Немного найдется в истории христианства имен, столь же нагруженных символическим смыслом, как имя Томаса де Торквемады. Для массового сознания он давно перестал быть историческим лицом и превратился в знак — в олицетворение религиозной нетерпимости, костров, пыток и тайного судопроизводства. Именно поэтому любая попытка написать его биографию неизбежно оказывается не только историческим, но и нравственным, а для христианского читателя — и богословским предприятием. Сергей Нечаев, автор многочисленных популярных биографий, выпустивший эту книгу в 2010 году в «Малой серии» «Жизни замечательных людей», с первых страниц заявляет свою позицию: он хочет освободить героя от «черной легенды» и показать его без «полемического задора», как фигуру, которая, по его итоговому выражению, «не был ни однозначно плох, ни однозначно хорош». Такая постановка вопроса сама по себе законна: историк обязан проверять источники, выявлять преувеличения и отделять факты от мифов. Но вопрос о Торквемаде — это прежде всего вопрос о том, может ли Церковь, исповедующая Христа распятого, преследовать людей огнем и мечом ради чистоты веры. И то, как автор отвечает или не отвечает на этот вопрос, во многом определяет ценность книги для христианского читателя.
Предисловие вводит читателя в историю испанских «новых христиан» — крещеных евреев, или «конверсос». Нечаев рассказывает о погромах 1391 года, начавшихся в Севилье и распространившихся по всему полуострову, после которых многие евреи были вынуждены креститься под прямой угрозой смерти, и о проповедях доминиканца Висенте Феррера, который в 1411 году превратил толедскую синагогу Ибн Шошан в церковь, где было «добровольно-принудительно» крещено около четырех тысяч евреев, и добился в январе 1412 года издания «эдикта нетерпимости». Автор опирается на французского историка Жана Севиллью, отмечая, что за двадцать лет после 1391 года, возможно, половина испанских евреев приняла христианство, и тут же оговаривается, что точной цифры «не назовет никто и никогда». Уже здесь обозначается главная проблема, вокруг которой построена книга: массовые насильственные крещения породили огромный слой формальных христиан, и инквизиция была создана прежде всего для того, чтобы выявлять среди них тайных иудеев.
Первая глава, «Монастырское затворничество», начинается с разбора генеалогии. В разделе «Торквемада, но какой из них?» автор показывает, что многие утверждения о еврейском происхождении великого инквизитора основаны на путанице с его дядей, кардиналом Хуаном де Торквемадой, известным богословом. Единственным первоисточником этой версии Нечаев считает хронику Фернандо дель Пульгара «Светлые люди Кастилии», где о кардинале сказано, что его предки происходили из евреев, обращенных в христианство. Автор приходит к резкому выводу: утверждения о том, что Торквемада был «марраном» или «евреем-выкрестом», — «либо намеренная ложь, либо ошибка, связанная с путаницей в понятиях». В разделе «Внук бабушки-еврейки?» он показывает, насколько широко в испанском обществе того времени было распространено смешение кровей, напоминая, что даже дед святой Терезы Авильской в 1485 году был подвергнут епитимье за соблюдение иудейских обрядов, а король Фердинанд имел еврейских предков по материнской линии. Затем следуют главы о юности героя, его поступлении в доминиканский монастырь и назначении настоятелем монастыря Санта-Крус в Сеговии. Автор приводит характеристику, восходящую к доминиканскому историку Антуану Турону: мальчик был «богато одаренной натурой, с умом почти гениальным, но страстного и неровного характера».
