Поиск
Настройки
Тема

Нечаев - Сальери

Нечаев - Сальери
Это обзор книги «Нечаев - Сальери» Перейти к книге

Редкий исторический персонаж оказался в столь драматическом положении, как Антонио Сальери. При жизни — один из самых знаменитых композиторов Европы, первый капельмейстер императорского двора в Вене, кавалер французского ордена Почетного легиона, учитель целого поколения великих музыкантов, после смерти он превратился в имя нарицательное, в символ бездарной зависти, убивающей гения. Для русского читателя эта метаморфоза неразрывно связана с маленькой трагедией Пушкина «Моцарт и Сальери», где сформулирован знаменитый вопрос о несовместимости гения и злодейства. Книга Сергея Нечаева, вышедшая в 2014 году в «Малой серии» «Жизни замечательных людей» под научной редакцией В. И. Ражевой, — это откровенно полемическое сочинение, цель которого автор не скрывает: восстановить доброе имя человека, оклеветанного, по его убеждению, легендой, литературой и кинематографом. В эпилоге он формулирует эту цель с почти личной интонацией, выражая надежду, что книга «сможет хоть что-то изменить». Для христианского читателя такой замысел ценен сам по себе, ибо речь идет о девятой заповеди — о запрете лжесвидетельства на ближнего, который распространяется и на тех, кто уже не может защитить себя сам.

Повествование начинается с признания трудности: сведения о детстве Сальери почти целиком восходят к заметкам, которые композитор оставил своему другу и первому биографу Игнацу фон Мозелю, а сами эти заметки не сохранились. Автор честно предупреждает, что фон Мозель был «страстным апологетом» Сальери, и потому его свидетельства требуют осторожности. Родившийся 18 августа 1750 года в многодетной семье состоятельного торговца в местечке Леньяго недалеко от Венеции, Сальери рано потерял мать, а затем и отца, разорившегося на неудачных торговых операциях и, по словам источников, «умершего от огорчения». Четырнадцатилетний сирота некоторое время жил у старшего брата в Падуе, а затем был привезен в Вену композитором Флорианом Леопольдом Гассманом. Автор подчеркивает, что ранняя утрата семьи и состояния сделала для юноши особенно драгоценной ту отеческую заботу, которую он нашел у своих учителей. В главе «Первые музыкальные успехи» Нечаев рисует Гассмана подлинным благодетелем: он поселил юношу у себя, оплачивал его учителей, обучал языкам и светскому обращению, ввел в камерный музыкальный кружок императора Иосифа II и фактически стал ему приемным отцом. После смерти Гассмана 21 января 1774 года двадцатичетырехлетний Сальери получил должность придворного композитора, и эта ранняя карьера «чужака», которого Моцарты презрительно называли «итальяшкой», становится в книге первым аргументом против легенды о бездарном интригане.

Глава «Женитьба» рассказывает о браке с Терезией Хельферсторфер, дочерью чиновника финансового ведомства, и о многодетной семье. Автор подробно разбирает противоречия источников относительно даты свадьбы, а затем приводит трогательный отрывок из воспоминаний самого Сальери, относящийся к январю 1788 года, когда композитор был прикован к постели болезнью колена: вечера в кругу жены, сына и семи дочерей, вальсы, которые он играл для девочек, суп, который приносила одна из старших дочерей, поцелуи на ночь. Отрывок заканчивается словами: «Как легко, радостно пролетали эти вечера!» Нечаев не скрывает, зачем он его приводит: прочитав подобное, говорит он, невольно задаешься вопросом, как трудно, должно быть, «высасывать из пальца» всякие гадости про такого человека. Здесь впервые проявляется метод автора, который будет сопровождать всю книгу: биографический материал служит прежде всего аргументом в защиту героя.

