Имя архиепископа Иннокентия (Борисова) хорошо знакомо всякому, кто изучал историю русской проповеди. Его называли «русским Златоустом», его проповеди уже при жизни переводились на французский, немецкий, польский, греческий, сербский и армянский языки, а несколько поколений священников, по словам автора, воспитывались на них как на «настольной книге» и нередко заучивали их, произнося с кафедры как собственные. Вместе с тем широкому читателю его биография известна мало: первая и до сих пор не утратившая значения биография святителя, принадлежащая профессору-протоиерею Т. И. Буткевичу, вышла еще в 1887 году, а позднейшие очерки, вроде статей Н. М. Левитского, изданных в 1904 году, лишь дополняли ее. Михаил Одинцов, известный историк государственно-церковных отношений в России, автор ряда книг серии «Жизнь замечательных людей», выпустил в 2025 году новое жизнеописание святителя, снабдив его подзаголовком «Святитель Новороссии». Этот подзаголовок, как и вступление «От автора», определяет угол зрения всей книги: Иннокентий рассматривается не только как проповедник и богослов, но и как один из строителей церковной жизни на южных землях, присоединенных Российской империей в результате войн с Османской империей. Уже эпиграф, взятый из письма самого Иннокентия, задает тон: «Поле обширное для труда: новая Россия! Если кому, то владыке Херсонскому, надобно жить на своем месте — дома: ибо это аванпост духовный России пред Востоком». Для евангельского читателя, особенно для тех, чья церковная жизнь связана с Одессой, Херсоном, Николаевом и Крымом, эта книга представляет двойной интерес — как биография выдающегося проповедника и как документ, отражающий современное российское прочтение истории этих земель.
Вступление «От автора» содержит обширный исторический очерк. Одинцов начинает с того, что термин «Новороссия» в последние двадцать — двадцать пять лет «все активнее возвращается» в общественно-политический и историко-церковный лексикон, и видит в этом знак «возвращения исторической России». Далее он рассказывает о многовековом противостоянии России и Османской империи, о тринадцати русско-турецких войнах, о присоединении Дикого поля и Крыма, об учреждении в 1775 году по указу Екатерины II первой епархии на новых землях — Славянской и Херсонской, о последующих преобразованиях епархиального устройства и, наконец, о Херсонско-Таврической епархии, просуществовавшей с 1837 по 1859 год. Иннокентий возглавлял ее с 1 марта 1848 года до своей кончины. Так биография святителя с самого начала вписывается в широкий геополитический контекст.
Первая глава рассказывает о детстве и образовании. Иван Борисов родился в 1800 году в Елецком уезде Орловской губернии в семье бедного священника Алексия Борисова. Одинцов подробно описывает быт и нравы уезда, скудость жизни сельского духовенства, а также трогательный образ матери будущего святителя, которая всю жизнь не лечилась у врачей, «боясь умереть скорее от лекарства, чем от болезни», и врачевала себя и детей святой водой, просфорами и травами. В 1810 году отец отвез младшего сына в Воронежское духовное училище, где мальчик учился лучше всех и быстро переходил из класса в класс; затем последовала Орловская семинария, которую Иван блестяще окончил в 1819 году. Автор рассказывает о его дружбе с семинаристом Иродионом, ради которого Иван отказался от мысли о Харьковском университете и решил тоже идти путем монашества, и о том, как семинарское начальство разлучило друзей, направив Ивана в Киев, где как раз возрождалась Киевская духовная академия, славная именами Петра Могилы, Димитрия Ростовского, Стефана Яворского и Феофана Прокоповича.