Вторая глава, «Шаг в большую политику», — самая обширная в книге, и в ней Торквемада на долгое время отходит на второй план, уступая место Изабелле Кастильской. Нечаев подробно рассказывает о ее детстве при дворе Энрике IV Бессильного, о слухах вокруг рождения инфанты Хуаны, прозванной ла Бельтранеха, о театральном низложении короля, когда мятежные гранды бросили к подножию трона чучело в королевских регалиях, о попытках выдать Изабеллу замуж против ее воли, о тайном браке с арагонским принцем Фердинандом, приехавшим за невестой под видом купца, о войне с Португалией и о восшествии на престол. Торквемада появляется здесь как духовник юной принцессы, который, по свидетельствам ряда авторов, задолго до ее воцарения взял с нее обещание посвятить себя «искоренению ереси во славу Божию и для преуспеяния католической веры». Нечаев приводит слова французского автора Жозефа Лавалле о том, что «Изабелла с детства была очарована Торквемадой и слепо следовала его зловещим советам». Завершают главу разделы о совете сицилийского инквизитора Филиппа де Барбериса учредить в Кастилии новую инквизицию, о папской булле, дававшей королям право назначать инквизиторов, и о трех инквизициях — средневековой папской, испанской и римской.
Третья глава, «Испанская инквизиция», описывает начало работы трибуналов. 17 сентября 1480 года Изабелла и Фердинанд назначили первыми инквизиторами доминиканцев Мигеля де Морильо и Хуана де Сан-Мартина, которые начали действовать в Севилье, где община «новых христиан» казалась властям особенно нелояльной. Автор рассказывает о первых аутодафе, о бегстве конверсос из Севильи, о сомнениях королевы, совесть которой, по словам цитируемых авторов, тревожили конфискации, и о том, как Торквемада, по выражению Артюра Арну, «доказал королеве, что религия предписывает ей способствовать инквизиции». Четвертая глава, «Генеральный инквизитор», посвящена назначению Торквемады главой инквизиции Кастилии и Арагона и созданию в октябре 1484 года в Севилье кодекса, включавшего первоначально 28 статей и регулировавшего весь инквизиционный процесс. Нечаев подробно разбирает эти статьи и делает характерный вывод о том, что успех Торквемады объяснялся его неподкупностью: он сам не брал взяток и другим не позволял, не признавал чинопочитания, и перед законом для него все были равны. Итог автор формулирует так: «Торквемада не придумывал новых законов. Он всего лишь заставил работать старые».
Особенно показателен для понимания авторской позиции подробный разбор кодекса 1484 года. Нечаев излагает его статьи последовательно, и читатель сам может увидеть, каким был этот процесс. Месячный «льготный срок» давался еретикам, чтобы они сами донесли на себя, но добровольное признание требовало назвать всех соучастников и всех, о чьем вероотступничестве известно. Пятнадцатая статья предписывала при наличии «полуулики» подвергать отрицающего вину пытке, а если обвиняемый потом отказывался подтвердить вырванное признание, его пытали снова. Шестнадцатая статья запрещала показывать обвиняемым полную копию свидетельских показаний, оставляя их в неведении относительно того, кто на них донес. Конфискованное имущество поступало в распоряжение Супремы, треть его шла в казну, а остальное составляло бюджет инквизиции; за сведения о еретиках полагалась награда, а все служители инквизиции должны были обладать «чистой кровью». Нечаев признает, что система вознаграждения доносчиков породила волну доносов, большинство которых было основано на вымыслах, но тут же сопоставляет ее с современной раскрываемостью преступлений в Австрии, Канаде и США, а возражение Льоренте против тринадцатой статьи называет «просто смехотворным». Такие сопоставления, переносящие логику светского уголовного права на суд над совестью, показывают, насколько автор готов рассматривать инквизицию как обычное правоохранительное учреждение, забывая, что предметом ее преследования была вера.
Далее рассказывается о сопротивлении арагонских «новых христиан», многие из которых занимали высокие должности при дворе. Автор описывает заговор, участники которого собрали с арагонских марранов и евреев десять тысяч реалов и составили «черный список» инквизиторов, и убийство сарагосского инквизитора Педро де Арбуэса, совершенное в храме и вызвавшее волну погромов против «проклятых марранов». Это убийство, как показывает Нечаев, лишь усилило власть Торквемады и обрушило репрессии на конверсос, а сам Арбуэс в 1664 году был причислен к лику блаженных и в 1867 году канонизирован; на его гробнице высекли надпись, называющую его «сильнейшим камнем», который «удаляет отсюда всех евреев». Последний раздел главы рассказывает о завоевании Гранадского эмирата, завершившем Реконкисту 2 января 1492 года.
