Немного найдется в истории Русской церкви фигур, вокруг которых сталкивалось бы столько противоположных оценок, как вокруг протоиерея Иоанна Сергиева, известного всей России как отец Иоанн Кронштадтский. Для миллионов современников он был великим молитвенником и чудотворцем, «всероссийским батюшкой», чей портрет, по свидетельству Чехова, висел на стене едва ли не в каждом доме. Для других — от Льва Толстого и Николая Лескова до либеральной интеллигенции и даже части духовенства — он был символом суеверия, политического мракобесия и культа личности. После его смерти император Николай II предписал ежегодно поминать его во всех храмах империи, в советское время его имя было вычеркнуто из истории, а монастырь, где он был погребен, закрыт, и, наконец, в 1990 году Поместный собор Русской православной церкви причислил его к лику святых. Книга Михаила Одинцова, вышедшая в 2014 году в серии «Жизнь замечательных людей», выделяется на фоне многочисленных житийных изданий тем, что ее автор — профессиональный историк государственно-церковных отношений, работающий с архивными документами и стремящийся показать своего героя во всей его сложности, не впадая ни в агиографию, ни в обличительство. Уже вступление «От автора» обозначает этот подход: Одинцов начинает с того, что после 1988 года Церковь «практически ежегодно» обретает новых святых, и ставит перед собой задачу рассказать о жизни одного из них на основе документов.
Первая глава, «Детство и юность», переносит читателя на Русский Север, в село Сура Пинежского уезда Архангельской губернии. Одинцов подробно описывает историю края, быт и бедность сельского духовенства, которое, помимо службы, было вынуждено вести хозяйство и нанимать крестьян, расплачиваясь угощением «обязательно с выпивкой». Отец будущего пастыря, Илья Михайлович Сергиев, был дьячком Никольской церкви; из шестерых детей, родившихся в браке с Феодорой Власьевной, двое умерли в младенчестве, еще один сын — от туберкулеза в юности. Первенец Иван родился в 1829 году. Автор рассказывает о его учебе в Архангельском духовном училище и семинарии, подробно описывая николаевскую систему духовного образования, где религиозное обучение рассматривалось как «лучшее средство против либеральных и революционных устремлений», и о поступлении в 1851 году в Санкт-Петербургскую духовную академию, целью которой устав провозглашал «образование благочестивых и просвещенных служителей Слова Божия» на основе изучения Священного Писания.
Рассказ о годах учебы особенно ценен подробностями, которые редко встречаются в житийной литературе. Одинцов описывает, как в августе 1851 года пара мезенских лошадок довезла семинариста до столичного шлагбаума и извозчик крикнул ему: «Прощай, семинарист! Далее уж городскими добирайся». Академия жила по уставу, составленному еще в 1809–1814 годах, который ставил в основу образования изучение Священного Писания, и автор подчеркивает, что именно здесь, при чтении Писания и творений отцов, сложился тот идеал пастыря, которому Иоанн останется верен всю жизнь. Одинцов отмечает также, что в николаевскую эпоху духовное сословие было практически замкнутым: если в Европе того времени лишь двадцать — тридцать процентов католического и протестантского духовенства происходили из духовных семей, то в России — почти все сто, и священнические должности превратились в своего рода наследственные профессии, тогда как «там, где особенно нужно было призвание», нередко царила инерция. На этом фоне выбор сына бедного северного дьячка, не просто наследовавшего отцовское ремесло, но искавшего подлинного служения, выглядит особенно значимым. Для евангельского читателя, для которого призвание к служению всегда было делом личного обращения и Божьего зова, а не сословной принадлежности, эти страницы особенно понятны и близки.
