Мотиер - Послание Иакова

Книга Алека Мотиера «Послание Иакова: Испытание веры» принадлежит к той линии британской евангельской экзегезы второй половины XX века, которая стремилась преодолеть искусственное разделение между научным толкованием библейского текста и его церковно-практическим применением. Английский оригинал труда был опубликован издательством Inter-Varsity Press в 1985 году, тогда как русское издание вышло в серии «Библия говорит сегодня» в 2000 году. Сам автор поясняет, что книга представляет собой почти полную переработку его более раннего исследования 1970 года: прежний материал был пересмотрен, дополнен и в ряде случаев истолкован заново. Уже это обстоятельство характеризует богословскую установку Мотиера: Писание для него не является мертвым объектом, однажды исчерпанным комментатором, но остается постоянно открывающейся реальностью. Его слова о том, что «Божье Слово — наш вечный спутник, безграничное сокровище, которое мы учимся постигать постепенно», выражают не только личное благочестие автора, но и метод всей книги. Этот метод соединяет внимательное наблюдение над композицией, лексикой и аргументацией Послания Иакова с убеждением, что текст обращен к нынешней церкви с такой же властностью, как и к первоначальным адресатам. Мотиер не пишет ни технического филологического комментария в узком смысле, ни собрания назидательных проповедей. Он пытается сохранить серьезность экзегезы, не позволяя ей превратиться в академический справочник, и одновременно стремится к пастырской актуальности, не заменяя ею значение самого текста. Главный богословский вызов, на который отвечает книга, заключается в распространенном восприятии Послания Иакова как собрания разрозненных моральных наставлений, слабо связанных между собой и якобы находящихся в напряжении с павловским учением об оправдании верой. Мотиер стремится показать, что перед читателем находится стройное, христоцентричное и сотериологически цельное учение о вере, которая рождается от Божьего слова, проходит испытание, возрастает в послушании и становится видимой в милосердии, освященной речи, миротворчестве и стойкости.

Введение к комментарию имеет принципиальное значение, поскольку именно здесь Мотиер предлагает композиционный ключ ко всему Посланию. Он обращает внимание на устную, проповедническую манеру Иакова: прямые обращения к слушателям, риторические вопросы, воображаемые оппоненты, резкие обличения, повторяющееся «вот», яркие образы коня, корабля, огня, источника и земледельца. Послание поэтому напоминает записанную проповедь или тщательно составленный проповеднический конспект. Однако кажущаяся резкость переходов не означает отсутствия плана. Введение Иак. 1:2–11, посвященное терпению, молитве и различным жизненным обстоятельствам, соответствует заключению 5:7–20, где вновь звучат темы терпения, молитвы и взаимной заботы. Центральную часть 1:12–5:6 Мотиер организует вокруг рождения свыше, духовного роста и зрелого христианского развития. Три признака истинного благочестия, кратко названные в 1:26–27, — обуздание языка, забота о нуждающихся и неоскверненная миром жизнь — затем подробно раскрываются в обратном порядке: забота о нуждающихся в главе 2, обуздание языка в 3:1–12 и святая жизнь в 3:13–5:6. Такое прочтение позволяет автору увидеть не россыпь нравственных максим, а богословие нового рождения и его видимых плодов. Человек рождается словом истины, принимает это слово, становится его исполнителем и проявляет природу Отца в повседневном поведении. Вместе с тем новое рождение не уничтожает сразу ветхую природу и не переносит верующего в состояние бесконфликтного совершенства. Центральную антропологическую формулу Мотиера можно выразить его лаконичным утверждением: «Христианин рожден для битвы». Речь идет не только о внешних испытаниях, но и о внутреннем противостоянии Божьей воли и греховных желаний, новой жизни и сохраняющей активность старой природы. Святость поэтому представляется не мгновенным переживанием, освобождающим от дальнейшей борьбы, а долгим путем терпения, послушания и постоянного обращения к слову. Эта идея становится полемикой против всякой модели «легкой святости», обещающей духовную зрелость посредством одного кризисного опыта, специальной техники или эмоционального благословения.