Вторая глава, самая обширная, посвящена преподавательской деятельности. В 1823 году лучший выпускник Киевской академии был, к удивлению современников и позднейших исследователей, направлен не в Киев, а в Петербург — инспектором семинарии и профессором церковной истории и греческого языка. В том же году он принял монашество с именем Иннокентий, а вскоре стал бакалавром и инспектором Санкт-Петербургской духовной академии. Одинцов подробно описывает церковно-политическую атмосферу эпохи Александра I: деятельность Российского библейского общества во главе с князем А. Н. Голицыным, его закрытие Николаем I в 1826 году и запрет на перевод Библии на русский язык, борьбу «ревнителей православия» во главе с архимандритом Фотием и Аракчеевым против мистиков и «неправославной пропаганды», споры о катехизисах. Особенно важно для евангельского читателя свидетельство, которое автор приводит по рукописным заметкам Иннокентия: молодой богослов считал Библейское общество «истинно-христианским учреждением», его деятельность — «делом добрым и полезным», его закрытие объяснял действиями «клеветников и интриг» и полагал необходимым «восстановить благое дело». Именно в эти годы Иннокентий опубликовал в журнале «Христианское чтение» свои первые крупные работы — «Жизнь святого Киприана», «Жизнь святого апостола Павла» и «Последние дни земной жизни Иисуса Христа», за которые в 1829 году получил редкую тогда степень доктора богословия.
Одинцов подробно описывает и круг «ревнителей православия», противостоявших Голицыну и Библейскому обществу: военного министра Аракчеева, адмирала Шишкова, обер-прокурора Мещерского, графиню Орлову-Чесменскую и архимандрита Фотия (Спасского), которому Пушкин посвятил эпиграмму о «полу-фанатике, полу-плуте». Автор показывает, что весной 1824 года именно эта партия убедила императора упразднить объединенное Министерство духовных дел и народного просвещения, будто бы «умалявшее» прерогативы православия, и что молодой Иннокентий, появившийся в Петербурге в разгар этой борьбы, оказался, по словам автора, «в жерновах их противоборства». Эти страницы особенно важны для понимания последующей судьбы русского перевода Библии: запрет, наложенный в 1826 году, был снят лишь спустя десятилетия, и полный Синодальный перевод вышел только в 1876 году. Иннокентий, искренне поддерживавший Библейское общество, принадлежал к тем, кто, пусть и не имея возможности действовать открыто, сохранял верность идее Писания на родном языке.
В 1830 году, после того как ректорская должность в Петербурге досталась другому, Иннокентий был назначен ректором Киевской духовной академии, а затем возведен в сан епископа, оставаясь во главе академии. Одинцов показывает, как в Киеве он «сделался идолом студентов, славою Академии, знаменитостью города»: студенты подкупали сторожа, чтобы тот не звонил в колокольчик во время его лекций, на его проповеди сходился весь город, а сам ректор жил среди книг в «поэтическом беспорядке», засыпая «с книгой и на книгах». Автор приводит его советы студентам-проповедникам, которые и сегодня могут служить уроком гомилетики: «Пишите, во-первых, просто, без всяких умствований: это не в духе евангельских истин», пишите не для того, чтобы «блеснуть», но чтобы «убедить, наставить, вразумить», будьте сами прежде всего убеждены в той истине, которую хотите передать, «говорите, а не читайте» и помните, что, выходя на проповедь, «вы выходите как бы на всемирную апостольскую проповедь». Любимой темой его проповедей, по словам автора, было «искупление человека и спасительная сила страданий».
Интересна и мысль Иннокентия о языке проповеди, которую приводит автор. Проповедник избегал иностранных слов, считая, что на русском языке можно свободно выразить «все истины ума и все ощущения сердца», ибо «мысль и слово находятся между собою в самой тесной связи: и мысль рождает слово, и слово рождает мысль». Употребление иностранных слов, по его убеждению, замедляет «развитие русского ума» и удерживает его «от самобытности, самодеятельности, даже от сознания своих сил». В эпоху, когда церковная проповедь нередко строилась по схоластическим образцам и изобиловала славянизмами и латинизмами, Иннокентий говорил с паствой живым, ясным языком, просто и естественно, «давая время вдуматься в слова» и поражая слушателей «быстротой переходов от одного предмета к другому». Этот опыт сохраняет значение и для современной проповеди, в том числе евангельской: Слово Божие должно звучать на языке, понятном слушателю, а проповедник — говорить из собственного убеждения, а не повторять заученные формулы.