Вторая глава, «Морская крепость на Балтике», посвящена Кронштадту — городу, где Иоанну суждено было прослужить более пятидесяти лет. Одинцов рассказывает об истории крепости, основанной Петром I, и о тяжелой жизни ее населения: моряков, портовых рабочих, солдат и ссыльных, «от которых таким образом ограждался столичный люд». Современник, которого цитирует автор, писал о Кронштадте: «Темнота, грязь, грех... здесь даже семилетний становился развратником и грабителем»; в городе насчитывалось до двухсот питейных заведений, а дважды в год, во время ледохода и ледостава, остров оказывался полностью отрезанным от мира. Отдельный раздел посвящен адмиралу С. О. Макарову, «верному сыну Православной церкви», чья судьба была тесно связана с Кронштадтом.
Третья глава, «Кронштадтский пастырь», — одна из самых содержательных. 17 декабря 1855 года молодой священник Иоанн Сергиев впервые вошел под своды Андреевского собора, который, по рассказу автора, был ему знаком по повторяющимся снам последнего года учебы. Здесь прошла вся его жизнь: третий священник, катехизатор, протоиерей, ключарь и, наконец, настоятель собора. Эпиграф главы, взятый из слов самого Иоанна, звучит как программа: «Служитель Христов должен вести себя так, чтобы за ним, как за Христом, народ ходил толпами, то есть священник должен привлекать к себе прихожан словом и жизнью». Автор подробно описывает его ежедневное служение литургии и частое причащение, которое он считал источником сил: «Сегодня соединился с Господом в таинственном причащении... О, если бы это было всегда!.. то есть чтобы наполнить всех — все сердца». Одинцов отмечает, что Иоанн не славился ораторским искусством, но его поучения были «просты и понятны, правдивы и убедительны», и он скорее наводил слушателей на размышления, заставляя их «вникнуть в самого себя». Особенно интересны страницы о первых годах служения в соборе. Одинцов показывает, что молодой священник, сформировавший свой идеал пастыря при чтении Священного Писания и творений отцов Церкви, не захотел «жить, как все, и служить, как все». Его усердие вызвало раздражение собратьев по причту, которые неоднократно жаловались на него в епархию и Синод, полагая, что он «не такой, как они, а значит, подозрительный». Митрополит Санкт-Петербургский Исидор (Никольский), разбирая эти жалобы, «не упускал случая попенять священнику» за «чрезмерное, не по уму, усердие». Автор приводит горькую запись Иоанна 1890 года о том, что за тридцать лет митрополит ни разу не встретил его «по-отечески, добрым словом или взглядом, а всегда унизительно, со строгостию и суровостию». Эти страницы показывают, что путь пастыря к всенародной известности начинался с одиночества и непонимания в собственной церковной среде, — урок, хорошо знакомый каждому, кто пытался служить по-новому в устоявшейся общине. В разделе о преподавании рассказывается о его многолетней работе законоучителем в Кронштадтском уездном училище, где ученики, судя по прощальному адресу, «с благоговением» вспоминали его уроки.
Раздел «Благотворительность и социальное служение» рассказывает о главном социальном деле пастыря. Одинцов начинает с горького наблюдения, что подлинной бедой исторической России была «бедность и нищета большей части ее населения», и противопоставляет христианское милосердие, требующее «сострадания и участия к конкретному человеку», отстраненной филантропии «благополучных». Иоанн долгие годы безуспешно призывал городские власти позаботиться о «роях кронштадтских нищих», а затем, опубликовав в 1872 году воззвание в «Кронштадтском вестнике», собрал средства и основал Дом трудолюбия, где бедняки могли получить работу, кров и обучение ремеслам. Этот опыт, по словам автора, был воспринят во многих городах России. Вместе с тем Одинцов, не идеализируя героя, приводит его дневниковую запись 1882 года, где тот признается, что «крайне расстроился из-за нищих», преследовавших его, когда он хотел «наедине тайно молиться», раздражился и пришел домой «весь разбит нравственно», найдя утешение лишь в молитве. Автор замечает, что именно это бремя, возможно, побуждало Иоанна, ставшего знаменитым, все чаще «бежать» из Кронштадта, передоверяя свои социальные проекты другим людям.