Историко-литературный вопрос об авторстве Мотиер рассматривает подробно и с явной симпатией к традиционному отождествлению автора с Иаковом, братом Господа и руководителем Иерусалимской церкви. Он признает существование иных гипотез, включая позднюю датировку и предположение о неизвестном авторе, но считает аргументы против авторства Иакова Иерусалимского недостаточными. Высокий уровень греческого языка, по его мнению, не доказывает невозможности такого авторства: греческий был распространен в Палестине, природная одаренность не зависит механически от формального образования, а Иаков принадлежал к поколению Пятидесятницы. Мотиер также обнаруживает словесные и богословские параллели между Посланием, речью Иакова и соборным письмом в Деян. 15. Образ миротворца, стремящегося соединять стороны и избегать крайностей, соответствует как Иакову книги Деяний, так и автору Послания, для которого единство, мир и взаимное попечение имеют основополагающее значение. Особое внимание уделяется отсутствию непримиримого конфликта с Павлом. Павел отвечает на вопрос, каким образом грешник получает спасение, и говорит: только верой. Иаков спрашивает, как выглядит подлинная спасающая вера, и отвечает: она обнаруживается в делах. Таким образом, речь идет не о двух конкурирующих путях спасения, а о двух аспектах одной евангельской истины.

Первая глава комментария, рассматривающая приветствие Иак. 1:1, определяет церковное и христологическое пространство Послания. «Двенадцать колен в рассеянии» Мотиер понимает как новозаветный народ Божий, церковь Иисуса Христа, унаследовавшую библейское наименование Израиля. Христос, согласно этой интерпретации, не создал некий параллельный Израиль и не просто заменил один народ другим, но привел ветхозаветный народ Божий к предназначенной ему реальности в апостольском сообществе верующих. Рассеяние при этом приобретает богословский смысл: церковь живет вдали от окончательной родины, странствует среди враждебного мира и направляется к обещанному наследию. Обращение Иакова к Иисусу как Господу ставит практическую этику Послания на христологическое основание. Иаков не просто брат Иисуса по плоти, но Его раб, принадлежащий Ему и обязанный исполнить Его волю. Послание, следовательно, отвечает на вопрос ученика: «Господи, что мне делать?» Все последующие наставления исходят из господства Христа, а не из автономной нравственной философии.

Толкование Иак. 1:2–4 в главе «Животворящие испытания» раскрывает телеологическое понимание страдания. Радость перед лицом испытаний не означает эмоционального отрицания боли, стоического бесчувствия или требования изображать благочестивый восторг. Радость возникает из знания цели: испытание проверяет подлинность веры, производит стойкость, а стойкость ведет к зрелости и полноте. Мотиер сохраняет реализм текста: испытания многообразны, неожиданны и действительно тяжелы. Они не становятся добром сами по себе, но Божье действие превращает их в средство формирования личности. В этом разделе особенно заметна полемика автора против обещаний мгновенного совершенства. «Путь, предложенный Иаковом, отнюдь не легок. Он проходит через тернии, но зато поднимается круто вверх», — пишет Мотиер, связывая развитие христианина с путем Самого Христа, Который через страдание вошел в славу. Стойкость оказывается не пассивным ожиданием прекращения трудностей, а верностью, позволяющей испытанию совершить предназначенную ему работу.

Следующая глава, посвященная Иак. 1:5–11, показывает, почему сразу после терпения Иаков говорит о мудрости. Испытание само по себе еще не объясняет, как человеку следует поступать в конкретной ситуации. Мудрость — это данная Богом способность видеть земную жизнь в свете Его целей и выбирать путь, соответствующий Его воле. Просить ее следует у Бога, Который дает щедро и без упрека. Однако молитва требует цельности: сомнение у Иакова связано не столько с интеллектуальной неуверенностью, сколько с раздвоенной верностью, попыткой одновременно принадлежать Богу и миру. Контраст бедного и богатого становится первым практическим примером мудрости. Бедный должен видеть свое возвышение во Христе, богатый — собственное унижение и преходящий характер земного благополучия. Мотиер не осуждает материальное имущество как таковое, но настойчиво показывает его духовную опасность: богатство легко создает иллюзию самодостаточности и превращается в источник двоедушия. Мудрость учит оценивать и бедность, и богатство с точки зрения вечности.

