогулами и татарами. Глава «Тайные замыслы Кучума» и глава «„…У этого сын был Кучум-хан“» показывают противника глазами самого хана: потомок Шибана, внук Чингисхана в длинной родословной, приведённой автором по Абдул-Гази, Кучум захватил власть в Сибирском ханстве в результате кровавого переворота, опирался на наёмные отряды и насаждал среди местных язычников ислам, прибегая даже к насильственному обрезанию, и мечтал вернуть былое величие Золотой Орды и «разрушить последнюю стену — московскую». Глава «Четыре с половиной века спустя: Русь и Сибирь» напоминает о том, что Сибирь не была для русских «землёй незнаемой»: ещё новгородцы в XII веке ходили за Урал в Югру, а в XVI веке хан Едигер признавал себя данником Москвы, пока Кучум не сверг его. Михеенков уделяет немало внимания и религиозной политике Кучума. Он рассказывает, что местное население — татары, ханты, манси, барабинцы, остяки — воспринимало хана как пришельца и узурпатора, подчиняясь силе его наёмных отрядов, а принесённый им ислам насаждался насильно: когда ханские есаулы по требованию бухарских проповедников начали насильственное обрезание, люди уходили в тайгу или поднимали мятежи, и для их подавления правитель Бухары Абдулла-хан II прислал войско вместе с шейхами и сеидами. Автор приводит и выразительную деталь: перед битвой у Чувашева мыса ханские телохранители распустили слух, что русские везут на стругах огромные кресты, на которых будут распинать правоверных, и этот слух пугал людей «больше, чем чума». Эти страницы важны для понимания того, что поход Ермака происходил в многоконфессиональном мире, где вера постоянно становилась инструментом власти — как у Кучума, так и, как показывает сам автор, у тех летописцев, которые впоследствии описывали сибирское взятие языком священной истории.
Затем следуют главы «Взятие Карачина-городка», «Чувашев мыс» и «Вступление Ермака в Кашлык», в которых описаны главные сражения похода: взятие укреплённого городка визиря Карачи, решающая битва 26 октября 1582 года у Чувашева мыса, где огненный бой казачьих пищалей решил исход сражения, бегство раненого царевича Маметкула и самого Кучума, вступление казаков в опустевшую столицу. Автор сопоставляет свидетельства летописей и показывает, что Ремезов, по мнению Скрынникова, выдумал трёхдневную битву, тогда как ветераны рассказывали архиерейским дьякам о бое, продолжавшемся один день.
Главы «Месть Кучума», «По Иртышу», «Пленение Маметкула» и «„А на русских людей зла никакого не мыслить…“» рассказывают о первой сибирской зиме, о гибели рыболовной артели Богдана Брязги на Абалаке и последовавшей победе казаков, о походах за ясаком к хантам и манси, о пленении Маметкула и посольстве Черкаса Александрова в Москву. Здесь автор приводит слова Скрынникова о том, что «не занятие Кашлыка, а победа под Абалаком окончательно определила успех сибирской экспедиции», и пространную выдержку из Погодинской летописи с текстом донесения Ермака царю о том, что «изволением всемилостиваго в Троицы славимаго Бога» казаки «царство Сибирское взяша» и привели «иноязычных людей» к присяге «по их верам». Интересны страницы о хантыйских праздниках и святилищах, о «золотой бабе» и «золотом старике», а также о тайном походе английского купца Мерша, пытавшегося с помощью поморов проникнуть к Обской губе. Отдельного внимания заслуживает рассказ о посольстве Черкаса Александрова и Саввы Болдыря в Москву. Автор, следуя Скрынникову, описывает, как казаки, проделав путь по Иртышу, Оби и северным рекам, оказались в столице одновременно с пышным английским посольством сэра Джерома Боуса и выглядели рядом с ним «оборвышами», и как постепенно в Москве поняли значение случившегося: Сибирь «пала в руки» царю без дорогостоящей посылки полков, а «реки шелковистой пушнины» могли пополнить казну, опустошённую Ливонской войной. Здесь же Михеенков разворачивает тему, давшую название книге. В его реконструкции Иван Грозный размышляет, можно ли даровать Ермаку княжеский титул, и решает, что нельзя: тогда пришлось бы оставить атамана «князем» в Сибири, а значит, туда нужно послать своего, московского князя. Таким князем стал Семён Болховской, получивший небольшое и плохо подготовленное войско стрельцов. Автор вслед за Скрынниковым показывает, как медлительность Москвы, смерть Грозного и придворные интриги погубили и Болховского, и его людей, и в конечном счёте самого Ермака. Так название «Князь сибирский» приобретает в книге горький смысл: человек, фактически ставший правителем огромного края, так и не получил ни титула, ни реальной поддержки. Эти страницы — одни из самых глубоких в книге, поскольку показывают трагический разрыв между подвигом и его оценкой, между государством и людьми, совершающими для него невозможное.