Здесь же Одинцов подробно рассказывает о драматическом эпизоде, едва не прервавшем карьеру Иннокентия. В 1834 году по инициативе митрополита Московского Филарета (Дроздова) в Синоде было возбуждено секретное дознание «об образе мыслей архимандрита Иннокентия» на основании студенческих записей его петербургских лекций по богословию, в которых усмотрели «увлечение неологизмом» и неправославные мысли. Иннокентию пришлось письменно отвечать на вопросы Синода, а впоследствии над его трудами был установлен строгий цензурный надзор профессора-протоиерея Ф. А. Голубинского. Автор приводит письмо Филарета 1836 года, где тот пишет, что лекции «привели меня в сомнение о некоторых чертах вашего образа мыслей», но что «гром» был «удержан», и показывает, как цензор правил даже политические формулировки проповедей, вычеркивая места о «свободе гражданской» и о «равенстве», чтобы «не подумали, что здесь говорится о равенстве состояний». Позднее отношения Иннокентия и Филарета наладились, и московский митрополит стал, по словам автора, фактически благожелательным заочным редактором его рукописей. Одинцов рассказывает и о внутреннем кризисе Иннокентия второй половины 1830-х годов, о его неисполненном обете посетить Палестину, Синай и Афон, который он считал необходимым для завершения своего главного труда — «Последних дней земной жизни Иисуса Христа».
Третья глава посвящена недолгому управлению Вологодской епархией в 1841 году. Иннокентий называл Вологду «обетованной страной церковной археологии» и вместе со своим другом историком М. П. Погодиным объездил епархию, осматривая древние иконы, ризницы, рукописи, монастыри и училища. Вологодские страницы книги особенно живописны. Одинцов описывает, как епископ и Погодин плыли на лодках и ехали на телегах от Вологды через Тотьму к Великому Устюгу, посещая приходы, монастыри и училища, осматривая ризницы и беседуя с духовенством и прихожанами. Иннокентий сокрушался о запустении обители преподобного Феодосия Тотемского, где стечение богомольцев было огромным, а служить было некому, и собирался ходатайствовать перед Синодом о ее возрождении; по его инициативе на месте, где, по преданию, молитвами блаженного Прокопия Устюжского была остановлена «туча каменная», была выстроена часовня. Пребывание на вологодской кафедре продолжалось менее года, но и за это время, как показывает автор, он успел оставить заметный след. Четвертая глава рассказывает о харьковском периоде 1841–1848 годов. Автор описывает заботу архиерея о семинарии и учительских кадрах, его требовательность к приходской проповеди — священники должны были заранее представлять тексты проповедей на просмотр, — работу над «Догматическим сборником», получившим затем название «Памятник веры православной», составление акафистов, которые были восприняты в церковной среде «с восторгом», и вызов в Святейший синод в 1847 году. Любопытно, что в этой главе Одинцов поднимает тему крепостного права, приводя горькие слова декабриста Фонвизина и Герцена о том, что Россия запрещает торговлю африканскими невольниками, но продолжает торговать «своими соотечественниками, христианами».