В толковании Иак. 1:12–19а перед читателем открывается внутренняя драма искушения. Бог испытывает веру, но не соблазняет ко злу. Источник нравственного падения находится в собственной похоти человека, которая увлекает, обольщает, зачинает грех и в конечном счете рождает смерть. Бог, напротив, является Отцом светов, неизменным источником всякого доброго дара. Противопоставление достигает вершины в двух рождениях: похоть рождает грех и смерть, тогда как Бог словом истины рождает новую жизнь. «Все дело в том, что мы никак не можем положиться на самих себя», — заключает Мотиер, отвергая оптимистическую антропологию, согласно которой человеку достаточно высвободить природный нравственный потенциал. Спасение инициировано Божьей волей, совершено Божьим словом и направлено к созданию святого начатка нового творения. Однако внутри возрожденного человека продолжается борьба желаний, и потому духовная жизнь требует знания одновременно о глубине греха и о превосходящей силе Божьего дара.

Глава о «живом слове», посвященная Иак. 1:19б–25, развивает последовательность слышания, принятия и исполнения. Новое рождение не должно оставаться духовным младенчеством. Тот же голос, которым Бог вызвал человека к жизни, продолжает обращаться к нему в Писании. Слышание требует медлительности на слова и гнев, потому что человеческая раздражительность не производит Божьей праведности. Принятие слова требует кротости и удаления нравственной нечистоты. Исполнение означает устойчивое пребывание перед совершенным законом свободы. Образ зеркала истолкован Мотиером не как противопоставление поверхностного и внимательного взгляда, поскольку и забывчивый слушатель может всматриваться достаточно серьезно. Различие начинается после взгляда: один отходит и забывает, другой остается перед словом и подчиняет ему жизнь. Закон называется законом свободы, потому что дан уже искупленному народу и соответствует его истинной, сотворенной Богом природе. Послушание не покупает спасение, но становится образом жизни спасенных. Закон не порабощает человека внешней, чуждой ему волей; он освобождает его быть тем, кем человек был задуман как образ Божий.

Иак. 1:26–27 служит композиционным мостом ко всему дальнейшему изложению. Истинное благочестие испытывается речью, отношением к сиротам и вдовам и способностью хранить себя от осквернения миром. Эти признаки не заменяют молитву, богослужение, крещение или участие в Вечере Господней, но обнаруживают подлинность всякой религиозной деятельности. Особенно важна связь с Отцом. Он произнес животворящее слово, проявил милосердие к беспомощным грешникам и родил их для святости; Его дети должны соответственно обуздывать собственное слово, заботиться о нуждающихся и жить в чистоте. Этика Иакова оказывается не набором разрозненных обязанностей, а семейным подобием: рожденные Отцом должны отражать характер Отца.

В трех главах, посвященных второй главе Послания, Мотиер последовательно рассматривает отрицание веры лицеприятием, повиновение царскому закону и доказательство веры делами. Предпочтение богатому посетителю и унижение бедного — не просто нарушение хороших манер, а практическое отречение от веры в Иисуса Христа, Господа славы. Земная видимость вступает здесь в конфликт с небесной славой. Церковь, исповедующая уничижившего Себя Христа, но оценивающая людей по одежде, влиянию и платежеспособности, отрицает своим поведением собственное исповедание. Вместе с тем Мотиер не превращает предпочтение бедным в новую форму лицеприятия. Царский закон требует любить ближнего, а ближним является всякий, чья нужда поставлена Богом на нашем пути. Любовь к ближнему «как к себе» понимается не как обязательное эмоциональное восхищение человеком, но как забота, внимание и деятельное попечение, которые мы естественно проявляем по отношению к собственной жизни.

Целостность закона означает, что нарушение одной заповеди является восстанием против единого Законодателя. В данном контексте особенно важен суд милости: тот, кто не оказывает милосердия, обнаруживает, что сам не понял и не принял Божьей милости. Отсюда естественно возникает вопрос о вере без дел. Мотиер тщательно отказывается как от оправдания делами, так и от представления о вере как о простом согласии с истинными догматическими утверждениями. Бесы обладают ортодоксальным знанием о единстве Бога, однако их вера производит только страх. Авраам и Раав показывают иной тип веры: Авраам ничего не удерживает от Бога, Раав ничего не удерживает от нуждающихся в защите. Дела не добавляются к вере как независимый источник спасения, но приводят ее к зрелости и делают ее реальность видимой. Особенно точна итоговая формулировка автора: «Видимо, нужно говорить не “вера и дела”, но “вера, подкрепленная делами”». Павел и Иаков, таким образом, стоят не по разные стороны богословского спора. Павел отвергает дела как основание принятия Богом; Иаков отвергает бездеятельное исповедание как доказательство живой веры.

