Жизнь Мольера давно стала предметом не только литературоведения, но и мифотворчества. Ещё в XIX веке романтики видели в нём страдальца, осмеянного обманутого мужа, бунтаря против церковного лицемерия; в советской традиции, во многом заданной булгаковской «Жизнью господина де Мольера», вышедшей в той же серии «ЖЗЛ», он представал художником, которого травит клерикальная реакция и которого то спасает, то предаёт капризный монарх. Книга Кристофа Мори, вышедшая в «Малой серии» «Молодой гвардии» в переводе Е. В. Колодочкиной, вступает в этот давний разговор с позиций современного французского автора, для которого Мольер — прежде всего человек театра, предприниматель, руководитель труппы, сын торговой семьи, сумевший превратить своё ремесло в национальное достояние. Главный вызов, который ставит перед собой биограф, можно сформулировать так: как получилось, что сын преуспевающего королевского обойщика, воспитанный иезуитами и предназначенный к наследственной должности при дворе, отказался от надёжной карьеры ради сомнительной профессии комедианта, а затем, оставаясь «всего лишь» автором комедий, оказался в центре одного из самых острых религиозно-политических конфликтов царствования Людовика XIV? Для христианского читателя этот вопрос имеет особое измерение, ибо речь идёт о судьбе художника, который сделал предметом осмеяния религиозное лицемерие и тем навлёк на себя обвинения в нечестии, а умер, по свидетельству близких, с «чувствами доброго христианина».
Метод Мори заявлен уже в композиции. Книга разделена не на главы, а на пять «действий», каждое из которых состоит из небольших сцен с выразительными, порой игровыми заголовками — «Фарс-мажор», «Жить так, что со смеху помрешь», «Занавес!». Биограф не скрывает, что строит повествование по законам драматургии: у него есть завязка (выбор призвания), перипетии (провинциальные скитания, возвращение в Париж, придворный успех), кульминация (борьба за «Тартюфа») и развязка (смерть на сцене в роли мнимого больного). Повествование ведётся в настоящем времени, автор охотно прибегает к риторическим вопросам, к внутренней речи героя, к коротким, почти афористическим абзацам. Документальная основа — архивные акты, брачные контракты, описи имущества, «Журнал» Лагранжа, тексты пьес и памфлетов — переплетается с авторскими размышлениями о природе смеха, о ревности, о дружбе и о власти. Такой метод придаёт книге живость, но, как будет сказано ниже, порой и затрудняет чтение.
Первое действие, «От Поклена к Поклену», начинается с афоризма, задающего тон всей книге: «Как стать Мольером? Родившись Покленом». Мори подробно описывает две династии парижских обойщиков, Покленов и Крессе, обосновавшихся в квартале Рынка; бракосочетание Жана Поклена и Мари Крессе 22 февраля 1621 года и крещение первенца в церкви Сент-Эсташ 15 января 1622 года предстают как события, удовлетворившие честолюбие двух преуспевающих семейств. Биограф подчёркивает, что это была среда трудолюбивых мещан, «использовавших свои достижения, деньги, репутацию не для наслаждений, а для процветания и развития». Ребёнок рос в атмосфере ремесла, торговли, придворной должности отца и обычного благочестия: он учил катехизис, участвовал в крестных ходах, жил по церковному календарю, в котором около шестидесяти дней в году были нерабочими. Здесь же Мори впервые вводит тему, которая пройдёт через всю книгу, — Братство Святого Причастия, тайное общество благочестивых мирян и клириков, собиравшееся по четвергам для дел милосердия и для того, чтобы «привести общество в Град Господень». Уже в этом описании ощущается позиция автора, относящегося к ревнителям нравственности с плохо скрываемой иронией.