Пятая глава — центральная для замысла книги. В Одессу Иннокентий прибыл 29 мая 1848 года, в праздник Троицы. Особую ценность представляет экскурс о правовом положении Церкви в Российской империи, который автор делает в главе о Херсонской епархии. Одинцов, давно занимающийся историей государственно-церковных отношений, напоминает, что Церковь в синодальный период рассматривалась как одно из учреждений, «полезных государству» и предназначенных «служить его целям», не имела отдельного правового статуса и единой собственности, а храмы и церковное имущество в подавляющей части принадлежали государству, которое на протяжении XVIII–XIX веков последовательно изымало прежде автономную церковную собственность. На Церковь были возложены многочисленные государственные функции: запись актов гражданского состояния, сбор статистики, сбор пожертвований на государственные нужды, призрение неимущих, управление духовными школами. Даже монастыри и архиерейские дома не могли без разрешения властей совершать существенные сделки и ежегодно отчитывались о доходах и расходах. На этом фоне становятся понятны многие трудности, с которыми сталкивался Иннокентий в Одессе, — бесконечная переписка, согласования и ожидания, поглощавшие силы, которые он хотел бы отдать проповеди и богословию. Сам он еще в харьковские годы писал, что был бы рад получить «прекрасный случай сойти с пути административного, давно мною искомый и доселе не находимый». Для евангельского читателя эти страницы — наглядная иллюстрация того, как подчинение Церкви государству обременяет ее служение и подменяет пастырскую заботу бюрократической отчетностью. Одинцов подробно рассказывает о его епархиальных заботах: строительстве храмов, попечении о духовном образовании, защите православных на Балканах и в Османской империи, связях с Афоном и православным Востоком, за которые греческий король Оттон в 1851 году наградил его орденом Спасителя первой степени — единственный, по словам автора, случай награждения российского иерарха этим орденом. Особенно значим раздел «Древняя Таврида — „Русский Афон“», посвященный возрождению древних пещерных монастырей и скитов Крыма. Одинцов приводит слова Иннокентия, произнесенные при закладке храма святого Владимира в Херсонесе, где, по преданию, крестился князь: Таврический полуостров — это «древнее родовое достояние наше, это наследие еще святого Владимира!.. Здесь купель нашего крещения». Раздел о Крымской войне рассказывает о пастырской деятельности архиепископа в годы осады Севастополя: о передаче монастырских зданий под госпитали, о направлении иеромонахов крымских скитов в лазареты и «на самое поле брани», о проповедях в Одессе и Севастополе, полных библейских образов, — так, осажденный Севастополь он сравнивал с «пещью вавилонской», разженной «семьдесят крат».
Одинцов не ограничивается рассказом о проповедях военного времени, но показывает и практическую сторону пастырского служения архиепископа в годы войны. В ноябре 1854 года Иннокентий распорядился предоставить для госпиталей епархиальные и монастырские здания, вплоть до настоятельских домов, обязав монастыри принимать на свой счет питание раненых и оказывать им «духовную и вещественную помощь». Узнав о нехватке военного духовенства, он предписал приходским священникам посещать раненых в лазаретах, а настоятелю крымских скитов — выслать всех иеромонахов туда, где находились раненые, «как в лазареты, так и на самое поле брани». 10 декабря 1854 года Синод объявил ему признательность «за заботливость о раненых воинах». Эти страницы рисуют архиерея, для которого пастырская забота о страждущих была не менее важна, чем патриотическое слово, и в этом отношении служение Иннокентия в годы войны заслуживает уважения независимо от оценки политических целей, ради которых эта война велась.
Последний раздел главы рассказывает о болезни и смерти святителя. Возвращаясь из Москвы с коронации Александра II в 1856 году, он вступил в резкую полемику с харьковским профессором, усмотрев в его речи «грошовый либерализм», а весной 1857 года совершил последнюю поездку в Крым, уже тяжело больной. Одинцов, следуя дореволюционным биографам, описывает последние дни с трогательными подробностями: Иннокентий молился, взывая: «Боже, буди милостив мне грешному!», раздавал деньги сиротам и монастырям, просил викария Поликарпа, отправлявшегося в Иерусалим, приготовить для него помещение в святом граде, выпустил из клеток всех своих птиц. Он скончался ранним утром 26 мая 1857 года, в праздник Троицы, со словами «Господи, какой день!». Император Александр II написал на рапорте обер-прокурора: «Крайне о нем сожалею. Вся православная Россия теряет в его лице великого пастыря Церкви». В послесловии автор рассказывает об откликах прессы, о судьбе литературного наследия святителя — многочисленных собраниях сочинений, изданных М. О. Вольфом и другими, — и о трагической судьбе двух главных его трудов. «Памятник веры православной», огромный догматический сборник, был отправлен в Синод, где рецензент Чельцов составил на него, по выражению автора, «форменный донос» с обвинением в том, что в сборник включено слишком много «вероопределений, не одобрявшихся Церковью, или даже еретических»; рукопись больше столетия пролежала в архиве, и лишь в 1988 году на конференции в Одессе о ней сделал доклад протоиерей Владимир Сорокин, а одесские исследователи отметили ее «фундаментальное превосходство» над катехизисом Филарета. Любимый труд Иннокентия, «Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа», при цензорских проверках признавался «излишне либеральной» книгой; полностью она вышла в Одессе лишь в 1857 году, уже после смерти автора (Одинцов обнаружил и второе издание 1860 года), затем переиздание было запрещено и возобновилось только в 1991 году.