Толкование Иак. 3:1–12 является одним из наиболее сильных разделов книги. Предупреждение желающим стать учителями вводит тему повышенной ответственности тех, чье служение связано со словом. Язык рассматривается не как незначительный орган, иногда создающий неприятности, но как управляющий центр личности. Удила направляют коня, руль определяет курс корабля, небольшое пламя уничтожает лес. Подобным образом речь либо подчиняет жизнь святости, либо воспламеняет весь круг существования огнем геенны. Мотиер особенно подчеркивает положительную сторону образов: язык не только опасен, но и способен стать ключом к упорядоченной жизни. «Победа в битве с языком есть по сути дела победа во всех остальных битвах», — утверждает он, поскольку человек мыслит, планирует, желает, негодует и оправдывает себя внутренней речью еще до того, как произносит слова вслух. Вместе с тем язык не может быть укрощен человеческой природой. Здесь возникает скрытая пневматологическая перспектива Пятидесятницы: огню геенны противопоставлен огонь Духа, а извращенной речи — новое провозглашение великих дел Божьих. Особенно обличительно противоречие между благословением Бога и проклятием людей, сотворенных по Его образу. Злословить человека означает порочить образ Того, Кого человек только что прославлял.

Два вида мудрости в Иак. 3:13–18 определяются не риторическим блеском, образованностью или административной эффективностью, а плодами. Ложная мудрость начинается в сердце с завистливого своекорыстия, порождает соперничество, беспорядок и всякое низкое дело. Она земная, душевная и бесовская. Мудрость свыше чиста, мирна, кротка, открыта убеждению, исполнена милосердия и добрых плодов, свободна от двоедушия и лицемерия. Мотиер справедливо показывает, насколько это описание противоречит церковной культуре, способной оправдывать борьбу за влияние ревностью об истине. Для Иакова разделяющая, жесткая, эгоистическая «мудрость» не становится небесной от религиозной лексики. Мир является почвой, на которой созревает плод праведности. Поэтому миротворчество — не факультативный дар отдельных дипломатов, а способ существования всей общины.

В Иак. 4:1–10 автор обнаруживает корень конфликтов в вожделениях, ведущих внутреннюю войну и затем превращающих церковь в поле сражения. Неудовлетворенные желания порождают зависть, препирательства и молитвы, направленные на обслуживание собственного удовольствия. Дружба с миром становится супружеской неверностью Богу. Однако диагноз завершается не безысходностью, а возвещением большей благодати. Мотиер особенно удачно соединяет достаточность Божьего дара с ответственностью человека: благодать не является потоком пассивного освящения, который несет верующего без его воли. Она принимается на пути смирения, подчинения Богу, сопротивления дьяволу, приближения к Господу, очищения рук, исправления сердца и покаянной скорби. «Источники Его благодати никогда не иссякают, Его терпение никогда не кончается, Его щедрость не знает границ», — пишет комментатор, одновременно отказываясь превращать эту неисчерпаемость в оправдание бездеятельности. Смирение означает не капитуляцию перед обстоятельствами, а сознательное поступление на службу Богу и занятие обороны против врага.

Раздел Иак. 4:11–5:6 Мотиер объединяет понятием областей повышенного риска. Первая область — злословие брата, посредством которого человек ставит себя выше закона и присваивает место единого Законодателя и Судии. Вторая — самонадеянное планирование, когда торговец говорит о будущем городе, годе и прибыли, не признавая зависимости от Божьей воли и хрупкости собственной жизни. Третья и наиболее опасная область — богатство. Иаков обличает накопительство, невыплату заработанного, роскошное самоугождение и эксплуатацию беззащитного праведника. Мотиер не объявляет имущество грехом, но исследует способ его приобретения, использования и тот дух, который оно создает в сердце владельца. В богатстве соединяются иллюзия власти над будущим, ослабление чувствительности к страданию ближнего и способность отодвинуть господство Христа на второй план. Значительно и то, что социальная несправедливость представлена не просто нарушением межличностной порядочности: вопли работников доходят до Господа Саваофа. Экономическая деятельность происходит перед лицом Божьего суда.

