Поиск
Настройки
Тема

Неродо - Август

Неродо - Август
Это обзор книги «Неродо - Август» Перейти к книге

Для христианского читателя имя Августа неразрывно связано со словами евангелиста Луки: «В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле» (Лк. 2:1). Именно в царствование первого римского императора родился Иисус Христос, и именно созданный Августом мир — с его дорогами, общим языком образованных людей, относительной безопасностью путешествий и единым правовым пространством — стал той средой, в которой распространялась первоначальная Церковь. Поэтому биография Августа, даже написанная светским историком без всякого богословского интереса, представляет для христианина особую ценность: она позволяет увидеть изнутри ту эпоху, о которой апостол Павел скажет, что Бог послал Сына Своего, «когда пришла полнота времени» (Гал. 4:4). Книга французского антиковеда Жан-Пьера Неродо, вышедшая в оригинале в 1996 году в парижском издательстве Les Belles Lettres и изданная в 2003 году в серии «Жизнь замечательных людей» в переводе Е. В. Головиной, с предисловием и под научной редакцией Т. А. Бобровниковой, ставит перед собой задачу, которую автор формулирует с первых страниц: не нарисовать еще один портрет великого государственного деятеля, а заглянуть под маску, которую этот человек носил всю жизнь. Неродо прямо предупреждает, что Август — «личность почти неуловимая», и что читатель не найдет на последней странице его портрета «в полный рост, четкого и недвусмысленного»; задача автора скромнее — предложить ряд правдоподобных гипотез, объясняющих не столько характер Августа, сколько «придуманный им самим образ принцепса».

Особого внимания заслуживает предисловие Т. А. Бобровниковой, известной исследовательницы римской истории, которое по тону заметно расходится с основным текстом. Бобровникова признает масштаб личности Августа — он «резко повернул ход всей европейской истории», построил новое общество и был «одним из величайших преобразователей человечества», — и подробно объясняет устройство принципата, сохранившего республиканский фасад, за которым скрывалась монархия. Но когда она обращается к «Деяниям божественного Августа» — политическому завещанию, выгравированному на бронзовых колоннах у его мавзолея, — ее оценка становится беспощадной. Сопоставляя слова Августа о «правильных судебных приговорах» с реальностью проскрипций, о прощении сограждан с жестокостью гражданских войн, о добровольном отказе от неограниченной власти с фактическим единовластием, она заключает, что перед нами «отнюдь не исповедь раскаявшегося грешника, а искусно составленная, лицемерная, насквозь лживая прокламация прожженного политика». Она напоминает и о том, как молодой Октавиан, по рассказу Плутарха, после двухдневного сопротивления выдал Антонию на смерть Цицерона, своего покровителя, в обмен на дядю Антония, и приводит слова Плутарха о том, что «нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединится власть». Это предисловие задает важный критический противовес более мягкой и психологически сочувственной интонации самого Неродо, и читатель получает возможность сопоставить два взгляда на одного и того же человека.

Предисловие Бобровниковой дополняет рассказ о семейной жизни Августа резкими деталями, которых в основном тексте меньше. Она напоминает, что Август был женат трижды и что, увидев Ливию, он, по-видимому, влюбился с такой силой, что «забыл все законы, установления и просто приличия»: развелся с беременной женой Скрибонией и добился развода Ливии, тоже ждавшей ребенка. Бобровникова цитирует Тацита, писавшего, что Цезарь, плененный красотой Ливии, «отнял ее у мужа» и ввел ее к себе в дом беременной, не дождавшись родов. Человек, ставший впоследствии строгим блюстителем нравов и законодателем о браке и прелюбодеянии, начинал свою семейную жизнь с поступка, который сам позднее осудил бы. Бобровникова видит в истории дома Августа «мрачную древнегреческую трагедию» и слышит «тяжкую поступь Немезиды». Для христианского читателя здесь видна иная закономерность, о которой говорит Писание: что посеет человек, то и пожнет (Гал. 6:7), и законы, издаваемые для других, не исцеляют сердца законодателя.