Главы «„Под крылом“ у Глюка», «Смена власти в Вене» и «Кто автор оперы „Данаиды“?» посвящены отношениям Сальери с великим реформатором оперы. Глюк, по словам автора, проявил «удивительное бескорыстие» по отношению к итальянскому юноше и фактически открыл ему дорогу в Париж. Особенно интересна история «Данаид»: по договору, подписанному 5 января 1784 года, авторам полагалось двадцать тысяч ливров, если Глюк сам приедет в Париж, и двенадцать тысяч, если вместо него приедет Сальери; первоначально опера представлялась парижской публике как произведение Глюка, поскольку итальянца в Париже никто не знал, и лишь после успешной премьеры 26 апреля 1784 года, на которой присутствовала Мария Антуанетта, и тринадцатого представления Глюк объявил, что единственным автором является Сальери. Нечаев подчеркивает, что благодарность к Гассману и Глюку Сальери пронес через всю жизнь: после смерти Глюка в 1787 году он взял на себя заботу о детях своего учителя. Здесь же автор приводит выразительный эпизод, рассказанный в связи с кантатой о Страшном суде: когда Сальери пришел посоветоваться с Глюком о том, какому голосу поручить партию Иисуса, старый мастер полушутя заметил: «Скоро я смогу совершенно точно сообщить вам из иного мира, в каком ключе говорит Спаситель», — и через четыре дня его не стало.

Главы с характерными заголовками «Зависть Моцарта-1» и «Зависть Моцарта-2» составляют полемический центр первой половины книги. Нечаев последовательно переворачивает привычную схему: не Сальери завидовал Моцарту, а Моцарт, которому, «как назло, постоянно не везло именно там, где преуспевал Сальери», завидовал удачливому и признанному сопернику. Автор приводит письма Моцарта и его отца, полные жалоб на «козни итальянцев», напоминает, что Моцарт столь же пренебрежительно отзывался о Муцио Клементи, называя его «шарлатаном», и цитирует австрийского музыковеда Леопольда Кантнера: «Что Сальери завидовал гению Моцарта — это взгляд романтизма XIX века». В главах «Музыкальный поединок», «Провал „Горациев“», «Успех „Тарара“» и «Опера „Аксур, царь Ормуза“» рассказывается о творческих взлетах и неудачах: о знаменитом соревновании 1786 года, когда по заказу Иосифа II в один вечер исполнялись «Директор театра» Моцарта и «Сначала музыка, потом слова» Сальери, о провале «Горациев» в Фонтенбло и Версале, о триумфе «Тарара», написанного в тесном сотрудничестве с Бомарше, который, по рассказу автора, отечески опекал «милого Антонио» в своем парижском доме, и о венской переработке этой оперы под названием «Аксур», после успеха которой в 1788 году Сальери стал первым капельмейстером императорского двора.

Отдельного внимания заслуживает эпизод с оперой «Хублай, великий хан татарский», написанной в 1788 году на либретто Джованни Баттиста Касти. Нечаев рассказывает, что Касти после посещения Петербурга сочинил «Татарскую поэму», в которой едко обличал нравы русского двора и правление Екатерины Великой; Иосиф II запретил ее издание, поскольку австрийская и русская армии вместе воевали с турками, а опера, перекликавшаяся с поэмой, доставила композитору неприятности при дворе. Этот эпизод показывает, насколько тесно искусство придворного композитора было связано с политикой и как легко художник мог оказаться заложником чужих замыслов. Не менее показателен и рассказ о Лоренцо да Понте, получившем место придворного поэта-либреттиста по ходатайству самого Сальери. Нечаев замечает, что именно да Понте проявил себя «беспринципным и бессовестным интриганом» и был уволен за интриги и финансовые махинации, но Моцарт почему-то не считал его своим врагом, тогда как «козни» Сальери, о которых он писал в письмах, были, по словам цитируемого автором исследователя, скорее мелкими интрижками или недоразумениями. Так, шаг за шагом, автор показывает, что образ Сальери-интригана во многом сложился из переписки Моцартов, полной обид и подозрений.