Раздел «Семья» касается одной из самых деликатных тем биографии. Иоанн женился на Елизавете Константиновне Несвицкой, старшей дочери протоиерея Константина Несвицкого, с которой познакомился на вечере для выпускников академии, но уже после венчания объявил супруге, что дал обет остаться девственником. Автор пишет, что жена была потрясена, пыталась протестовать, говорила о разводе и даже обращалась к митрополиту Исидору, но в конце концов приняла решение мужа, и супруги прожили вместе более пятидесяти лет как брат и сестра в маленькой квартире на окраине Кронштадта.
Четвертая глава, «Всероссийский батюшка», рассказывает о том, как кронштадтский священник стал фигурой общероссийского масштаба. Переломным моментом Одинцов считает публикацию в 1883 году в газете «Новое время» благодарственного письма группы людей, засвидетельствовавших свое исцеление по молитвам отца Иоанна, — письма, вызвавшего бурную полемику и настороженность обер-прокурора К. П. Победоносцева. С этого времени к Иоанну потянулись толпы со всей России, а сам он начал совершать многочисленные поездки по стране. Автор описывает его служение в Самаре, где в одном доме собирались десятки людей, а он, начиная молебен, призывал: «Молитесь с твердой, несомненной верой, что получите просимое, и непременно получите!» Раздел «Храмоздатель и монастырей устроитель» рассказывает о множестве храмов и монастырей, построенных при его участии, — от тюремных церквей Кронштадта до Иоанновского монастыря в Петербурге, Леушинского монастыря и храмов для сибирских переселенцев, на которые он пожертвовал более двадцати пяти тысяч рублей. В разделе «К батюшке... за благословением, исцелением, помощью» Одинцов, наряду с восторженными описаниями служб, приводит и критические свидетельства — в частности, отзыв очевидца, которого поразила необычная манера Иоанна служить, когда при чтении Евангелия он с «истерическим выкриком» многократно повторял слова о камне и змее, и такое служение возбуждало «не благоговение, но какое-то странное беспокойство». Автор приводит и критические отзывы современников.
Не обходит автор и строительной деятельности пастыря за пределами Кронштадта. Начиная с 1894 года Иоанн поддерживал стремление сибирских переселенцев открывать новые православные церкви и регулярно жертвовал средства Фонду имени императора Александра III, который под руководством А. Н. Куломзина строил церкви и школы в Сибири; к 1899 году его пожертвования превысили двадцать пять тысяч рублей, а Куломзин советовался с ним о распределении средств и даже о наименовании храмов. В одном из писем Куломзин рассказывает о переселенцах четырех сибирских поселков, «давно мечтающих о храме Божием», собравших посильные средства, но не имеющих возможности построить церковь. Эти страницы показывают другую, менее известную сторону деятельности «всероссийского батюшки» — его заботу о простых людях на далеких окраинах, оставшихся без духовного окормления. Евангельский читатель вспомнит, что именно в те же годы в Сибирь направлялись и баптистские переселенцы, создававшие там свои общины, и что стремление дать людям возможность слышать Слово Божие и молиться вместе было общим для верующих разных исповеданий.
Отдельного внимания заслуживает то, как Одинцов показывает реакцию литературы на феномен отца Иоанна. Лесков, в письме Толстому 1890 года, отзывался о его славе с откровенным презрением, видя в ней «мерило одурения» общества, а в повести «Полунощники» вывел Кронштадт с его гостиницами, где паломники неделями ждут приема у прославленного священника, и самого батюшку — простоватым консервативным старичком, на которого случайно свалилась невероятная слава. Автор не принимает этой карикатуры, но и не отмахивается от нее: он показывает, что критика писателей и публицистов была реакцией не столько на личность Иоанна, сколько на то, во что превращалось вокруг него народное благочестие, — на очереди, ожидание чуда, торговлю, суету. Для евангельского читателя здесь поставлен важный вопрос: где проходит граница между подлинным духовным влиянием и массовым ажиотажем, и как служитель может сохранить простоту веры, когда вокруг него вырастает целая индустрия почитания.