В предпоследней главе, посвященной Иак. 5:7–12, композиция Послания возвращается к началу. Терпение земледельца, пророков и Иова связано с ожиданием личного пришествия Господа. Стойкость означает способность не сломаться под давлением обстоятельств, а долготерпение — способность не отвечать злом на зло. Эсхатология у Иакова не поощряет вычисления сроков, но формирует характер: Господь близко, Судия стоит у дверей, поэтому верующий должен укрепить сердце, отказаться от взаимных жалоб и сохранить правдивость речи. Даже здесь тема языка остается решающей. Внешнее давление легко превращается во внутреннее раздражение, затем в обвинение братьев и, наконец, в утрату мирного пространства, где должен созревать плод праведности. Ожидание Христа одновременно радостно и трезво: Он принесет милосердие и сострадание выдержавшим, но придет и как Судия человеческой речи и поведения.

Заключительная глава о молитве и взаимной заботе рассматривает Иак. 5:13–20 как завершение всей богословской дуги. В страдании человек должен молиться, в радости — петь псалмы; ни бедствие, ни благополучие не должны выводить жизнь из ее направленности к Богу. Молитва признает суверенность Отца в боли, хвала признает ту же суверенность в радости. В случае тяжелой болезни верующий призывает старейшин поместной церкви, а не странствующего обладателя специального дара. Мотиер отвергает как позднейшее сакраментальное превращение помазания в предсмертный обряд, так и пренебрежение медициной. Врачебное знание и естественные средства исцеления также являются Божьими дарами; обращение к врачу не должно исключать обращения к Богу. Молитва веры не означает попытки принудить Господа выполнить уверенно сформулированное желание. Ее глубина раскрывается в гефсиманском «да будет воля Твоя». Такое подчинение не ослабляет молитву, а освобождает ее от ограниченности человеческого знания и вручает больного совершенной мудрости Отца.

Признание проступков и взаимная молитва создают общину примирения. Пример Илии показывает, что действенная молитва принадлежит не особой духовной касте: пророк был человеком, подобным нам, но жил перед Богом и молился в соответствии с Его словом. Завершается Послание не формальной концовкой, а призывом вернуть уклонившегося от истины. Истина и образ жизни неразделимы: отклонение от веры выражается в ложном пути, а возвращение к истине означает спасение от смерти и покрытие множества грехов. Мотиер подчеркивает всеобщность этого служения. Забота о заблуждающемся не передана исключительно старейшинам; каждый член общины должен настолько серьезно относиться к духовной судьбе брата или сестры, словно она зависит от его любви и усилий. Церковь в результате предстает не аудиторией индивидуальных потребителей религиозных услуг, а братством, где люди несут ответственность за верность, святость и вечное благополучие друг друга.

Наибольшая сила книги заключается в способности Мотиера показать догматическую глубину практических наставлений Иакова. Милосердие связано с избранием и новым рождением; контроль речи — с творческой силой Божьего слова; дела — с природой спасительной веры; послушание закону — с искуплением; миротворчество — с мудростью свыше; смирение — с большей благодатью; терпение — с пришествием Господа; взаимная забота — с искупительной целью Христа. Поэтому Иаков у Мотиера перестает быть апостолом нравственного активизма и становится богословом целостной жизни перед Богом. Особенно ценна христоцентричность толкования. Хотя имя Иисуса непосредственно встречается в Послании редко, Мотиер показывает, что Его господство, слава, уничижение, праведность, непротивление злу и ожидаемое пришествие формируют всю аргументацию. Не менее убедительно соединение личной святости с экклезиологией: зрелость не достигается в изоляции, а обнаруживается в том, как община принимает бедного, разрешает конфликты, говорит о своих членах, распоряжается деньгами, молится за больных и возвращает заблудившихся. Сильной стороной является и пастырский реализм автора. Он не преуменьшает грех, страдание, соблазн богатства или разрушительность церковной вражды, но столь же решительно утверждает достаточность Божьей благодати.

Вместе с тем целостность предложенной Мотиером схемы иногда выглядит более совершенной, чем позволяет непосредственно установить текст. Автор признает резкие переходы Иакова, но почти всегда находит между ними тематические мосты и симметрии. Многие из этих наблюдений убедительны, особенно соответствие начала и конца и разворачивание тем 1:26–27, однако временами создается впечатление, что пастырское стремление доказать строгую композиционную цельность опережает текстовые свидетельства. Послание действительно может обладать единством не только линейного трактата, но и мудростной проповеди, где темы возвращаются, пересекаются и усиливают друг друга без жесткой архитектуры. Не вполне бесспорна и защита авторства Иакова, брата Господа. Мотиер хорошо показывает недостаточность аргумента от качественного греческого языка и справедливо критикует гипотезы, основанные на слишком уверенных реконструкциях, но его собственное заключение порой также приобретает апологетическую категоричность. Утверждение, что подписаться просто именем «Иаков» мог только общеизвестный Иаков Иерусалимский, является сильным риторическим соображением, но не окончательным историческим доказательством.