Пятая глава, «Изгнание евреев», — смысловой центр книги. Нечаев приводит важное замечание историка Аделины Рюкуа о том, что в Средние века религия была эквивалентом закона, и слова Кристиана Дюверже: «Изабелла приняла простое решение: цементом единства Испании станет религия». Автор добавляет от себя, что когда говорят «Изабелла приняла решение», следует понимать: под воздействием Торквемады. Подготовкой к изгнанию стало «дело святого младенца из Ла-Гуардии» — процесс 1490–1491 годов о якобы ритуальном убийстве христианского ребенка, который, как признает автор, многие считают «прекрасно срежиссированным». В конце марта 1492 года в Альгамбре был подписан декрет об изгнании евреев, текст которого Нечаев приводит полностью. Глава содержит и знаменитый рассказ о том, как еврейские старейшины во главе с Ицхаком Абраванелем предложили королям тридцать тысяч дукатов, а Торквемада будто бы прибежал к королям, бросил на стол распятие и воскликнул: «Иуда Искариот продал своего господина за тридцать серебреников! А Католические короли готовы теперь продать его за тридцать тысяч монет!» Важно, что автор, пересказывая эту сцену, приводит и мнение испанского историка Хосе Амадора де лос Риоса, считавшего ее маловероятной сказкой. Раздел «Аптекарь Сатаны» посвящен папе Александру VI Борджиа, который, несмотря на свою репутацию, пытался убедить Фердинанда обуздать чересчур ретивого инквизитора. Любопытно, как автор связывает изгнание евреев с другими событиями того же года. Цитируя Жана Севиллью, он называет 1492 год «стыковой датой» испанской истории: 2 января пала Гранада, 31 марта был подписан декрет об изгнании, а 3 августа каравеллы «Нинья», «Пинта» и «Санта-Мария» под командованием Христофора Колумба отплыли на запад. Нечаев упоминает версию о происхождении самого Колумба из семьи крещеных евреев с Мальорки и приводит мнение, согласно которому изгнание почти никак не сказалось на экономике королевства, поскольку большинство евреев все-таки крестились и остались. Это мнение он приводит без должной критики, хотя оно плохо согласуется с его же рассказом о стремлении Торквемады добиться изгнания евреев, нашедших убежище в Португалии, и оттуда. Сопоставление этих событий, однако, само по себе поучительно: в один и тот же год Испания, закрывая двери перед частью собственного народа, открывала для себя новый мир. Последние разделы главы рассказывают о процессах против епископов из конверсос, в частности о преследовании уважаемых епископов Сеговии и Калаорры, единственная вина которых, по словам цитируемого Леонара Галлуа, состояла в их еврейском происхождении, и о деле епископа Педро де Аранды, лишенного сана и умершего в заключении в замке Сант-Анджело.
Шестая и седьмая главы рассказывают о старости Торквемады. Измученный подагрой, он удалился в построенный при его участии монастырь Святого Томаса в Авиле, но продолжал руководить инквизицией, созвал в 1498 году главных инквизиторов для утверждения новых инструкций и даже, как описывает автор, вел переписку с английским королем Генрихом VII. Сцены последних дней написаны в форме художественного повествования, с диалогами между умирающим инквизитором и королевой Изабеллой. В той же манере построены и беседы Торквемады с Франсиско Хименесом де Сиснеросом, будущим великим инквизитором, о браке инфанты Изабеллы с португальским королем Мануэлем, при котором Торквемада желает добиться изгнания евреев и из Португалии. В разделе «Частная армия Торквемады» автор спорит с распространенным образом инквизитора, охваченного манией преследования. Генрих Грец в «Истории евреев» писал, что Торквемада постоянно боялся за свою жизнь, держал на столе рог единорога, якобы нейтрализующий яды, и выезжал в сопровождении пятидесяти всадников и двухсот пехотинцев. Нечаев возражает: охрана была навязана инквизитору королевой после восстания в Сарагосе, а сам он, по утверждению автора, до самой смерти пользовался любовью народа, который «считал его человеком очень милосердным», и не менее шестидесяти лет после его смерти в Кастилии его почитали «едва ли не как святого». Здесь снова видна характерная особенность книги: автор охотно оспаривает обвинительные свидетельства, но столь же уверенные утверждения в пользу своего героя приводит без ссылок на источники. Тот факт, что для защиты одного монаха от людей, чьих родных сожгли на кострах, понадобилась охрана в двести пятьдесят человек, — а это обстоятельство автор сам признает, — говорит о тогдашнем отношении к инквизиции больше, чем любые рассуждения о народной любви.