Глава о «всероссийском батюшке» содержит и любопытный эпизод, показывающий место Иоанна в сознании образованного общества. Одинцов приводит рассказ о беседе императора Александра III с графиней А. А. Толстой, которая на вопрос государя о самых выдающихся людях России назвала Льва Толстого и отца Иоанна Кронштадтского; царь рассмеялся и согласился с ней. Автор замечает, что вряд ли император знал что-либо конкретное об Иоанне, но сам этот эпизод показывает, что к концу 1880-х годов кронштадтский священник стал фигурой, которую естественно было ставить рядом с величайшим писателем эпохи, — и вместе с тем двумя полюсами духовной жизни, между которыми вскоре развернется непримиримая борьба. Не менее показателен рассказ о том, как в 1894 году обер-прокурор Победоносцев уведомил Иоанна о тяжелой болезни Александра III, и пастырь был призван в Ливадию к одру умирающего императора. С этого времени, как показывает Одинцов, Иоанн становится близок к царской семье, и эта близость, принесшая ему новые возможности, в конце концов втянула его в политическую борьбу.
Пятая глава, «Смута... Бесовщина... Революция...», — наиболее острая и, пожалуй, наиболее ценная в книге. Одинцов рассказывает о близости Иоанна к царской семье, начиная с его молитв у одра умирающего Александра III в Ливадии, о его участии в жизни высшего общества, которое он умел использовать для привлечения внимания и средств к своим проектам, о двойном юбилее 1904–1905 годов и, наконец, о революции 1905 года. Эпиграф главы — слова самого Иоанна: «Держись же, Россия, твердо веры своей и Церкви, и Царя православного, если хочешь быть непоколебимою людьми неверия и безначалия». Автор показывает, что Иоанн не принял ни революцию, ни Манифест 17 октября, ни Государственную думу, выступал с обличительными проповедями и сблизился с крайне правыми монархическими организациями, прежде всего с Союзом русского народа, — среди иллюстраций книги воспроизведено и заявление о приеме в эту организацию. Одинцов не скрывает, что члены Союза были причастны к погромам и насилию, и приводит резкую характеристику Витте, назвавшего правых монархистов «политическими проходимцами». Итог автор формулирует так: «Революция лишила Иоанна ореола всеобщей любви и благожелательности». Его обвиняли в политиканстве, в выступлениях против Льва Толстого, в том, что он окружил себя «недостойными людьми», разворовавшими значительную часть пожертвований паломников. Особое место занимает рассказ о секте «иоаннитов», обожествлявших пастыря при жизни, и о романе и пьесе «Черные вороны», где эта история была выведена на сцену; даже Розанов, сочувствовавший пафосу пьесы, писал о «банде мошенников», которые, преувеличив народное почитание отца Иоанна до «обоготворения заживо», основали на нем «обирание простодушного темного народа».
Шестая глава рассказывает о последнем годе жизни. Тяжело больной, Иоанн совершил прощальное паломничество и продолжал служить. Автор приводит трогательную запись из его дневника 1908 года: «По моей старости (79 лет) каждый день есть особенная милость Божия... сила моя физическая истощилась, зато дух мой бодр и горит к возлюбленному моему Жениху, Господу Иисусу Христу... а смерть есть рождение в жизнь вечную Божией милостью и человеколюбием». 10 декабря он в последний раз совершил литургию в Андреевском соборе и, уколов себя при совершении таинства, сказал, указывая на кровь: «Вот я себя заклал!» Он скончался 20 декабря 1908 года.