Кому адресована эта книга? Прежде всего преподавателям и студентам духовных школ, изучающим историю Русской церкви XIX века, историю богословского образования и гомилетику: личность Иннокентия, его методы преподавания и проповеди, его конфликты с церковными властями дают богатый материал для изучения. Проповедники всех исповеданий найдут в книге ценные свидетельства о том, как готовил и произносил проповеди один из самых ярких ораторов в истории русской Церкви. Историкам Новороссии и Крыма книга будет интересна как подробное исследование церковной жизни региона в середине XIX века. Наконец, евангельским верующим, особенно на юге Украины, книга поможет лучше понять религиозную среду, в которой несколько десятилетий спустя возникли первые штундистские и баптистские общины.
Сильные стороны книги связаны прежде всего с основательностью автора как историка. Одинцов опирается на архивные документы, обширную переписку Иннокентия, дореволюционные биографии и периодику, приводит множество цитат и подробностей, которые делают облик святителя живым и человечным. Особенно ценно, что автор не ограничивается агиографическим образом, а показывает реальные конфликты: недоброжелательство митрополита Серафима и архимандрита Иоанна, секретное дознание по инициативе Филарета, мелочную цензуру, бюрократические препоны, годами не позволявшие Иннокентию исполнить обет паломничества. Ценны и страницы о церковно-политической обстановке эпохи — о Библейском обществе, о споре вокруг катехизисов, о положении Церкви как «ведомства православного исповедания», лишенного собственного правового статуса и обремененного множеством государственных функций. Автор, известный исследователь государственно-церковных отношений, показывает это положение трезво и без идеализации. Отдельно стоит отметить внимание автора к судьбе учеников Иннокентия: Одинцов перечисляет архиереев, вышедших из числа его киевских студентов, — Димитрия (Муретова), Евсевия (Ильинского), Парфения (Попова), Григория (Миткевича), Антония (Амфитеатрова), Евфимия (Беликова), Аполлоса (Беляева) — и показывает, какое влияние ректор оказал на целое поколение русского духовенства. Не менее интересны свидетельства о его отеческом отношении к студентам: он был снисходителен к проступкам, совершенным по неосторожности, но строг к тем, что происходили от «дурного направления воли», и требовал от будущих пастырей не только учености, но и живой веры. Наконец, книга хорошо иллюстрирована: в ней воспроизводятся автографы, обложки изданий, публикация «Мыслей о Российском Библейском обществе» в погодинском сборнике «Утро».
Вместе с тем книга вызывает и серьезные вопросы. Наиболее заметный из них связан с ее идеологической рамкой. Подзаголовок «Святитель Новороссии», вступление о «возвращении исторической России» и постоянный акцент на Крыме как «родовом достоянии» придают книге очевидный современный политический подтекст. Книга вышла в 2025 году, когда понятие «Новороссия» используется для обоснования войны на территории Украины, а Одесса, Херсон и Николаев, в которых служил святитель, являются украинскими городами. Автор не дает этому подтексту ни малейшего критического осмысления; напротив, слова Иннокентия о Крыме как «купели нашего крещения», произнесенные в годы Крымской войны, звучат в книге как актуальное политическое высказывание. Для евангельского читателя, особенно украинского, такая рамка неприемлема: она превращает биографию проповедника Евангелия в аргумент в территориальном споре и смешивает Царство Божие с царствами мира сего. Справедливости ради следует сказать, что основная часть книги — добросовестное историческое повествование, и политическая рамка ограничивается главным образом вступлением, подзаголовком и отдельными акцентами.