Две последние главы, «Забывшие вкус хлеба» и «Вагай. В ночь на 6 августа 1585 года», рассказывают о трагическом конце похода: голоде, нехватке пороха и людей, о прибытии слишком малого подкрепления из Москвы, о вероломстве визиря Карачи, перебившего доверившихся ему казаков вместе с Иваном Кольцо, и о гибели самого Ермака, который, прикрывая отход своих товарищей во время ночного нападения на Вагае, был тяжело ранен и утонул в реке. Финальная сцена, где казаки в темноте окликают друг друга и напрасно зовут: «Ермак! Батько! Отзовись!», — одна из лучших в книге. Завершает её авторское заключение: «До сих пор Россия богатеет Сибирью, черпает в некогда освоенных казаками и стрельцами землях свои ресурсы, и конца-краю им нет».
Важно сказать и о том, как Михеенков объясняет сам феномен успеха похода. Вслед за Скрынниковым он подчёркивает решающую роль огнестрельного оружия: стычки у Бабасана и Карачина-городка показали, что прицельная стрельба казаков из затинных пищалей и самопалов была для сибирского войска «непреодолима», а кони после первого же залпа шарахались и сбрасывали седоков. Но не менее важным он считает моральный фактор: первые сокрушительные удары, нанесённые Ермаком на Чусовой и под Кашлыком, по словам Скрынникова, так поразили противника, что тот «психологически долго не мог от него оправиться». Автор добавляет к этому и собственное наблюдение: в казачьей станице больше половины составляли не профессиональные воины, а «охочие люди», землепашцы и охотники, устремившиеся за Урал на новые угодья, и именно они, по его мысли, стали основой будущего освоения Сибири. Так военный поход в книге постепенно превращается в историю народного движения на восток — движения, которое, как утверждает автор, продолжалось веками после гибели атамана.
Кому адресована эта книга? Прежде всего широкому кругу читателей, интересующихся русской историей XVI века, казачеством, освоением Сибири и военной историей. Она будет особенно интересна жителям Подмосковья, Калужской и Тульской областей, Поволжья, Урала и Сибири, где происходили описанные события, и краеведам, которым близка интонация автора, путешествующего по местам былых сражений. Старшеклассникам и студентам книга даст живое, эмоциональное введение в эпоху Ивана Грозного, битву при Молодях, Казанский и Ливонский походы. Для читателей, знакомых с книгой Скрынникова, она будет полезна как дополнение, поскольку подробно освещает события, которые у предшественника остались в тени, прежде всего Молодинскую битву. Христианскому читателю, пастырям и преподавателям, книга интересна как материал для размышления о соотношении веры, государственной экспансии и миссии, о том, как в русском сознании переплелись образы казачьей вольницы, православного воинства и «собирания земель».
Достоинства книги очевидны. Первое — живость и увлекательность изложения. Михеенков — опытный писатель, и его батальные сцены, особенно рубка на Оке, бой у Чувашева мыса и ночная гибель Ермака на Вагае, написаны ярко и драматично. Второе — внимание к малоизвестным страницам: битва при Молодях, которую многие историки считают одним из решающих сражений в истории России, долгое время оставалась в тени, и автор убедительно показывает её масштаб и значение. Третье — опора на серьёзную историографию: Скрынников, Бахрушин, Миллер, Сергеев, Флоря, Володихин — и на летописи, что позволяет читателю составить представление о главных источниках и спорах. Четвёртое — честное признание неопределённости: автор постоянно подчёркивает, что многие факты биографии Ермака неизвестны, а летописные свидетельства противоречивы. Пятое — тёплая личная интонация: главы-путешествия, в которых автор ищет следы прошлого в нынешних сёлах и городах, связывают историю с современностью и делают книгу живым разговором с читателем. Шестое — уважение к противнику: Кучум, Маметкул, Карача изображены не карикатурно, а как умные, сильные и коварные политики, со своими мотивами и трагедией.
Вместе с тем у книги есть и существенные недостатки. Первый — беллетризация, которая нередко заслоняет историю. Многочисленные диалоги, сцены у костра, мысли Ермака и Кучума, рассказ старца Ларюшки — всё это вымысел автора, и не всегда легко отличить, где кончается источник и начинается фантазия. Особенно это заметно в тех местах, где автор восполняет пробелы источников собственными предположениями о тайном поручении царя или беседе Ермака с воеводой Шуйским. Второй недостаток — полемическая заострённость. Михеенков не просто излагает спор о том, был ли Ермак «вором» или государевым человеком, но горячо обличает своих оппонентов, называя их позицию «правдой слабых людей, как правило неудачников». Такая интонация уместна в публицистике, но в биографии вызывает сомнения: она лишает читателя возможности самостоятельно взвесить аргументы. Третий — некоторая апологетичность. Автор признаёт жестокость казаков — расправу с «лучшими людьми» взятого татарского городка «в назидание соседям», продажу пленённых «молоденьких жонок» московским дворянам, утопление ослушников в мешках, — но описывает её спокойно, как неизбежную примету времени, и почти не задумывается о моральной стороне дела. Четвёртый — композиционная неровность: главы о современности, отступления о судьбе Хворостинина, Мещеряка, Барбоши, английских купцах, «золотой бабе» местами разрывают нить повествования, а хронология событий не всегда легко прослеживается.