Главы «Революция во Франции», «Три смерти» и «Сумасшедшая работа» охватывают драматический рубеж эпох. Нечаев рассказывает о революционных событиях, о смерти Иосифа II и Леопольда II, о болезни и смерти Моцарта в декабре 1791 года и об обсуждаемом в литературе вопросе, был ли Сальери масоном, — автор приводит противоположные мнения и оставляет вопрос открытым. Затем следует яркое описание творческой манеры Сальери, который сочинял не за инструментом, а на ходу, бегая по многолюдным венским улицам с тростью в руке, баночкой засахаренных фруктов и альбомом, куда тут же заносил пришедшие музыкальные идеи. Главы «Возвышение Наполеона» и «Смерть сына и жены» показывают, как старый композитор, увидев наступление «совершенно новой, непонятной и чуждой ему эпохи», отказался от оперного творчества и посвятил себя преподаванию, дирижированию и церковной музыке. Это решение было связано и с личным горем: 26 сентября 1805 года умер его единственный сын Алоис, а в 1807 году — жена Терезия. Реквием, исполненный на его собственных похоронах, Сальери написал еще в 1804 году.

Главы о поздних годах — «Должности и награды», «Выступление на Венском конгрессе», «Сальери и Герольд», «История с плагиатом Стендаля», «1816 год: юбилей Сальери» — рисуют картину почетной старости. Сальери дирижирует на траурной церемонии в память Людовика XVI и Марии Антуанетты, устроенной Талейраном в 1815 году, покровительствует молодому французскому композитору Герольду, подписывает декларацию, разоблачающую плагиат Анри Бейля, будущего Стендаля, в книге о Гайдне. В июне 1816 года император вручает ему большую золотую медаль, а ученики, по записи Шуберта в дневнике, исполняют в его честь свои сочинения «в порядке их появления в школе маэстро», и праздник венчается хором из его оратории. Глава «Каким человеком был Сальери?» опирается на свидетельства современников и мнение Бориса Кушнера: плохой человек не проявил бы такой благодарности к своим учителям и не давал бы бесплатных уроков, не занимался бы самоотверженно делами вдов и сирот музыкантов. В главе «Ученики» перечисляются знаменитые питомцы маэстро и рассказывается о его многолетнем руководстве благотворительным Музыкальным обществом, дававшим концерты в пользу вдов и сирот венских музыкантов.

Значительное место в книге занимает педагогическая деятельность Сальери. В 1793 году он начал давать уроки вокального письма молодому Бетховену, позднее у него учились Шуберт, Лист и многие другие музыканты, а один из цитируемых автором исследователей риторически спрашивает, кто из великих романтиков того времени не учился у Сальери. Нечаев приводит восторженные строки Шуберта, написанные к юбилею учителя, о мастере, который, «обучаясь у Глюка, научился понимать эту самую природу и сумел подняться над неестественным бредом нашего времени». Эти свидетельства важны не только как аргументы в защиту героя: они показывают Сальери как хранителя традиции, человека, который видел свое призвание в передаче полученного другим. Для христианского читателя, знакомого с наставлением апостола Павла Тимофею передавать услышанное «верным людям, которые были бы способны и других научить» (2 Тим. 2:2), такое понимание учительства особенно близко.

Глава «Тяжелая болезнь» посвящена последним годам. В семьдесят лет здоровье Сальери пошатнулось, и автор, ссылаясь на медицинские описания, связывает его состояние с атеросклерозом сосудов головного мозга. Именно в эти годы, когда больной был помещен в лечебницу, по Вене поползли слухи, что старик пытался покончить с собой и признался в отравлении Моцарта. Нечаев решительно отвергает версию о самоубийстве: слова измученного болями человека о том, что Господь скоро призовет его к себе, по мнению автора, не следует понимать как желание лишить себя жизни — «особенно для доброго христианина, каковым, безусловно, являлся Антонио Сальери». Нечаев разбирает эти слухи и показывает, что ни одного прямого свидетеля «признания» не нашлось, а сам Сальери, придя в себя, будто бы повторял: «Во всем могу сознаться, но я не убивал Моцарта!» Глава «Опровержение обвинений» рассказывает о публичной защите, с которой в 1824 году выступил его друг композитор Сигизмунд Нойкомм, а глава «Смерть Сальери» — о кончине 7 мая 1825 года и пышных похоронах, на которых исполнялся его собственный Реквием. Автор приводит слова Л. В. Кириллиной о том, что возможное психическое расстройство последних лет «не может и не должно расцениваться как свидетельство его нечистой совести».