Введение книги открывается знаменитой сценой смерти Августа, рассказанной Светонием. Умирая в Ноле 19 августа 14 года, он потребовал зеркало, велел причесать себя и подтянуть обвисшие щеки, а затем впустил друзей и спросил: «Как, по-вашему, хорошо ли я сыграл комедию своей жизни?» — добавив по-гречески традиционную актерскую реплику с просьбой проводить его аплодисментами, если игра была хороша. Последние его слова были обращены к жене: «Ливия! Помни, как жили мы вместе! Живи и прощай!» Из этой сцены Неродо выводит ключевую метафору всей книги: жизнь Августа — это спектакль, тщательно отрежиссированный и сыгранный им самим. Отсюда и названия разделов введения — «Принцепс в маске?», «Непостоянный человек?», «Постоянство принцепса?», «Комедия или трагедия?». Автор приводит удивительный список несчастий, составленный Плинием Старшим, — потери детей и внуков, прелюбодеяния дочери и внучки, мятежи, голод, чума, разгром Вара, — и вместе с Плинием задается вопросом, вознесся ли Август благодаря удачливости или собственным заслугам. Раздел «Изобилие и скудость источников» объясняет парадокс: источников об Августе огромное множество, но почти все они либо созданы им самим, либо отражают официальную легенду, либо написаны позднейшими историками с их собственными пристрастиями. «Дидаскалия» — театральный термин, обозначающий ремарку к пьесе, — вводит читателя в исторический контекст: 63 год до нашей эры, заговор Катилины, речи Цицерона, кризис республики.

Значительное место в книге занимает религиозность и суеверность Августа. Неродо подробно разбирает споры о его гороскопе: Манилий описывал судьбу ребенка, рожденного под знаком Весов, который станет «полновластным судией» и «подчинит себе народы», и автор полагает, что Август колебался между Весами, под которыми родился, и Козерогом, под которым был зачат и который считался знаком Ромула и самого Рима. Неродо подчеркивает, что Август «не относился к числу сильных натур, которые смеются над суевериями»: он придавал огромное значение снам, своим и чужим, особенно после того, как сон одного из друзей будто бы спас его при Филиппах, внимательно следил за приметами и боялся рокового шестидесятилетнего возраста. В этой же связи автор рассказывает об ежегодном обычае Августа на один день перевоплощаться в нищего, объясняя его страхом сглаза, подстерегающего счастливцев, и архаической идеей обмена с судьбой. Эти страницы создают выразительный портрет человека, который, будучи верховным понтификом и восстановителем древних культов, жил в постоянном страхе перед неведомыми силами. Для христианского читателя здесь видна та духовная атмосфера языческого мира, в которую вошло Евангелие с вестью об освобождении от страха и рабства стихиям мира (Гал. 4:3, 9; Евр. 2:15).

Первая часть, «Выход на политическую сцену», рассказывает о происхождении и юности героя. Неродо показывает, что будущий Август не мог похвалиться знатностью: его отец Гай Октавий происходил из провинциального городка Велитры и стал первым в роду, кто сделал политическую карьеру, а возвышению семьи способствовал брак с Атией, племянницей Юлия Цезаря. Глава «Чудесное рождение?» разбирает легенды о божественном происхождении Октавия, которые, по словам автора, являются «перепевом» истории рождения Александра Македонского и должны были внушить народу, что «спаситель государства» — существо исключительное. Неродо подчеркивает, что за этими легендами стояло вполне реальное чувство облегчения, которое испытала гибнущая цивилизация, поверившая в свое возрождение. Главы о детстве и первой военной кампании рисуют болезненного, сдержанного юношу, почти не пившего вина и равнодушного к обжорству, но, как замечает автор, «крайне любвеобильного». В главе «Наследник Цезаря» описывается, как юный Октавий в далекой Аполлонии получил известие об убийстве Цезаря и колебался, не зная, следовать ли советам друзей и командиров немедленно двинуть легионы на Рим, и как он, понимая, что для римлян он пока «никто», избрал осторожный путь, постепенно заявив о себе как о наследнике и мстителе за приемного отца. Последующие главы рассказывают о его политической игре с сенатом и Цицероном, о противостоянии с Антонием и, наконец, о внезапном союзе с ним и Лепидом — образовании второго триумвирата.