Последние записи предсмертного дневника, которые приводит автор, также заслуживают внимания евангельского читателя. Наряду с призывом к воспитателям молодежи «спешить исправиться» перед грядущим Страшным судом и обращением ко всем с напоминанием апостольских слов: «Аще кто не имеет Духа Христова, тот и не Его», в них есть и рассуждение о «жизненности, святости и досточтимости» православной церкви по сравнению с «безжизненной» католической. Такая конфессиональная полемика была обычной для православной письменности того времени, однако она показывает и пределы кругозора пастыря, для которого живая вера в Христа оставалась привязанной к границам собственного исповедания. Евангельский христианин, ценящий в дневнике Иоанна его горячую любовь к Спасителю, будет помнить, что Дух Христов, о котором он сам напоминал, «дышит, где хочет» (Ин. 3:8), и что принадлежность Христу определяется не конфессиональной принадлежностью, а верой и жизнью во Христе. В заключительной главе «Жизнь после жизни» рассказывается о рескрипте Николая II, предписавшем ежегодное поминовение Иоанна во всех храмах империи и введение его биографии в программы семинарий, о судьбе его памяти при советской власти, когда родственники тщетно просили отдать им «тело гражданина РСФСР И. И. Сергиева» для перезахоронения, о судьбе его гробницы в Иоанновском монастыре и, наконец, о канонизации 1990 года.
Кому адресована эта книга? Прежде всего историкам Церкви и студентам духовных школ, изучающим историю Русской православной церкви синодального периода: книга дает объемную картину церковной жизни, социального служения и государственно-церковных отношений второй половины XIX — начала XX века. Пасторам и душепопечителям всех исповеданий она будет интересна как история пастыря, сумевшего стать близким огромному числу людей, — и как предостережение о тех опасностях, которые несет с собой подобная слава. Социальным служителям книга даст ценный материал о Доме трудолюбия и других формах помощи бедным. Наконец, она будет полезна всем, кто хочет понять сложную связь веры, народного благочестия и политики в России накануне революции.
Сильные стороны книги связаны прежде всего с позицией автора как историка. Одинцов опирается на архивные документы, в том числе на материалы Государственного архива Российской Федерации, на дневники Иоанна, на газеты и журналы его времени, на воспоминания сторонников и критиков. Он не ограничивается житийным образом, а показывает реального человека с его подвигом и слабостями, с его искренней верой и человеческими срывами, с его благотворительностью и политическими пристрастиями. Особенно ценна пятая глава, где автор подробно анализирует политическую позицию Иоанна после 1905 года и показывает ее последствия для его репутации и для Церкви в целом. Книга дает широкий исторический фон: николаевская система образования, сословная замкнутость духовенства, кронштадтский быт, контрреформы Александра III, революция 1905 года, деятельность Витте и Столыпина — все это помогает понять, в какой среде жил и действовал герой. Наконец, книга хорошо иллюстрирована и снабжена обширным списком источников.
Вместе с тем у книги есть и слабые стороны. Обилие исторического фона порой отодвигает героя на второй план: целые страницы посвящены истории Кронштадта, реформам и контрреформам, убийству Александра II или подготовке Манифеста 17 октября, и читатель на время теряет из виду самого Иоанна. Сдержанность автора, его нежелание выносить оценки, оборачивается иногда недоговоренностью: читатель так и не узнает, как сам Одинцов оценивает феномен исцелений, связанных с именем Иоанна, или его роль в политике. Наконец, духовное наследие пастыря — прежде всего его знаменитый дневник «Моя жизнь во Христе», переведенный на многие языки и ставший одной из самых читаемых книг русской духовной литературы, — упоминается лишь мимоходом и почти не анализируется. Для книги о человеке, чье главное влияние было духовным, этот пробел ощутим.
С евангельской точки зрения книга дает богатый материал для размышления. Прежде всего, нельзя не признать подлинность веры отца Иоанна: его ежедневная молитва, любовь к Слову Божию и таинству, горячая надежда на Христа, которого он называл «возлюбленным Женихом», его самоотверженная забота о бедных и больных — все это близко евангельскому пониманию христианской жизни. Его дневник «Моя жизнь во Христе» читали и читают христиане разных исповеданий, находя в нем образец живой, личной, сосредоточенной на Христе веры. Его требование, чтобы священник привлекал людей «словом и жизнью», его стремление «наполнить все сердца» Христом, его социальное служение, вдохновлявшееся евангельской любовью к ближнему, а не отстраненной филантропией, — все это остается вызовом для любого служителя.