Вторая, полемическая часть книги начинается главой «Почему Пушкин сделал это?». Нечаев рассказывает, что посмертный позор Сальери, к которому Пушкин «в значительной степени приложил руку», растянулся на два века, и что в России ни столетие, ни двухсотлетие композитора не отмечались. Автор задает Пушкину неудобный вопрос, отталкиваясь от его же знаменитой формулы: а нет ли признаков злодейства в самом гениальном произведении, которое бросает тень на ни в чем не повинного человека? Он обсуждает этичность использования реальных имен в художественных произведениях, напоминает, что во времена Пушкина в Австрии у Сальери оставались многочисленные благодарные ученики, и показывает, как пушкинский миф был подхвачен советским музыковедением. Особенно показательна приводимая автором по статье Азария Мессерера цитата из работы советского музыковеда И. Ф. Бэлзы, появившейся в годы борьбы с «космополитами», где Моцарт назван гением, «отравленным пригретым при дворе Габсбургов чужеземцем». Глава «От чего же умер Моцарт?» разбирает множество медицинских версий — исследователь Люсьен Кархаузен насчитал их сто сорок — и подробно излагает заключение киевского терапевта Е. Лихтенштейна, а также выводы специалистов, собравшихся в 1964 году в Зальцбурге и признавших версию об отравлении несостоятельной. Итог автор формулирует однозначно: кто бы ни был виновен в смерти Моцарта, «Антонио Сальери не имеет к этому трагическому событию никакого отношения». Последние главы рассказывают о возрождении интереса к музыке Сальери — от постановки «Пещеры Трофонио» в Вероне в 1955 году до фестивалей и записей конца XX — начала XXI века.

Одна из самых интересных страниц полемической части посвящена похоронам Моцарта. Нечаев сопоставляет сухие факты — отпевание 6 декабря 1791 года в соборе Святого Стефана, за гробом шли барон Готфрид ван Свитен, Зюсмайр, несколько музыкантов и сам Сальери — с тем, как эти похороны описаны в литературе. У Даниила Гранина ветер и мокрый снег разгоняют скудную процессию, и до городских ворот гроб провожает один Сальери; у Марселя Бриона погода настолько испортилась, что никто не решился дойти до кладбища. Автор напоминает, что, по архивам Венской обсерватории, в тот день не было ни снега, ни дождя, ни резкого ветра, и замечает, что «ужасная погода» понадобилась романтикам, чтобы объяснить отсутствие на похоронах вдовы и родственников композитора. Этот разбор хорошо показывает, как художественное воображение, повторяясь из книги в книгу, превращается в «общеизвестный факт», и как важно возвращаться к первоисточникам. Он же объясняет, почему вопрос о могиле Моцарта, похороненного, как принято считать, в общей могиле на кладбище Святого Марка, до сих пор окружен загадками.

Заключительная глава о возрождении интереса к музыке Сальери содержит впечатляющий перечень постановок второй половины XX века: «Пещера Трофонио» в Вероне в 1955 году, «Фальстаф» в Сиене в 1961 году, написанный почти за сто лет до одноименной оперы Верди, «Аксур» в Познани в 1967 году, дивертисмент «Сначала музыка, потом слова» в Бруклинском колледже, а затем в Дубровнике, Линце, Сполето, Трире и Варшаве, «Тарар» в Карлсруэ и Страсбурге, «Данаиды» в Равенне. Этот перечень, при всей его сухости, убедительно показывает, что музыка Сальери не умерла вместе с его репутацией и что профессиональное музыкальное сообщество давно отделило композитора от литературного персонажа. Автор с горечью отмечает, что во всем мире, кроме России, Сальери уже давно реабилитирован, и в этом есть доля правды: для русского читателя авторитет Пушкина настолько велик, что пушкинский образ продолжает заслонять историческое лицо. Книга Нечаева, при всей своей полемичности, вносит вклад в исправление этой несправедливости.

