Поиск
Настройки
Тема

Павленко - Екатерина Великая

Павленко - Екатерина Великая
Это обзор книги «Павленко - Екатерина Великая» Перейти к книге

Екатерина II принадлежит к числу немногих правителей, которых история удостоила прозвания «Великий». При ней Российская империя вышла к Черному морю, присоединила Крым и значительную часть земель Речи Посполитой, превратилась в одну из ведущих держав Европы; при ней была проведена губернская реформа, изданы жалованные грамоты дворянству и городам, созданы первые светские учебные заведения для женщин, развивались науки и искусства. Но эпоха Екатерины — это и время небывалого расцвета крепостничества, крупнейшего крестьянского восстания в истории страны, разгула фаворитизма, изъятия церковных земель и подчинения Церкви государству. Николай Иванович Павленко, один из крупнейших знатоков русского XVIII века, автор биографий Петра Великого, Меншикова и других деятелей той эпохи, предлагает в этой книге, вышедшей в 2006 году шестым изданием, взвешенный портрет императрицы. Уже во вступлении «От автора» он формулирует главную мысль: суть эпохи кроется не в личных качествах Екатерины, а в «несовместимости развивавшихся крепостнических отношений с идеологией Просветительства». Именно в этом противоречии, по его мнению, следует искать объяснение того, что объявление свободы предпринимательства уживалось с укреплением сословного строя, а свобода вероисповедания «сопровождалась преследованиями инакомыслящих». Вместе с тем автор не скрывает своего уважения к героине: «Эта немка оказалась более русской, чем, например, русские императрицы Анна Ивановна и Елизавета Петровна», и именно ее «рассудительности, осторожности и отваге» страна обязана своими успехами.

Первая глава, «Великая княгиня Екатерина Алексеевна», рассказывает о юности будущей императрицы: о приезде в Россию юной принцессы, браке с наследником престола Петром Федоровичем, о долгих годах унижений и одиночества при дворе Елизаветы Петровны, о дворцовых интригах, в которые она оказалась втянута, о дружбе с канцлером Бестужевым и опасностях, грозивших ей после его падения. Павленко подробно анализирует знаменитые «Записки» Екатерины, отмечая их пристрастность, но и признавая их ценность. Особенно выразительна запись 1758 года, где великая княгиня рассуждает о трех вариантах своей судьбы и приходит к выводу, что предстоит выбирать между тем, чтобы «погибнуть вместе с ним или через него», и тем, чтобы «спасать себя, детей и, может быть, государство». Автор описывает ночную встречу с императрицей Елизаветой 24 апреля 1758 года, после которой Екатерина обрела «веру в неотразимую силу терпения как главного средства для достижения цели». Глава завершается рассказом о кратком царствовании Петра III, его неприязни к православному духовенству, вызвавшей враждебную реакцию на указ о секуляризации церковного имущества, о перевороте 28 июня 1762 года и о трагедии в Ропше. Павленко, опираясь на источники, не оставляет сомнений в насильственной смерти свергнутого императора: он приводит письмо Алексея Орлова: «Матушка, его нет на свете, но никто сего не думал...» — и отмечает, что врач был отправлен в Ропшу не с лекарствами, а с инструментами для вскрытия тела.

Значительное место в книге занимает и история Иоанна Антоновича — свергнутого в младенчестве императора, проведшего всю жизнь в заточении. Павленко рассказывает, что Екатерина сразу после переворота поспешила взглянуть на узника и, убедившись, что опасаться его претензий не следует, даже думала перевести его из Шлиссельбургской крепости в отдаленный монастырь. Однако в 1764 году подпоручик Мирович попытался освободить его, и караульные офицеры исполнили секретную инструкцию, предписывавшую при попытке освобождения «арестанта умертвить, а живого его в руки не отдавать». Павленко рассматривает это дело как последний из заговоров ее царствования. Сопоставляя судьбы двух свергнутых императоров — Петра III и Иоанна Антоновича, — автор показывает, какой ценой была завоевана и удержана власть «просвещенной монархини». Эти страницы, как и рассказ о Ропше, напоминают христианскому читателю о том, что за блеском екатерининского века стояли насилие и кровь, о которых сама императрица предпочитала молчать, и что историческое величие не отменяет нравственного суда над совершенными злодеяниями.