Затем Нечаев переходит к центральной для него полемике о числе жертв. Он приводит подсчеты Хуана Антонио Льоренте, бывшего секретаря инквизиции, назвавшего ее «кровавым трибуналом, столь несовместимым с евангельской кротостью», и подробно критикует его метод, основанный на предположениях: «Право же, автор приведенных подсчетов использует весьма странный метод». Последний раздел, «Еще несколько слов в защиту Томаса де Торквемада», собирает голоса апологетов — от хрониста Себастьяна де Ольмедо, называвшего Торквемаду «молотом еретиков, светом Испании», и Жозефа де Местра до Марселино Менендеса-и-Пелайо, Честертона и протодиакона Андрея Кураева, утверждающего, что «инквизиция была оболгана сначала протестантскими, а затем масонскими авторами». Нечаев приводит данные Генри Кеймена о 49 092 досье в архивах инквизиции, из которых лишь 1,9 процента закончились передачей обвиняемого светским властям для казни. Итог книги сформулирован в заключительных строках: Торквемада «избавил страну от папского влияния, содействовал ее освобождению от многовекового мусульманского ига, сыграл важнейшую роль в объединении двух крупнейших королевств», а споры о нем продолжаются.
Кому может быть полезна эта книга? Прежде всего читателям, интересующимся историей Испании конца XV века, эпохой Католических королей и Реконкисты: политическая история Кастилии и Арагона изложена в ней подробно и живо. Студентам-историкам и преподавателям истории церкви она даст представление о спектре историографических оценок инквизиции — от Льоренте и Генри Чарлза Ли до Кеймена и Беннассара. Для пасторов и преподавателей богословских школ евангельской традиции книга может служить материалом для занятий по церковной истории и этике, но при условии критического чтения: она хорошо показывает, какими аргументами пользуется современная апологетика инквизиции, и потому полезна как предмет разбора. Наконец, книга будет интересна читателям, изучающим историю еврейского народа и антииудаизма в христианском мире, поскольку события 1391–1492 годов стали одной из самых трагических страниц этой истории.
Сильные стороны книги связаны прежде всего с вниманием автора к источникам и историографии. Нечаев не ограничивается пересказом популярных легенд, а постоянно сопоставляет свидетельства разных авторов — хронистов, доминиканских историков, просветителей, протестантских и католических ученых, современных исследователей. Его разбор генеалогии Торквемады, критика путаницы между героем и его дядей-кардиналом, внимание к происхождению анекдота о тридцати сребрениках — все это полезная работа, показывающая, как складывается историческая легенда. Ценна и критика метода Льоренте: читатель видит, что многие цифры, кочующие из книги в книгу, основаны на допущениях и экстраполяциях. Книга хорошо передает и политический контекст: становится понятно, что инквизиция была не только церковным, но в огромной степени государственным учреждением, подчиненным королям, и что решения об учреждении трибуналов и изгнании евреев принимались в логике строительства единого государства. Наконец, живой, порой разговорный стиль делает книгу доступной для широкого читателя.