С евангельской точки зрения книга ставит важные вопросы, хотя сам автор их почти не формулирует. Михеенков подчёркивает религиозную составляющую похода: казаки идут «под Ермаковым стягом с ликом Христа», их павших товарищей поминают в синодиках, донесение Ермака царю начинается с благодарения Троице и Богородице, а сибирский летописец пишет, что «страх бо божий ко всем бысть живущим тамо, яко меч обоюду остр идый пред лицем рускаго полка». Вместе с тем автор показывает, что летописное прославление Ермака было во многом заказом церковной власти: архиепископ Киприан нуждался в местных героях для новой епархии, и поэтому дьяк Есипов украшал свой рассказ «общими местами» из житий и воинских повестей. Для христианского читателя здесь открывается серьёзная тема: соединение креста и меча, когда военное завоевание описывается языком священной истории, а образ Христа — Того, Кто велел Петру вложить меч в ножны, — помещается на боевое знамя. Писание говорит, что Царство Христово «не от мира сего» и что Его ученики не сражаются за Него мечом. Миссионерская история Сибири знает и других героев — святителей и миссионеров, которые несли Евангелие сибирским народам словом, любовью и самоотверженным служением, а не огненным боем. Автор лишь мимоходом упоминает о том, что «позже началась христианизация края», не задерживаясь на этом.
Показательно и то, как в книге изображены вера и обычаи коренных народов. Михеенков с интересом и уважением рассказывает о хантыйских праздниках, о святилищах, о «золотом старике» и почитании духов, и отмечает, что ислам насаждался Кучумом насильно, что вызывало мятежи. Но сам приход казаков на священную поляну хантов, прервавший их праздник, или расправа с жителями взятых городков не вызывают у него вопросов о том, как воспринималась «государева рука» теми, кого к ней приводили. Христианский читатель вправе задуматься: каким увидели Евангелие народы, впервые встретившие крест на знамени отряда, который брал их городки приступом, собирал ясак и продавал их женщин? Это не упрёк автору, писавшему о XVI веке с позиций своего времени, но вопрос, который важно поставить, читая подобные книги, — особенно сегодня, когда история завоеваний нередко используется для обоснования современных политических притязаний.
Стоит отметить и то, что книга, несмотря на свою патриотическую направленность, честно показывает зависимость исторического образа от интересов тех, кто его создаёт. Строгановы преувеличивали численность войска Ермака, чтобы подчеркнуть свои заслуги и обосновать денежные претензии; архиепископ Киприан нуждался в местных героях для новой епархии; патриарх Филарет, недолюбливавший казачьи вольности, по мнению автора, способствовал закреплению образа Ермака-«вора»; позднейшие летописцы выдумывали подробности, украшая рассказ образцами из древних воинских повестей. Эта картина полезна христианскому читателю, поскольку напоминает о необходимости критически относиться к любой «священной» истории, создаваемой ради политических или церковно-административных целей. Михеенков, однако, применяет этот критический метод избирательно: он охотно разоблачает «антиисторические наветы» на Ермака, но гораздо менее критичен к героической легенде, которую сам продолжает творить.
Вместе с тем книга содержит и поучительные духовные мотивы. Образ Ермака, который, по воссозданию автора, всю жизнь метался между вольницей и службой, между разбойничьей славой и государевым делом, и в конце концов выбрал служение, связав себя долгом и заплатив за это жизнью, по-своему трогателен. Михеенков проницательно замечает, что Ермак «не мог стать атаманом, изгнанным», и что в его гибели «есть некая жестокая закономерность». Христианский читатель может увидеть здесь тему верности до смерти и самоотвержения ради товарищей: атаман погиб, прикрывая отход своего отряда. Трогательна и сцена, где старец рассказывает о павших казаках, имена которых записаны в синодиках и поминаются в церквах, — свидетельство того, что эти суровые воины жили с сознанием Божьего суда и надеждой на вечную память. Наконец, горькие страницы о том, как Москва «расплачивалась» со своими верными защитниками, как Хворостинина унизили, а атаманов, отказавшихся от государева жалованья, ждала дыба, напоминают о словах Писания: «Не надейтесь на князей, на сына человеческого, в котором нет спасения».
В целом книга Сергея Михеенкова — яркое, эмоциональное и увлекательное художественно-документальное повествование о Ермаке и его эпохе, которое удачно дополняет более строгую книгу Скрынникова, особенно в части, касающейся Молодинской битвы и волжского периода. Её недостатки — избыточная беллетризация, полемическая резкость и некритичность к жестокостям завоевания — не перечёркивают её достоинств, но требуют от читателя внимательного и вдумчивого чтения. Христианский читатель найдёт в ней не богословский анализ, а богатый исторический материал для размышлений о вере и власти, о кресте и мече, о верности и предательстве, о том, как Евангелие приходило к народам Сибири и как память о прошлом формирует сознание настоящего.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!