Сцена «Святые отцы» посвящена годам учёбы в Клермонском коллеже — иезуитской школе напротив Сорбонны. Мори описывает строгую дисциплину, латинскую речь, место молитвы в распорядке дня, но главное — тот «дух иезуитов», с которым столкнулся юноша. Автор настаивает, что именно иезуитское воспитание, где сценическое искусство было частью педагогики, сформировало у будущего комедиографа особое отношение к Церкви: «Если какой-нибудь парижский кюре, отец Жан Жак Олье, или архиепископ, Ардуэн де Перефикс, предадут его анафеме, это не поколеблет его веры». Риторический вопрос, который Мори вкладывает в уста своего героя, — с какой стати актёр должен бояться отлучения, если иезуиты сами обучают игре на сцене? — раскрывает одну из ключевых идей книги: конфликт Мольера с ригористами был, по мнению биографа, не столько конфликтом веры и неверия, сколько столкновением двух католических культур, гуманистической иезуитской и строгой, близкой к янсенизму. В сцене «Друзья прежде всего» юный Поклен входит в кружок вольнодумной молодёжи — Клода Шапеля, Сирано де Бержерака — и вместе с ними посещает аббата Пьера Гассенди, философа и астронома, противника Декарта, который, по словам Мори, «тонко чувствует призвание». Гассендистское уважение к природе, к человеческим склонностям и свободе становится в книге философским ключом к мольеровскому гуманизму.
Сцены «Новая семья» и «Мечта юности» повествуют о решающем повороте: знакомстве с семейством Бежаров, прежде всего с Мадленой, и о том, как старший сын отказывается от отцовской должности ради театра. Мори приводит текст договора 30 июня 1643 года, которым Жан Батист Поклен, Жозеф, Мадлена и Женевьева Бежар и другие объединились в труппу под названием «Блистательный театр», с её строгими правилами о выходе из труппы и о правах авторов на новые пьесы. Биограф показывает, как молодая труппа влезала в долги ради двух скрипок и профессионального танцора, как быстро прогорело парижское предприятие и как суд Шатле обязал комедиантов уплатить 1600 ливров владельцу зала для игры в мяч, так что долги «Блистательного театра» ещё долго преследовали его директора. Здесь уже намечено то, что Мори будет подчёркивать постоянно: Мольер — не только поэт, но и руководитель коллектива, отвечающий за деньги, людей и репертуар.
Второе действие, «Прирученная природа», охватывает тринадцать лет провинциальных странствий. Центральной фигурой первой сцены становится Арман де Бурбон, принц Конти, однокашник Мольера по Клермону, участник Фронды, взявший труппу под своё покровительство. Мори подробно описывает политический фон: Фронду, восставшую против кардиналов Ришелье и Мазарини, и пёструю толпу фрондёров, среди которых были янсенисты, высокопоставленные клирики и члены Братства Святого Причастия. Биограф не удерживается от собственного суждения: «Сегодня их политику превозносят, забывая, что их поведение противоречило Евангелию». Молодой король, по словам Мори, сохранил предубеждение против той «тайной смуты», которая могла объединить вокруг себя святых отцов, и это предубеждение позднее сыграет на руку Мольеру. Сцены «Блистать в провинции» и «Превращение» показывают, как странствующая труппа превращается в профессиональный театр, а её директор — в автора: первые фарсы и комедии рождаются из потребности обновлять репертуар. В «Последнем броске… в Париж!» и «Авторе поневоле» описано возвращение в столицу, первое выступление перед королём, получение зала Малого Бурбонского дворца и успех «Смешных жеманниц».
Особое место во втором и третьем действиях занимает тема соперничества с трагиками. Мори показывает, что успех «Смешных жеманниц», выдержавших сорок четыре представления подряд, вызвал зависть собратьев по перу, и первыми напали Корнели: Пьер был раздосадован, что с репертуара сняли «Цинну», а Тома пренебрежительно заявил, что комедианты Мольера «годны лишь для подобных пустяков». Биограф замечает, что это слово надолго пристало к мольеровскому творчеству, и вся дальнейшая жизнь комедиографа предстаёт в книге как упорное доказательство того, что комедия способна говорить о человеке не менее серьёзно, чем трагедия. При этом Мори с явной симпатией рисует и самого Пьера Корнеля — человека скромного, почти бедного, который в годы Фронды хранил молчание и посвятил себя переводу и комментированию «Подражания Иисусу Христу». Этот штрих важен для христианского читателя: в одном культурном пространстве сосуществуют комедиант, высмеивающий ложное благочестие, и великий трагик, переводящий классику аскетической литературы, и оба они — дети одной католической Франции, в которой вера и театр ещё не разошлись окончательно. Сцена «Вид в профиль» рисует портрет Мольера-человека — его внешность, привычки, характер, — и уже здесь Мори вводит тему ревности, которую он считает сквозной для всей мольеровской драматургии.