Вторая часть, «Борьба за главную роль», охватывает самый жестокий период жизни героя — от проскрипций 43 года до победы при Акциуме. Неродо показывает, как в «Деяниях» Август «смело расправляется с хронологией», чтобы не заострять внимание читателя на волне террора 43–31 годов. Автор не скрывает жестокости молодого триумвира: после победы при Филиппах, по рассказу Светония, он отправил голову Брута в Рим, чтобы бросить ее к ногам статуи Цезаря, осыпал бранью знатных пленников, а отцу и сыну, просившим о пощаде, велел решить жребием, кому остаться в живых. Далее следуют Перузийская война, раздача земель ветеранам, лишившая наделов многих италийцев, — автор показывает, что Вергилий, о котором неизвестно, пострадал ли он лично от конфискаций, стал голосом изгнанных мелких собственников, — женитьба на Ливии, отнятой у живого мужа, Сицилийская война с Секстом Помпеем, устранение Лепида. Особенно интересна глава «На сцене появляется Аполлон», где автор показывает, как Октавиан строил свой религиозный образ, противопоставляя себя, покровительствуемого Аполлоном, Антонию, отождествлявшему себя с Дионисом. Битва при Акциуме в 31 году, решившая исход гражданских войн, описывается и как военное событие, и как религиозно-пропагандистское: Неродо приводит забавный эпизод о погонщике по имени Евтихий («Удачливый») с ослом по кличке Никон («Победитель»), встреченных накануне сражения, и замечает, что поражает здесь не изворотливость богов, а способность Октавиана безошибочно «читать их послания».

Третья часть, «В заглавной роли», посвящена созданию принципата. Неродо подробно разбирает речи Агриппы и Мецената о сущности нового режима, которые приводит Дион Кассий, и показывает, что они, скорее всего, являются литературным синтезом многочисленных бесед. Центральное событие — январь 27 года, когда Октавиан торжественно «вернул» власть сенату и народу и получил в награду имя Август, золотой щит с перечислением его добродетелей и лавры на дверях дома. Автор показывает, как этот театральный жест сочетался с реальным сохранением всех рычагов власти. Далее следуют война в Испании, кризис 23 года, когда Август тяжело заболел и был вынужден пересмотреть основы своего положения, смерть юного Марцелла, на которого он возлагал династические надежды, брак Юлии с Агриппой, восточная политика с возвращением римских знамен, захваченных парфянами, смерть Вергилия и, наконец, Столетние игры 17 года, призванные ознаменовать начало нового «золотого века». Неродо приводит строки Вергилия о «потомке божественном», который «золотые веки опять воссоздаст», и показывает, как поэзия эпохи становилась частью государственной идеологии.

Четвертая и пятая части — «Приближение развязки» и «Финал пьесы» — рассказывают о драме старости и династических неудач. Один за другим уходят соратники и наследники: Агриппа в 12 году, Октавия в 11 году, приемные сыновья Гай и Луций Цезари. Тиберий, принужденный развестись с любимой женой Випсанией Агриппиной и жениться на Юлии, удаляется на Родос. Особенно драматична история самой Юлии, единственной родной дочери Августа, сосланной отцом за распутство; автор показывает, что Август, смешавший роль «отца республики» с ролью отца собственной дочери, упустил из виду, что «его дочь — не пешка на шахматной доске политики, и дочь взбунтовалась». Позднее ссылке подверглась и внучка, а затем приемный внук Агриппа Постум. Неродо подробно рассматривает роль Ливии, которая вела дом мужа в согласии с традицией, пряла шерсть и «никогда не давала ни малейшего повода к пересудам», но обладала огромным личным состоянием и влиянием и сумела добиться того, что наследником стал ее сын Тиберий. Последние годы омрачены разгромом легионов Вара в Германии в 9 году: Август, по словам Светония, несколько месяцев не стриг волос и бороды и бился головой о дверной косяк, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!»