Экклезиологическое истолкование двенадцати колен как церкви, являющейся истинным Израилем, богословски последовательно в системе Мотиера, однако читатель, придерживающийся иной модели отношений Израиля и церкви, может счесть его недостаточно нюансированным. Оно рискует ослабить конкретный иудеохристианский фон Послания и требует более развернутого обсуждения продолжения ветхозаветных обетований. Гармонизация Павла и Иакова в целом представляется верной, но могла бы сопровождаться более подробным анализом различного употребления понятий «вера», «дела» и «оправдание». Мотиер убедительно формулирует различие поставленных апостолами вопросов, однако быстро переходит от семантической сложности к богословскому согласию, не всегда позволяя читателю почувствовать остроту формулировок самого Иакова.

Раздел об исцелении демонстрирует здравое равновесие между верой в Божье действие, признанием медицины и отказом от манипулятивной «гарантии» чуда, но практический смысл «молитвы веры» остается до конца не проясненным. Если старейшины должны различить особую Божью волю на физическое восстановление, то критерии такого различения неизбежно остаются субъективными; если же вся молитва должна покоиться на безусловном доверии суверенной воле Отца, то обещание исцеления приобретает более широкое значение, включая окончательное восстановление в воскресении. Мотиер движется между этими решениями осторожно, но напряжение текста сохраняется. Его протестантская критика поздней сакраментальной практики временами звучит резче, чем необходимо для собственно экзегетической цели. Социальное учение Иакова истолковано сильно и обличительно, однако применение преимущественно остается в сфере личной честности, благотворительности и жизни поместной церкви. Более развернутое рассмотрение общественных механизмов эксплуатации, власти капитала и коллективной ответственности могло бы усилить актуальность пророческого обличения богатых.

Книга была написана в 1985 году и естественным образом отражает исследовательские и церковные дискуссии своего времени. Читатель, ожидающий широкого анализа иудейской мудростной традиции, социального мира раннего христианства, риторических форм древности или истории рецепции Послания, получит меньше, чем в крупном техническом комментарии. Зато пастырь и проповедник найдут редкое соединение ясного плана, внимания к деталям и конкретного церковного применения. Студент богословия получит убедительный образец того, как наблюдения над грамматикой и композицией могут служить догматическому синтезу, а не оставаться филологическими примечаниями. Руководителям церкви особенно полезны разделы о богатых и бедных, учительстве, языке, миротворчестве, старейшинах и возвращении заблудившихся. Зрелому мирянину книга поможет увидеть, что испытание веры происходит не преимущественно в чрезвычайных религиозных переживаниях, а в отношении к деньгам, словам, обидам, планам, больным и нуждающимся. Для специалиста труд Мотиера не заменит критического комментария, но останется значительным богословско-гомилетическим собеседником, способным поставить перед интерпретатором неудобный вопрос о том, приводит ли его толкование к послушанию.

Итоговое достоинство книги состоит в том, что она заставляет прочитать Послание Иакова как евангелие преобразованной жизни. Новое рождение не остается тайным событием души: оно обретает язык, руки, кошелек, календарь, молитву и церковное братство. Вера, не ставшая милосердием, послушанием и стойкостью, оказывается мертвой; религия, не изменившая речь и отношение к слабому, — пустой; мудрость, не принесшая мира, — бесовской; богатство, не ставшее служением, — свидетельством на суде; молитва, не подчинившаяся воле Отца, — продолжением человеческого вожделения. Но суровость Иакова у Мотиера не превращается в безнадежный морализм, потому что вся книга покоится на инициативе Отца, Который рождает словом истины, щедро дает мудрость, ниспосылает большую благодать, приближается к ищущим Его, слышит молитву и возвращает грешника с ложного пути. Именно это единство дара и требования, благодати и послушания, веры и ее плода делает труд Мотиера не только обстоятельным толкованием древнего послания, но и серьезным испытанием современной церковной жизни.