Третье действие, «Место под солнцем», — рассказ о завоевании Парижа и двора. Сцена «Портрет директора театра» основана на «Журнале» Лагранжа, где актёр с педантичностью бухгалтера отмечал сборы, паи, распределение ролей и рисовал на полях белые крестики в знак рождения ребёнка, синие кружки в знак успеха и чёрные ромбы в знак траура. Мори приводит свидетельство Лагранжа о том, что все актёры любили своего руководителя, «в котором достоинства и чрезвычайные способности сочетались с честностью и привлекательностью», и не желали покидать его, какие бы выгоды им ни предлагали. Это одна из самых тёплых страниц книги: биограф показывает Мольера как человека, способного создать вокруг себя подлинную общину, «дружную семью», живущую ремеслом. Здесь же Мори формулирует творческое кредо своего героя: «Чтобы пьеса имела успех, нужно рассмешить партер и заставить задуматься балкон: пусть публика судит сама, не надо навязывать ей идеи». Сцена «Торжество любви» посвящена браку с Армандой Бежар, юной дочерью Мадлены; в «Фуке и Мольер: двойная ошибка» описан знаменитый праздник открытия замка Во-ле-Виконт 17 августа 1661 года, руководство зрелищами на котором Фуке доверил Мольеру, и падение суперинтенданта Фуке, едва не увлёкшее за собой и его протеже. Сцена «1662 год!» связана с «Школой жён» — первым большим успехом и первым большим скандалом.
В сценах «Ибо он ревнует сам к себе» и «Биение сердца в ритме праздника» Мори разбирает «Дон Гарсию Наваррского», неудачную попытку Мольера написать «весёлого Корнеля», которая обернулась психологической драмой, и описывает его участие в версальских празднествах. Особое внимание автор уделяет слухам о кровосмешении, распускавшимся врагами Мольера, которые утверждали, что Арманда — не сестра, а дочь Мадлены от самого Мольера. Ответом двора, по Мори, стало крещение сына Мольера Луи, родившегося 19 января 1664 года, восприемником которого был сам король. Последняя сцена действия, «Фарс-мажор», посвящена началу дела «Тартюфа», и здесь биограф делает принципиальное утверждение, которое определяет всю его трактовку конфликта: заговор против пьесы «на самом деле это было столкновением гордынь, которого можно было бы избежать». По мнению Мори, Армана де Конти задело за живое, что комедианты, которых он три года опекал, перешли под покровительство Месье и торжествуют при дворе; зависть принца, зависть придворных, зависть актёров Бургундского отеля соединились в одну интригу, которую Мольер не предвидел, поскольку считал «Тартюфа» несерьёзной комедией.
Четвёртое действие, «Лицемеры против ревнивца», — самая насыщенная часть книги. Сцена «„Дон Жуан“ для ума» анализирует пьесу, которую Мори считает философским манифестом мольеровского гуманизма: Дон Жуан для него — «часть природы» в гассендистском смысле. Биограф описывает, как партер рукоплескал «Дон Жуану», а балкон освистал его, и как против пьесы была развернута полемика, подготовленная, по его мнению, сетью Братства Святого Причастия и, возможно, направляемая самим Конти, который написал тогда «Трактат о комедии и зрелищах в традиции Церкви», опубликованный уже после его смерти. Мори приводит анонимные «Замечания о комедии Мольера под заглавием „Каменный гость“», подписанные «Б. А., г-н Д. Р.», и признаёт, что обвинения ранили Мольера именно потому, что «не беспочвенны» и выдают близкое знакомство с ним и его творчеством. В сцене «Автор и его двойник» биограф развивает мысль о двойном характере мольеровских персонажей: у каждого главного героя-типа есть двойник, выражающий авторскую меру и человечность, — Филинт рядом с Альцестом, Клеант рядом с Оргоном. Сцены «От какого странного недуга?» и «Новая любовь» связаны с «Мизантропом», с болезнью самого Мольера и с охлаждением между супругами; «Отей» рисует загородный дом в Отее, куда приезжали друзья — Шапель, Буало, Лафонтен, Люлли. Завершающая сцена «Слишком важное дело» возвращается к «Тартюфу»: 6 августа 1667 года первый президент парламента Ламуаньон запретил вторую редакцию пьесы, а архиепископ Парижский издал ордонанс, грозивший отлучением её зрителям и читателям; лишь позднее король снял запрет, и «Тартюф» выдержал сорок четыре представления подряд, а первое принесло 2860 ливров сбора.