Отдельного внимания заслуживает рассказ о Тиберии, будущем преемнике Августа. Неродо подробно описывает, как Тиберий, принужденный развестись с любимой женой и жениться на нелюбимой Юлии, в конце концов покинул Рим и удалился на остров Родос, где провел семь лет: поначалу он сам не хотел возвращаться, а затем уже не мог, поскольку Август не желал его видеть. Лишь после смерти юных Цезарей Август был вынужден усыновить Тиберия, сопроводив документ приписью: «Поступаю так в государственных интересах». Неродо показывает, как в этой семейной драме сплелись политический расчет, личная неприязнь и династические амбиции Ливии, и как Август, всю жизнь режиссировавший чужие роли, к концу жизни оказался заложником собственной пьесы. Эти страницы читаются как психологический роман и в то же время дают ключ к пониманию мрачного правления Тиберия, которое последовало за смертью Августа и в годы которого, напомним, совершилось служение и распятие Христа.

Шестая часть, «Якорь и дельфин», подводит итоги правления. Неродо анализирует полномочия Августа, постепенно собранные им в течение десятилетий, его личность, литературные вкусы, отношения с высшим обществом, архитектурную программу, в частности Алтарь мира, рельефы которого автор подробно описывает, «завоевание пространства» через строительство и культ гения принцепса и «завоевание времени» через реформу календаря и переименование месяца секстилия в август. Особенно выразительны страницы об Алтаре мира, решение о сооружении которого сенат принял в 13 году до нашей эры. Неродо подробно описывает его мраморную ограду, украшенную бычьими головами и жертвенными чашами, и рельефы, выдержанные «в духе идеологии режима». Нижняя часть стен покрыта растительным орнаментом, среди изгибов которого прячутся птицы, ящерицы и ужи, но больше всего здесь лебедей — птиц Аполлона, напоминающих о покровительстве этого бога и о победе при Акциуме. Автор показывает, как каждая деталь памятника работала на образ принцепса как устроителя мира, благочестия и изобилия. Для читателя, знакомого с Новым Заветом, эти страницы особенно поучительны: «римский мир», прославленный в камне, был миром, достигнутым мечом и поддерживаемым легионами, тогда как мир, возвещенный ангелами над Вифлеемом (Лк. 2:14), имел совершенно иную природу. Апостолы прекрасно сознавали это различие, и предостережение апостола Павла о тех, кто будет говорить «мир и безопасность» накануне внезапной погибели (1 Фес. 5:3), многие исследователи справедливо слышат как отзвук именно этой имперской пропаганды. Характеристика, которую дает автор, сдержанна и проницательна: Август «во всем искал всеобщего согласия — при условии, что это будет согласие с его личными вкусами и пристрастиями», и «под бархатной перчаткой своей доброты он прятал железную руку власти». Любопытны и подробности, которые автор приводит в главах о «завоевании времени» и литературных вкусах принцепса. Став верховным понтификом, Август получил право контролировать календарь, реформированный Юлием Цезарем; Неродо рассказывает, как понтифики после смерти Цезаря ошибочно объявляли високосным каждый третий год вместо каждого четвертого и как эта ошибка, обнаруженная лишь через тридцать шесть лет, была исправлена в 8 году до нашей эры. Тогда же месяц секстилий получил имя Августа — принцепс предпочел его сентябрю, в котором родился, потому что именно в секстилии он впервые стал консулом и одержал самые громкие победы. Не менее показательны страницы о литературных вкусах: Август, по словам автора, считал себя вправе «с настойчивой любезностью диктовать каждому образ мыслей», засыпал критическими замечаниями Мецената, Тиберия и собственных внуков и в то же время надеялся, что лучшие поэты станут посвящать ему свои произведения, и не оставлял в покое даже Вергилия. Неродо видит в этом черту «предельно политизированного сознания», для которого даже литературный вкус не мог оставаться частным делом.