Вторая глава, «На непрочном троне», показывает первые годы царствования, когда Екатерина, по словам автора, «напряженно искала пути утверждения на троне, проявляя крайнюю осмотрительность». Позднее, в 1769 году, она мрачными красками описала состояние страны в год своего воцарения: расстроенные финансы, армия, восьмой месяц не получавшая жалованья, запущенный флот, разрушенные крепости, лихоимство чиновников, переполненные тюрьмы и десятки тысяч крестьян в неповиновении. Павленко рассказывает о комиссии о дворянских вольностях, о реорганизации Сената и Тайной экспедиции и подробно разбирает три следственных дела, в которых, по его словам, раскрылись грани личности императрицы. Одно из них непосредственно касается Церкви: это дело ростовского митрополита Арсения Мацеевича, единственного архиерея, открыто выступившего против изъятия церковных вотчин. Автор сравнивает его упорство с фанатизмом патриарха Никона и протопопа Аввакума и рассказывает о его судьбе: Синод приговорил лишить его сана и сослать в отдаленный монастырь «под крепкое смотрение», запретив давать ему бумагу и чернила; Екатерина, «проявив милосердие», лишь сохранила за ним монашеский чин, а местом ссылки был в конце концов назначен Корельский Никольский монастырь, где бывшему митрополиту положили пятьдесят копеек в день и обязали три дня в неделю колоть дрова, мыть полы и носить воду.

Для украинского читателя особенно значимы страницы о ликвидации гетманства. Павленко рассказывает, как последний гетман Кирилл Разумовский, младший брат фаворита Елизаветы и один из участников переворота 1762 года, под давлением императрицы сам подал прошение о снятии с него «столь тяжелой и опасной» должности, и как 10 ноября 1764 года вместо гетманского правления была учреждена Малороссийская коллегия во главе с П. А. Румянцевым. Екатерина спешила, поскольку казацкая старшина готовила петицию об установлении наследственного гетманства в роде Разумовских. Сам автор оценивает это событие сдержанно, называя ликвидацию гетманства «закономерным итогом» развития абсолютной монархии, «не терпящей автономии и игнорирующей национальные особенности окраин», и утверждая, что упразднение «прошло спокойно и не вызвало осложнений». Читатель, знакомый с украинской историей, увидит здесь иную картину: конец остаткам казацкой автономии, за которым последовали ликвидация Запорожской Сечи в 1775 году и распространение крепостного права на Левобережье. Книга, к сожалению, не дает голоса украинской стороне, но приводимые в ней факты сами по себе достаточно красноречивы.

Третья глава, «Просвещенная монархиня», посвящена политике просвещенного абсолютизма. Павленко рассматривает отношения Екатерины с французскими просветителями — Вольтером, Дидро, Д'Аламбером — и с отечественными, прежде всего с Н. И. Новиковым, спорит с советской историографией, следовавшей оценкам Пушкина и Энгельса, и подробно анализирует «Наказ» Уложенной комиссии и саму работу комиссии 1767 года. Автор отмечает, что крепостные крестьяне, составлявшие 53 процента населения, были лишены права избирать депутатов, поскольку считалось, что их интересы представляли помещики. Здесь же рассказывается о журнальной полемике между «Всякой всячиной», за которой стояла сама императрица, и новиковским «Трутнем»: по меткому замечанию Плеханова, приводимому автором, издатели журналов «считали себя вправе критиковать», тогда как императрица «считала их обязанными восторгаться». Глава завершается рассказом о первой русско-турецкой войне и Кючук-Кайнарджийском мире 1774 года, давшем России выход к Черному морю.