Пятое действие, «Жизнелюбие на заказ», посвящено последним годам. В сценах «Как ни в чем не бывало» и «Жить так, что со смеху помрешь» Мори рассказывает о смерти отца, Жана Поклена, 27 февраля 1669 года, о «Мещанине во дворянстве» и других комедиях-балетах, созданных для королевских праздников. В «Трауре и шутовстве» описан памфлет Ле Буланже де Шалюссе «Эломир-ипохондрик, или Отмщённые врачи» 1670 года, где под анаграммой выведен больной, раздражительный, деспотичный директор театра: «Да, это он, я узнал его по кашлю». Мольер добился запрета пьесы и изъятия тиража, но, как замечает Мори, удар был нанесён. Сцена «Слова против нот» и «Предательство: отняли музыку» рассказывают о смерти Мадлены Бежар 17 февраля 1672 года, о её завещании и раскаянии в актёрском ремесле, а также о разрыве с Люлли, добившегося патентом от 13 марта 1672 года монополии на музыку и танцы, так что ни в одном спектакле отныне нельзя было использовать более двух музыкантов без его разрешения. Для труппы, чьи лучшие сборы приносили комедии с пением и танцами, это был тяжёлый удар.
Не менее выразительна в книге фигура Генриетты Английской, невестки короля, покровительницы искусств, к которой Мольер был близок. Мори подробно описывает её внезапную кончину в Сен-Клу и приводит обширный фрагмент надгробного слова Боссюэ, где умирающая восклицает: «О Господи, почему я не всегда доверялась вам?» — и зовёт к себе священников, а не врачей. Этот эпизод, на первый взгляд побочный, оказывается в композиции книги прообразом смерти самого Мольера: биограф сознательно выстраивает параллель между покаянной кончиной принцессы и последними часами комедиографа. Тем самым Мори, пусть и ненавязчиво, ставит вопрос, который выходит за пределы литературной биографии, — вопрос о том, как человек, всю жизнь смеявшийся над страхом смерти и над врачами, встречает собственный конец. Для христианского читателя эта параллель, пожалуй, самое ценное в книге: она показывает, что эпоха Мольера была и эпохой Боссюэ, и что смех и покаяние жили в ней рядом.
Сцены «Последние явления» и «Занавес!» — самые сильные страницы книги. Мори описывает «Мнимого больного» как последнее слово Мольера о медицине, болезни и страхе смерти. Биограф приводит мысль, которую Мольер вкладывает в уста своих резонёров: «люди почти всегда умирают от лекарств, а не от болезней», — и показывает, как в этой горькой шутке сплетаются личный опыт тяжелобольного человека, гассендистское доверие к природе и вызов судьбе. Сцена смерти написана с почти кинематографической точностью: после церемонии посвящения в доктора, когда хор гремит макароническое «виват», занавес падает, у актёра идёт горлом кровь, его несут в носилках на улицу Ришелье, рядом оказываются две монахини, и Барон свидетельствует, что Мольер «выказал при них чувства доброго христианина и смирение перед волей Господней». Мори подчёркивает, что звали не врачей, а священников, как за три года до того у одра Генриетты Английской, чью покаянную кончину описал Боссюэ. Итоговая формула биографа звучит как эпитафия: «Жан Батист Поклен умер Мольером, сыграв в последний раз свою последнюю пьесу». Лишь через четыре дня король, уступив мольбам Арманды, разрешил похоронить тело на кладбище Сен-Жозеф. Эпилог переносит читателя на десятилетия вперёд, в стареющий Версаль, где госпожа де Ментенон «понемногу изменила» двор, а имя Мольера уже стало нарицательным обозначением смешного. Книгу завершают иллюстрации, хронология жизни и творчества и библиография на русском языке.