«Эпилог пьесы» рассказывает о погребении Августа, о его завещании, по которому Ливия была посмертно удочерена и получила имя Юлии Августы, и о мрачной судьбе династии после его смерти — от казни Агриппы Постума до злодеяний Калигулы и Нерона.

Для каких читателей эта книга будет наиболее полезна? Прежде всего для студентов-историков и преподавателей истории, которым она предлагает глубокое, основанное на источниках исследование одной из ключевых фигур мировой истории. Для студентов и преподавателей богословских учебных заведений, особенно изучающих Новый Завет, она станет ценным пособием по историческому фону евангельских событий: римская власть, культ императора, идеология «золотого века» и «мира», понятие «спасителя» — все это составляет контекст, без которого многие новозаветные тексты остаются непонятыми. Пасторам и проповедникам книга даст богатый материал для размышлений о природе власти, славы и смерти. Наконец, ее с интересом прочтут любители римской литературы: Вергилий, Гораций, Проперций, Овидий предстают здесь в живом историческом окружении.

Сильные стороны книги очевидны. Неродо демонстрирует превосходное знание источников и умение критически работать с ними, постоянно напоминая читателю о пристрастиях каждого древнего автора. Метафора театра, проходящая через всю книгу, — не просто литературный прием: она позволяет автору показать, что сама политика Августа была искусством создания образа, и что этот образ в конце концов поглотил своего создателя. Автор пишет живо, с подлинно французской легкостью, которую отмечает и Бобровникова, и при этом не жертвует глубиной.

Неродо не скрывает и того, что его интерес к Августу во многом определяется современностью. Жизнь первого принцепса, пишет он, представляет интерес прежде всего благодаря «политическому уроку», который тот преподал: на его примере хорошо видно, как правитель, тщательно проработав собственный «имидж», навязывает его не только окружающим, но и самому себе. Это наблюдение придает книге неожиданную актуальность: в эпоху массовых коммуникаций и политического пиара читатель без труда узнает в методах Августа знакомые приемы. Бобровникова в предисловии замечает, что при чтении книги порой кажется, будто читаешь отчет о деятельности какого-нибудь современного президента, а не рассказ об императоре, жившем две тысячи лет назад. Для христианского читателя, особенно для служителя, этот урок имеет и иное измерение: искушение заботиться об образе больше, чем о сути, знакомо не только политикам, но и церковным лидерам, и предостережение Господа против тех, кто творит дела свои, «чтобы видели их люди» (Мф. 23:5), остается актуальным во все времена. Особенно ценны страницы, посвященные религиозной политике Августа: восстановлению храмов, покровительству Аполлона, Столетним играм, культу гения принцепса, обожествлению Цезаря. Важно и то, что автор не скрывает темных сторон своего героя — проскрипций, жестокости, суеверия, манипулирования общественным мнением, — хотя и объясняет их скорее психологически, чем морально оценивает. Сочетание сочувственного основного текста и жесткого предисловия Бобровниковой делает книгу особенно поучительной: читатель видит, как по-разному могут интерпретироваться одни и те же факты.

Вместе с тем книга не лишена недостатков. Метафора театра, при всей ее плодотворности, временами становится навязчивой: каждый поворот судьбы описывается как «выход на сцену» или «уход со сцены», и это порой подменяет анализ стилистическим приемом. Психологические гипотезы автора, которые он сам честно называет гипотезами, иногда идут дальше того, что позволяют источники, и читателю не всегда ясно, где кончается свидетельство Светония и начинается реконструкция Неродо. Книга требует от читателя определенной подготовки: множество имен, должностей, юридических и религиозных терминов, ссылки на латинских авторов могут затруднить чтение неподготовленному человеку, хотя терминологический словарь в конце отчасти помогает. Наконец, автор, сосредоточенный на личности принцепса, уделяет сравнительно мало внимания жизни провинций, особенно восточных, — тех самых, где в его царствование родилось христианство.