Однако именно в том, что составляет цель книги, кроется и ее главная слабость. Стремясь освободить героя от «черной легенды», автор постепенно соскальзывает в позицию, которую трудно назвать иначе как апологетической. Формулы вроде «Торквемада не придумывал новых законов. Он всего лишь заставил работать старые» или похвала его неподкупности, при которой «перед лицом закона для него все были равны», звучат как оправдание, хотя речь идет о законах, по которым людей сжигали за веру. Неподкупность и равенство перед несправедливым законом не делают этот закон менее несправедливым; эффективность машины, о которой автор пишет с почти восхищенным оттенком, лишь умножала число ее жертв. Итоговая характеристика, перечисляющая государственные заслуги Торквемады — объединение Испании, освобождение от папского влияния, — переводит разговор из плоскости нравственной в плоскость политической целесообразности, о которой сам автор говорит, что «можно еще очень долго спорить по поводу соотношения понятий „цель“ и „средства“». Для христианского читателя здесь нет предмета для долгого спора: цель, ради которой людей сжигают на кострах, не может оправдать средства, и тем более не может оправдать их цель, связанная с «чистотой веры».
С евангельской точки зрения главная проблема книги в том, что она почти не ставит богословского вопроса, который должен быть центральным в любом разговоре об инквизиции. Новый Завет ясно отделяет Царство Христово от царств мира сего. Господь запретил ученикам низводить огонь на не принявшее Его самарянское селение, сказав, что Сын Человеческий пришел не погублять души человеческие, а спасать (Лк. 9:54–56). Апостол Павел писал, что оружия воинствования нашего не плотские (2 Кор. 10:4), а притча о пшенице и плевелах предостерегает от попыток вырвать плевелы прежде жатвы (Мф. 13:29–30). Вера, по слову Писания, есть дар Божий и не может быть вынуждена страхом. Именно этот евангельский принцип был заново открыт в эпоху Реформации и особенно отстаивался радикальными реформаторами, анабаптистами, а позднее — баптистами, которые сами нередко становились жертвами преследований за веру. Поэтому включение в книгу без всякой критики слов о том, что инквизиция была «оболгана сначала протестантскими, а затем масонскими авторами», вызывает у евангельского читателя законное возражение. Протестантская критика инквизиции не была просто клеветой; она опиралась на опыт собственных мучеников и на евангельское понимание свободы совести. Справедливости ради, автор приводит и противоположные мнения — Генри Чарлза Ли, францисканца Бернара Делисье, утверждавшего, что инквизиция могла бы обвинить в ереси самих апостолов Петра и Павла, и они не смогли бы защитить себя. Но последнее слово в книге остается за апологетами.
Не менее важна и проблема отношения к евреям. Нечаев описывает погромы, насильственные крещения, кровавый навет в Ла-Гуардии, изгнание 1492 года и надпись на гробнице Арбуэса, но авторская оценка этих событий остается сдержанной, а местами двусмысленной. Рассказывая о «новых христианах», автор порой воспроизводит формулы своих источников о «богатых и оборотистых выскочках», которые «попросту вытеснят» старых христиан, не всегда отделяя их от собственного голоса. Для христианского читателя история испанских евреев — повод для покаянного размышления о том, как Церковь, забыв, что спасение от иудеев (Ин. 4:22) и что апостол Павел молился о спасении Израиля с великой печалью сердца (Рим. 9:1–3), превратила народ Писания в объект ненависти и изгнания. Такое размышление в книге почти отсутствует.
Нельзя не отметить и то, как в книге представлены защитники инквизиции. Нечаев подробно излагает взгляды испанского историка Марселино Менендеса-и-Пелайо, автора «Истории испанских еретиков», который утверждал, что всякий, кто признает ересь тяжким преступлением и отвергает «догматическую терпимость», «обязательно должен признать духовное и физическое наказание еретиков» и «согласиться с инквизицией». Эта цитата — пожалуй, самое откровенное выражение логики, которая привела Церковь к кострам: из истинности учения выводится право принуждать к нему силой. Для евангельского христианина здесь заключена фундаментальная ошибка. Убежденность в истине не только не дает права на насилие, но, напротив, обязывает свидетельствовать о ней так, как свидетельствовал Христос, — словом, жизнью и готовностью страдать, а не причинять страдания. Именно в этом пункте баптистская традиция, восходящая к Томасу Хелвису, написавшему в начале XVII века, что король не имеет власти над бессмертной душой подданных, и к Роджеру Уильямсу, основателю Род-Айленда, расходится с логикой Менендеса-и-Пелайо принципиально. Жаль, что автор книги, приводя эти слова, не противопоставляет им евангельского понимания свободы совести, оставляя читателя наедине с аргументами апологетов. Не менее спорны и данные о малой доле смертных приговоров, приводимые по Кеймену: даже если согласиться с ними, речь идет не только о казнях, но и о десятках тысяч людей, подвергнутых публичному покаянию, конфискациям, позору и пыткам, и о множестве семей, изгнанных из страны в 1492 году.