Если говорить об аудитории, то книга Мори прежде всего будет полезна широкому кругу образованных читателей, любящих театр и французскую классику. Для студентов-филологов и театроведов она станет живым введением в эпоху, которое удачно дополнит строгие академические исследования: здесь много бытовых подробностей, документальных деталей, сведений о театральной экономике, о труппе, о распределении паёв и сборов, о судьбе отдельных актёров. Преподавателям литературы и истории книга даст яркие сюжеты для занятий, а режиссёрам и актёрам — возможность увидеть Мольера как практика сцены, директора, постановщика и исполнителя, для которого пьеса была прежде всего спектаклем. Особую ценность книга может иметь для христианских читателей — пасторов, преподавателей богословских школ, членов церковных общин, интересующихся отношениями Церкви и культуры. История «Тартюфа» — классический пример того, как религиозное сообщество реагирует на сатиру, обличающую лицемерие, и как благочестивое рвение, соединённое с властью и тайной организацией, может обернуться против самого благочестия. Пастырь, размышляющий о том, как Церковь отвечает на критику со стороны искусства, найдёт в этой книге богатый материал для размышления, хотя и должен будет корректировать авторскую оптику.
Среди сильных сторон книги прежде всего следует назвать её живость и драматургическую цельность. Мори удалось сделать то, что редко удаётся биографам: сама форма повествования отражает природу героя. Пятиактная композиция, короткие сцены, ритм реплик, неожиданные повороты делают чтение похожим на спектакль, и это не просто стилистический приём, а способ показать, что жизнь Мольера и его театр были неразделимы. Вторая сильная сторона — внимание к социальной и экономической стороне театрального дела. Мори не забывает, что Мольер был сыном торговца и сам вёл дела как предприниматель: он подробно рассказывает о долгах «Блистательного театра», о паях, о сборах, о посмертной описи имущества, которая «позволяет в точности оценить движимое имущество и внутреннее убранство дома». Это уравновешивает романтический образ гонимого гения и показывает реального человека, умевшего управлять людьми и деньгами. Третья сильная сторона — стремление выйти за пределы привычной схемы «гонимый художник против мракобесной Церкви». Мори настаивает, что конфликт вокруг «Тартюфа» был сложнее: в нём участвовали личные обиды, придворное соперничество, профессиональная зависть актёров Бургундского отеля, политика короля, стремившегося ограничить влияние тайных благочестивых сообществ. Наконец, нельзя не отметить внимание автора к религиозному измерению жизни героя: воспитание у иезуитов, влияние Гассенди, судьба сестры-монахини, покаяние Мадлены, обстоятельства смерти — всё это присутствует в книге и не сводится к анекдоту.
Вместе с тем книга вызывает и ряд серьёзных вопросов. Первый из них касается стиля. Повествование Мори нередко перегружено риторическими вопросами, авторскими отступлениями и афоризмами, которые не всегда проясняют, а иногда затемняют смысл. Читатель, не знакомый с историей Франции XVII века и с мольеровским репертуаром, рискует потеряться среди множества имён, намёков и неожиданных переходов от бытовой детали к философскому обобщению. Перевод, по-видимому, сохраняет эту особенность оригинала, и книга читается непросто. Второй вопрос — соотношение документа и вымысла. Мори охотно реконструирует внутренний мир героя, вкладывает в его уста размышления и вопросы, и далеко не всегда ясно, где кончается источник и начинается авторская интерпретация. В научно-популярной биографии это допустимо, но читателю следует помнить, что многие эффектные формулы — например, утверждение, что анафема «не поколеблет его веры», — являются догадкой биографа, а не засвидетельствованным фактом.
С богословской точки зрения наиболее уязвимой выглядит авторская трактовка религиозных противников Мольера. Мори почти не скрывает неприязни к Братству Святого Причастия, к ригористам, к «святошам». Справедливости ради, он признаёт, что Братство «родилось из прекрасной идеи», и приводит его устав, предписывавший благотворительность в больницах и тюрьмах и сострадание к неимущим, но тут же утверждает, что даже лучшие намерения, согласные с Евангелием, можно извратить. И хотя он справедливо указывает на опасность тайной организации, где мирянское усердие соединяется с политическими амбициями, его оценки подчас становятся однобокими. Фраза «нет ничего хуже усердия мирянина, когда нужно продвигать духовное течение» может вызвать у евангельского читателя законное несогласие: история Церкви знает немало примеров того, как именно миряне становились носителями подлинного духовного обновления, от вальденсов до деятелей пробуждений XVIII–XIX веков. Братство, при всех своих перегибах, занималось благотворительностью, заботой о бедных, заключённых и больных, и сведение его деятельности к интригам против театра выглядит упрощением. Кроме того, Мори почти не даёт читателю услышать собственные аргументы противников театра — святоотеческую традицию, на которую опирался Конти в своём трактате, — и потому их позиция предстаёт скорее как проявление зависти и гордыни, чем как серьёзная, пусть и спорная, богословская позиция о нравственном влиянии зрелищ.