Вторая проблема — недостаточный богословский анализ. Одинцов подробно рассказывает о том, что Иннокентий писал, где печатался и как его принимали, но почти не входит в содержание его богословия. Читатель так и не узнает, в чем, собственно, состояли «неологизмы», вызвавшие подозрения Филарета, каким было понимание Иннокентием догмата об искуплении, ставшего любимой темой его проповедей, в чем своеобразие его толкования Евангелий в «Последних днях земной жизни Иисуса Христа». Для книги о богослове этот пробел ощутим. Между тем именно здесь лежит наибольший интерес для евангельского читателя: Иннокентий принадлежал к тому поколению русских богословов, которое под влиянием Библейского общества и западной библеистики стремилось вернуть Писание в центр церковной жизни, отстаивало перевод Библии на русский язык и проповедь на живом, понятном народу языке. Обвинение его в «неологизме», по всей видимости, и было связано с этим стремлением.
История «Памятника веры православной» и «Последних дней» заслуживает особого внимания евангельского читателя. Два главных богословских труда святителя, созданные человеком, которого вся Россия знала как образцового православного архиерея, оказались под подозрением именно потому, что их автор стремился излагать веру живо, на основе Писания, без схоластических формул. Рецензент усмотрел в догматическом сборнике «еретические» вероопределения, цензоры сочли толкование евангельской истории о страданиях Христа «излишне либеральным», и в результате оба труда на десятилетия были изъяты из церковного обращения. Одинцов приводит эти факты, но не задается вопросом, что именно в них пугало синодальных цензоров; между тем ответ на этот вопрос многое сказал бы о состоянии русского богословия той эпохи и о судьбе библейского движения, к которому Иннокентий был близок в молодости. История эта вновь напоминает о том, как часто живое слово, обращенное к сердцу через Писание, вызывает подозрение у церковной бюрократии, озабоченной прежде всего сохранением формы.
Третья проблема — некритическое воспроизведение государственно-церковной идеологии эпохи. Автор сам показывает, что Церковь была превращена в одно из ведомств империи, лишена правовой самостоятельности и обременена государственными функциями, и что цензура вычеркивала из проповедей рассуждения о гражданской свободе. Но Иннокентий в книге предстает как безусловный сторонник формулы «православие, самодержавие, народность», а его пастырское служение в Крымскую войну — как служение «за веру, царя и Отечество». Евангельский читатель, помнящий, как та же государственная Церковь несколько десятилетий спустя поддерживала преследования штундистов и баптистов на тех же землях Херсонской губернии, не может не задуматься о том, какую цену Церковь платит за союз с государством.
При всем этом в книге есть страницы, которые глубоко тронут всякого христианина. Это прежде всего свидетельство о проповеднике, который учил студентов говорить «просто, без всяких умствований», потому что в евангельских истинах нет умствования, который считал главной темой проповеди искупление и спасительную силу страданий Христовых, который всю жизнь мечтал увидеть землю, где жил Спаситель, и так и не увидел ее, но в последнюю ночь своей жизни просил приготовить себе место в Иерусалиме. Это свидетельство о человеке, который поддерживал Библейское общество в годы, когда это было опасно, и пострадал от подозрений церковных властей. Это, наконец, рассказ о кончине в день Троицы, со словами покаянной молитвы мытаря на устах. Автор завершает главу словами самого Иннокентия, которые многие восприняли как его завет пастве: «Признавать, почитать и проповедовать Пресвятую Троицу — это наша непреложная обязанность, потому что это основание нашей веры, предмет нашей любви и залог нашего упования».
Подводя итог, можно сказать, что книга Михаила Одинцова — основательное, богатое документами жизнеописание одного из величайших русских проповедников, ценное для историков Церкви, преподавателей гомилетики и всех интересующихся духовной жизнью XIX века. Ее главные недостатки — политически окрашенная рамка «Новороссии», недостаточный богословский анализ и некритическое отношение к союзу Церкви и империи. Евангельскому читателю стоит читать эту книгу, отделяя историческую и пастырскую ценность от идеологических акцентов, и учиться у святителя Иннокентия тому, что составляет непреходящее достоинство его наследия, — любви к Писанию, простоте и силе евангельской проповеди, сосредоточенности на Кресте Христовом.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!