Эпилог возвращает читателя к вопросу Кириллиной о том, почему Сальери «безо всякой собственной вины оказался „пасынком истории“». Нечаев отвечает с горечью: правда есть, но людям, привычно плывущим по течению, проще довериться авторитетам — Пушкину, Шефферу, Форману, — чем искать ее самостоятельно. Полемизируя с пушкинским Сальери, утверждающим, что «правды нет и выше», автор возражает: «Правда есть. А вот чего нет в нашей жизни, так это справедливости». Эта фраза, пожалуй, лучше всего выражает пафос всей книги.

Кому будет полезна эта книга? Прежде всего любителям музыки и студентам музыкальных училищ и консерваторий, которые найдут здесь подробный рассказ о венской и парижской музыкальной жизни конца XVIII века, о жанрах оперы-сериа и оперы-буффа, о реформе Глюка, о педагогической школе, давшей Бетховена и Шуберта. Филологам и преподавателям литературы книга даст богатый материал для размышления о соотношении исторической правды и художественного вымысла, о праве поэта на миф и об ответственности писателя перед реальными людьми. Для христианского читателя, особенно для пасторов и учителей, книга интересна как пример того, как клевета, однажды пущенная в оборот, может пережить века, и как трудно восстановить доброе имя человека, когда ложь закреплена гениальным словом. Ее можно рекомендовать молодежи как прививку против некритического доверия к авторитетам и к «общеизвестным» фактам.

Сильные стороны книги очевидны. Автор собрал большой и разнообразный материал: письма и воспоминания, данные первых биографов, мнения современных музыковедов — Л. В. Кириллиной, Бориса Кушнера, Леопольда Кантнера, медицинские заключения. Он внимательно сопоставляет противоречивые свидетельства, показывает происхождение слухов и проверяет их на прочность, иногда с остроумием настоящего следователя: так, разбирая романтические описания похорон Моцарта, где гроб будто бы под снегом и ветром провожал один Сальери, автор указывает, что, по данным Венской обсерватории, погода в тот день была умеренной. Книга хорошо передает атмосферу музыкальной Вены и Парижа, отношения композиторов, либреттистов и меценатов, роль императорского двора. Особенно ценно, что Сальери предстает не только как композитор, но и как человек — благодарный ученик, заботливый отец, щедрый учитель, руководитель благотворительного общества, человек, глубоко переживший смерть сына и жены. Наконец, нельзя не оценить нравственный пафос книги: стремление защитить оклеветанного — дело благородное, и автор делает его с настоящей страстью.

Однако именно эта страсть порождает и главные слабости книги. Защищая Сальери, Нечаев нередко впадает в противоположную крайность, и Моцарт, «очень высоко ценивший себя», язвительный, заносчивый и завидующий чужому успеху, начинает выглядеть почти отрицательным персонажем. Замена одного мифа другим едва ли служит исторической правде: отношения двух композиторов, как признают серьезные исследователи, были обычным профессиональным соперничеством, в котором не было ни злодея, ни святого. Вторая проблема — компилятивный характер книги. Значительную ее часть составляют обширные цитаты из чужих работ, иногда занимающие страницу и более, а собственный анализ автора часто сводится к эмоциональным риторическим вопросам. Музыкальный анализ произведений Сальери почти отсутствует: читатель узнает сюжеты опер и даты премьер, но не получает представления о том, чем музыка Сальери отличается от музыки его современников, в чем ее достоинства и ограничения. Третья проблема — небрежность в оценках, выходящих за пределы темы. Так, глава о Французской революции открывается утверждением, что революция была «кровавым спектаклем», задуманным и осуществленным заговорщиками, «не последнее место среди которых занимали масоны», — тезис, который не имеет прямого отношения к Сальери и подан без серьезного обоснования. Наконец, некоторые аргументы защиты подаются некритично: например, рассказ об оправдательном «приговоре» миланского суда 1997 года, приводимый по журнальной статье, требовал бы пояснения, что речь шла не о настоящем судебном процессе.