Вместе с тем книга показывает и опасности, которые евангельский читатель не может не заметить. Первая из них — культ личности. Народное почитание отца Иоанна, перешедшее у «иоаннитов» в обожествление, злоупотребления его окружения, торговля «освященными» им предметами — все это свидетельствует о том, как легко благодать, явленная через человека, подменяется поклонением самому человеку. Писание предостерегает от этого: апостолы Павел и Варнава, когда жители Листры хотели принести им жертву как богам, разодрали одежды и закричали: «Мы — подобные вам человеки» (Деян. 14:15). Одинцов не дает ясного ответа на вопрос, насколько сам Иоанн противился этому культу, но приводимые им факты показывают, что противодействие было недостаточным.
Вторая опасность — соединение веры с политикой. Призыв держаться «Царя православного», вступление в Союз русского народа, причастный к погромам, обличение интеллигенции и Думы — все это превратило всероссийского пастыря в партийную фигуру и, по словам автора, лишило его «ореола всеобщей любви». Для евангельского читателя, особенно для баптистов, чьи предки в эти же годы подвергались преследованиям со стороны государственной Церкви и правых организаций, это особенно горький урок. Евангелие не дает права отождествлять Царство Божие с какой-либо политической системой или партией, и пастырь, становящийся политическим агитатором, неизбежно отталкивает от Христа тех, кто не разделяет его политических взглядов.
Третья тема — брак. История брака отца Иоанна, в котором он, не спросив жены, принял решение о девственном сожительстве, вызывает у евангельского читателя серьезные вопросы. Апостол Павел прямо пишет, что супруги не должны уклоняться друг от друга, «разве по согласию, на время» (1 Кор. 7:5), и что муж не властен над своим телом, но жена. Одинцов рассказывает, что жена пыталась протестовать и даже говорила о разводе. Как бы ни оценивать впоследствии их долгую совместную жизнь, решение, принятое без согласия супруги, трудно согласовать с новозаветным учением о браке, и автор, к сожалению, не останавливается на этом вопросе подробнее.
Наконец, следует сказать об исцелениях. Одинцов приводит многочисленные свидетельства исцелений по молитвам отца Иоанна, но воздерживается от их оценки. Евангельская традиция не отрицает возможности чудесных исцелений по вере и молитве: Писание призывает больных звать пресвитеров церкви, чтобы те помолились над ними, и обещает, что «молитва веры исцелит болящего» (Иак. 5:14–15). Вместе с тем в Писании исцеление всегда указывает на Христа, а не на того, через кого оно совершается. Слова Иоанна, призывавшего молиться «с твердой, несомненной верой», близки евангельскому пониманию молитвы, но превращение пастыря в объект паломничества ради чуда вызывает тревогу. Книга Одинцова дает материал для того, чтобы задуматься об этом балансе, хотя и не предлагает собственного ответа.
Подводя итог, можно сказать, что «Иоанн Кронштадтский» Михаила Одинцова — серьезная, основанная на документах и при этом увлекательная биография, которая показывает своего героя без житийного глянца и без обличительного пафоса, во всей сложности его веры, подвига и ошибок. Ее главные достоинства — архивная основа, широкий исторический контекст и честный рассказ о политической стороне деятельности пастыря; ее недостатки — перегруженность фоном и недостаточное внимание к духовному наследию. Для евангельского читателя книга станет поводом для благодарности за свидетельство горячей веры и деятельной любви и вместе с тем — предостережением о том, как опасны для служителя слава, культ личности и политическая ангажированность. Последние слова дневника пастыря о смерти как о «рождении в жизнь вечную» напоминают о том, что в конце концов значение имеет лишь одно — верность Христу, которую каждый служитель призван хранить до конца.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!