С христианской точки зрения книга поднимает несколько важных тем, хотя сам автор лишь изредка касается их напрямую. Первая тема — культ правителя и понятие «спасителя». Неродо показывает, как легенды о божественном рождении Августа, его покровительство Аполлону, обожествление Цезаря, культ гения принцепса, переименование священного папируса в «август» создавали образ человека, приближенного к богам. Проперций в цитируемых автором стихах называет его «мира спасителем». Для читателя Нового Завета эти страницы звучат особенно остро: евангелисты и апостолы использовали те же слова — «Спаситель», «Сын Божий», «благая весть», «мир», — но наполняли их совершенно иным содержанием, противопоставляя кесарю, который требовал поклонения, Царя, Который пришел служить. Неродо делает одно знаменательное замечание: описывая ежегодный обычай Августа на один день добровольно перевоплощаться в нищего, чтобы заклясть судьбу, он подчеркивает, что этот жест не имеет «ничего общего с самоуничижением Христа перед бедняками». Различие между суеверной игрой в смирение ради сохранения власти и истинным самоуничижением Сына Божия, Который, «будучи образом Божиим», «уничижил Себя Самого, приняв образ раба» (Флп. 2:6–7), составляет, пожалуй, главный урок, который христианский читатель может извлечь из этой книги.

Вторая тема — средневековые христианские легенды об Августе. Неродо приводит предание о видении, будто бы бывшем императору на Капитолии: небо разверзлось, он увидел деву с младенцем и услышал голос: «Дева сия зачнет Спасителя мира», и на этом месте позднее возникла церковь, стоящая ныне на Капитолии. Автор справедливо называет эту историю «вымыслом от первого до последнего слова». Для евангельского читателя, ценящего историческую достоверность Писания, это напоминание полезно: благочестивые легенды, возникавшие в позднейшие века, не нуждаются в защите, а вера основывается на свидетельстве очевидцев, а не на красивых преданиях. Автор замечает также, что год, которому предстояло стать первым годом христианской эры, Август прожил «в тревожном беспокойстве» — но тревожился он о своем здоровье и суеверных приметах шестидесятилетнего возраста, «а вовсе не о гибели цивилизации, над будущностью которой трудился не покладая рук». В этой детали заключена невольная, но глубокая ирония: величайший правитель мира не подозревал, что в отдаленной провинции его империи совершается событие, которое изменит историю сильнее, чем все его реформы.

Третья тема — смерть и суд. Последний вопрос Августа — «хорошо ли я сыграл комедию своей жизни?» — звучит как приговор всей его эпохе. Человек, достигший всего, о чем может мечтать земной правитель, перед лицом смерти видит в своей жизни лишь спектакль, требующий аплодисментов зрителей. Для христианина этот вопрос неизбежно перекликается с другим: «какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» (Мф. 16:26). Неродо не дает богословских оценок, но собранный им материал — одинокая старость, утрата наследников, ссылки дочери и внучки, мрачное будущее династии — сам по себе свидетельствует о тщете власти, основанной на крови и маске. Сенека, которого цитирует автор, писал, что «божественный Август потерял всех своих детей и внуков» и был вынужден прибегнуть к усыновлению, чтобы дом его не опустел. Предисловие Бобровниковой, говорящее о «насквозь лживой прокламации», и сочувственный текст Неродо, видящий в Августе усталого актера, по-своему сходятся в одном: за маской величия скрывался человек, не нашедший мира. Этот вывод, сделанный светскими историками, придает особую весомость евангельской вести о том мире, который «мир не может дать» (Ин. 14:27).

Подводя итог, можно сказать, что «Август» Жан-Пьера Неродо — глубокая, тонкая, основанная на источниках и при этом увлекательно написанная биография, одна из лучших книг об Августе, доступных русскому читателю. Ее театральная метафора, психологическая проницательность и внимание к религиозной политике принцепса делают ее незаменимой для всякого, кто хочет понять эпоху, в которую родилось христианство. Предисловие Т. А. Бобровниковой обогащает книгу критическим противовесом и предостерегает читателя от излишней снисходительности к герою. Христианский читатель найдет в этой книге не только знание о римском мире, но и повод для размышления о различии между властью кесаря и властью Христа, между маской величия и истинным смирением, между «комедией жизни» и жизнью, прожитой перед лицом Божьим.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!