С христианской точки зрения книга поднимает важные вопросы, хотя автор и не развивает их богословски. Прежде всего, это вопрос о клевете и ответственности слова. Писание настойчиво предостерегает против лжесвидетельства и злоречия, а апостол Иаков сравнивает язык с огнем, который воспламеняет круг жизни (Иак. 3:6). История Сальери — разительная иллюстрация этой мысли: слух, порожденный болезнью старика и сплетнями газет, усиленный гением поэта и мощью кинематографа, на два столетия превратил честного человека в символ злодейства. При этом нечестно было бы возлагать всю вину на Пушкина: его трагедия — не историческое исследование, а философское размышление о природе зависти и о тайне дара. Но вопрос, который ставит Нечаев, — имеет ли художник право ради глубокой мысли пожертвовать добрым именем реального человека, — законен и для христианина, призванного любить ближнего и беречь его честь. Второй важный вопрос — о зависти. Пушкинский Сальери стал символом этого смертного греха, и многие проповедники обращаются к его образу. Книга Нечаева напоминает, что, используя литературные образы как примеры, следует отличать их от исторических лиц, носящих те же имена. Третий вопрос — о благодарности и служении. Реальный Сальери, каким его показывает автор, был человеком, умевшим быть благодарным своим благодетелям и щедро отдавать другим то, что получил сам. Его бесплатные уроки, забота о детях Глюка, руководство обществом помощи вдовам и сиротам музыкантов — образец служения, которое евангельский читатель не может не оценить.

Вместе с тем евангельский читатель отметит, что книга говорит о вере самого Сальери лишь мимоходом, хотя материал для этого есть. Автор называет его «добрым христианином», но не раскрывает, в чем проявлялось его христианство. Автор упоминает, что в день своего юбилея композитор посетил итальянскую церковь, «чтобы помолиться и воздать свои благодарности Всевышнему», что после смерти сына он писал почти исключительно церковную музыку, что он заранее сочинил Реквием для собственных похорон, что юбилейный праздник венчался хором из его оратории. Все это свидетельства человека, для которого вера была не формальностью, но книга не останавливается на них, не анализирует его духовные сочинения и не задается вопросом, как вера помогала ему переносить утраты и клевету. Кроме того, полемический пафос книги иногда вступает в противоречие с христианским духом: стремясь восстановить справедливость в отношении одного человека, автор бывает несправедлив к другому, и Моцарт, сам ставший жертвой собственных несчастий и болезни, порой изображается без должного сострадания. Христианская защита оклеветанного не требует очернения тех, кто, вольно или невольно, стал частью легенды.

Есть и еще один урок, который книга преподает, может быть, помимо воли автора. Нечаев с горечью пишет о людях, которые предпочитают доверяться авторитетам, а не искать правду самостоятельно. Это наблюдение касается не только истории музыки. Христианская община тоже нередко живет слухами, ярлыками и «общеизвестными» фактами о людях, которых никто не потрудился выслушать. Призыв Писания «все испытывайте, хорошего держитесь» (1 Фес. 5:21) и предостережение против того, чтобы судить по наружности (Ин. 7:24), обращены к каждому, кто склонен повторять чужие обвинения. Книга о Сальери, при всех ее недостатках, может стать поводом для такого самоиспытания.

Подводя итог, можно сказать, что «Сальери» Сергея Нечаева — страстная, богатая фактами и цитатами книга-реабилитация, которая убедительно показывает, что легенда об отравлении Моцарта не имеет исторических оснований, и знакомит читателя с подлинным Сальери — талантливым композитором, щедрым учителем и достойным человеком. Ее полемическая односторонность, компилятивность и отсутствие музыкального анализа снижают ее научную ценность, но не лишают ее нравственной силы. Для христианского читателя эта книга станет напоминанием о цене клеветы и о долге защищать честь ближнего, даже если этот ближний умер два столетия назад, а клевета на него освящена авторитетом великого поэта.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!