Ещё один вопрос, обойдённый в книге, — сама природа религиозного лицемерия, ставшего предметом «Тартюфа». Мори много пишет о политической и личной стороне скандала, но почти не задаётся вопросом, почему пьеса так глубоко задела именно благочестивых людей. Для христианского читателя здесь открывается важная тема: Писание само беспощадно обличает лицемерие — достаточно вспомнить слова Христа о фарисеях, «очищающих внешность чаши и блюда» (Мф. 23:25), — и потому критика ложного благочестия сама по себе не является враждебной вере. Опасность, однако, в том, что сатира на лицемера может легко превратиться в насмешку над искренней верой, и вопрос о том, где Мольер провёл эту границу, остаётся в книге без ответа. Мори склонен принимать позицию Клеанта как авторскую норму — «человечность» без «излишней строгости», — но не обсуждает, не размывает ли эта мера саму возможность серьёзного отношения к греху и покаянию. Гассендистский гуманизм, в котором биограф видит ключ к Мольеру, — уважение к природе, к человеческим склонностям, к свободе любить «то, что хочется любить», — с евангельской точки зрения нуждается в критическом осмыслении, поскольку природа человека, по учению Писания, повреждена грехом и не может быть безусловным мерилом добра.
Наконец, примечательно, что книга, столь внимательная к обстоятельствам смерти Мольера, почти не останавливается на её духовном смысле. Мори приводит свидетельство Барона о «чувствах доброго христианина», упоминает монахинь, призыв священников, сопоставляет эту кончину с покаянной смертью Генриетты Английской в описании Боссюэ, но затем быстро переходит к описи имущества и судьбе мольеровского наследия. Каноническая проблема погребения актёра, умершего без примирения с Церковью, затронута лишь словами о том, что тело похоронили только через четыре дня по разрешению короля. Евангельский читатель, для которого вопрос о покаянии и примирении с Богом перед лицом смерти — центральный в любой человеческой судьбе, ощутит здесь недосказанность. Впрочем, эта недосказанность по-своему честна: биограф не берётся судить о том, что происходило в душе умирающего, и оставляет вопрос открытым.
Следует сказать и о том, чего книга может научить современного христианского читателя в практическом отношении. История Мольера — это история человека, который выстроил вокруг себя общину, связанную общим делом, верностью и взаимной поддержкой; свидетельство Лагранжа о том, что актёры не желали покидать своего руководителя, какие бы выгоды им ни сулили, звучит как упрёк многим церковным сообществам, где служение превращается в борьбу самолюбий. В то же время книга показывает, как легко религиозная ревность, лишённая смирения, превращается в «столкновение гордынь», по выражению самого Мори, и как дорого обходится Церкви стремление защитить своё достоинство запретами, а не покаянием. Евангельская традиция, для которой обличение лицемерия начинается с самого себя, может прочесть историю «Тартюфа» как притчу о том, что истинная святость не нуждается в цензуре, чтобы устоять перед насмешкой, тогда как ложная не устоит и под защитой ордонансов. Вместе с тем справедливо и обратное: художник, сделавший своим ремеслом обличение чужих пороков, сам нуждается в милости, и именно эту нужду, как показывает финал книги, Мольер ощутил в последние часы жизни.
В целом книга Кристофа Мори — яркая, увлекательная и во многом новаторская биография, которая показывает Мольера не памятником, а живым человеком — честолюбивым, ранимым, ревнивым, щедрым, трудолюбивым, умеющим смеяться над собой и над другими. Она хорошо дополняет более известные русскому читателю жизнеописания и даёт богатый материал для размышления о судьбе художника в мире власти и религиозных страстей. Христианский читатель найдёт в ней повод задуматься о том, как Церковь должна отвечать на сатиру, обличающую её пороки, — не запретами и интригами, а покаянием и подлинной святостью, — и одновременно о том, что гуманизм без благодати, при всём своём обаянии, не даёт человеку ответа на вопрос о смерти, с которым Мольер встретился в тот февральский вечер 1673 года, сыграв в последний раз свою последнюю пьесу.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!