Есть у книги и методологические недостатки. Значительная ее часть посвящена не Торквемаде, а Изабелле, Фердинанду, Энрике IV, Александру VI и истории Реконкисты; сам герой, о котором, как признает автор, известно очень немного, нередко исчезает со страниц на десятки страниц подряд. Сцены последних дней, разговоры инквизитора с королевой и с гонцами английского короля написаны как художественная беллетристика, без указания на источники, и читатель не может понять, где кончается история и начинается вымысел. Автор обильно цитирует источники, но часто полагается на компиляции XIX века и на французскую научно-популярную литературу, а примечания немногочисленны. Хронологические и фактические утверждения порой подаются без достаточной проверки, а полемика с Льоренте, справедливая в частностях, не уравновешена столь же строгим разбором аргументов апологетов, например утверждения о том, что ни один другой суд в истории не выносил так много оправдательных приговоров.
И все же книга заслуживает внимательного прочтения, особенно в той части, где автор показывает механизм превращения благочестивого рвения в государственную машину. История Торквемады — это история человека личной аскезы, нестяжательного и неподкупного, глубоко убежденного в своей правоте, который стал организатором одной из самых мрачных систем религиозных преследований. В этом и состоит ее главный урок для христианского читателя: искренность веры и личная праведность не защищают от страшного греха, если вера соединяется с государственной властью и принуждением, а ревность о чистоте учения не подчинена любви. Апостол Павел предупреждал о ревности «не по рассуждению» (Рим. 10:2), и судьба великого инквизитора — один из самых выразительных примеров такой ревности. Книга Нечаева, при всех ее апологетических тенденциях, дает обильный материал для размышления об этом, и читатель, вооруженный евангельским взглядом, сможет извлечь из нее больше, чем, вероятно, предполагал автор.
Наконец, книга ставит перед современным христианским читателем вопрос, выходящий далеко за пределы испанской истории XV века, — вопрос о соединении церковной и государственной власти. Нечаев убедительно показывает, что инквизиция Торквемады была в огромной степени королевским учреждением: короли назначали и смещали инквизиторов, конфискации пополняли казну, а религиозное единообразие служило «цементом единства Испании». Именно это соединение превратило церковное учреждение в орудие государственной политики, а ревность о вере — в механизм преследования. Евангельская традиция, особенно баптистская, на собственном опыте узнала цену такого соединения — и в Европе эпохи Реформации, и в Российской империи, и в советское время, когда уже безбожное государство использовало ту же логику подавления инакомыслия. Поэтому история Торквемады должна читаться не как экзотическая страница чужого прошлого, а как предупреждение всякой церкви, которая ищет опоры в силе государства и готова видеть в инакомыслящем не ближнего, за которого умер Христос, а угрозу общественному порядку.
Подводя итог, можно сказать, что «Торквемада» Сергея Нечаева — живая, богатая фактами и цитатами популярная биография, ценная прежде всего как свод историографических мнений и подробный рассказ о политической истории Испании конца XV века. Однако ее итоговая оценка героя, стремящаяся к «взвешенности», на деле склоняется к оправданию, и потому читателю, особенно христианскому, следует читать ее критически, сверяя авторские выводы с Евангелием и с голосами тех, кто стал жертвами «кровавого трибунала». Именно такое чтение позволит увидеть в судьбе Торквемады не только страницу испанской истории, но и вечное предостережение Церкви.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!