Четвертая глава, «Национальная трагедия», посвящена восстанию Емельяна Пугачева. Павленко подчеркивает, что, вопреки уверениям Екатерины в переписке с иностранцами, страна в начале 1770-х годов переживала серьезный социальный кризис, симптомы которого проявлялись в Кижском восстании приписных крестьян и других волнениях. Автор подробно описывает ход крестьянской войны, жестокость обеих сторон — от бесчинств восставших до казней, совершавшихся карателями, — и называет движение «бунтом бессмысленным и беспощадным», бесперспективным в военном и политическом отношении. Он приводит признание самого Пугачева на допросе, что тот не верил в возможность занять трон и думал лишь «умереть славно». Глава завершается манифестом 17 марта 1775 года, предавшим «национальную трагедию» «вечному забвению и глубокому молчанию». Пятая глава, «Торжество казанской помещицы», рассказывает об истории самозванки, известной как княжна Тараканова, и о губернской реформе 1775 года, а шестая, «На вершине славы», — о жалованных грамотах дворянству и городам 1785 года и о реформах 1780-х годов, которые автор, вопреки советской историографии, считает пиком политики просвещенного абсолютизма. Павленко делает интересное наблюдение: децентрализация управления, передача власти наместникам, парадоксальным образом укрепила абсолютную власть императрицы, ибо в отличие от предшественников, которые «царствовали, а не управляли», «Екатерина и царствовала, и управляла».

Интересны и страницы о мерах, навеянных идеями Просвещения, которые автор рассматривает в шестой главе. Первым законодательным актом такого рода Павленко называет «Устав благочиния, или Полицейский» 1782 года, в самом названии которого, по его замечанию, кроется противоречие: полицейский документ, призванный насаждать нравственность. «Устав» не только требовал соблюдать христианские заповеди, но и регламентировал семейную жизнь подданных: муж должен жить с женой «в согласии и любви», извинять ее недостатки и «облегчать ее немощи», жена — пребывать «в любви, почтении и послушании» к мужу, а «родители суть властелины над своими детьми». Автор отмечает, что в этом отношении «Устав» был близок к Домострою XVI века. Тогда же для народных училищ было издано сочинение «О должностях человека и гражданина» — переводная книга, в которой, как иронически замечает Павленко, не было ни слова о подушной подати, помещиках и рекрутской повинности, а единственной «привязкой» к России оставалось упоминание о прививке оспы, сделанной императрице. Рассказывает автор и об основании в 1764 году Смольного института — первого в России учебного заведения для девиц — и Вольного экономического общества. Эти страницы показывают, насколько далеко отстояли благие намерения просвещенной монархини от реальной жизни ее подданных.

Седьмая глава, «Венценосная путешественница», посвящена поездкам императрицы по стране, прежде всего знаменитому путешествию в Крым в 1787 году. Автор рассказывает о роли Потемкина, о споре вокруг «потемкинских деревень», о стоимости поездки, обошедшейся казне в семь — десять миллионов рублей, и о ее политических последствиях: в Стамбуле поездку восприняли как вызов, особенно надпись на триумфальной арке в Херсоне «Путь в Константинополь», и Порта объявила России войну. Здесь же автор приводит любопытное письмо Екатерины митрополиту Дмитрию Сеченову о нижегородском духовенстве, в котором «примечается дух гонения», тогда как в епархии «число правоверных, думаю, меньше, нежели число иноверных и раскольников», и о необходимости иметь там духовенство «просвещенное учением, нрава кроткого и доброго жития», которое «тихостию и бескорыстностью добронравного учения» подкрепляло бы «Евангельское слово». Павленко видит в этом выражение идеи свободы вероисповедания и отказа от насильственного обращения иноверцев. Восьмая глава, «Две войны», рассказывает о второй русско-турецкой и русско-шведской войнах, а девятая, «В защиту трона», — о реакции Екатерины на Французскую революцию, о деле Радищева, которого автор оценивает неожиданно критично, считая его картины помещичьего произвола далекими от действительности, и о преследовании Новикова. Особенно подробно автор разбирает дело Новикова, которое, по его словам, вместе с делом Радищева «не принадлежит к числу деяний», делающих честь императрице. Он показывает, что Екатерина ополчилась на московских масонов прежде всего потому, что те, как ей казалось, поддерживали ее сына Павла — «потенциального претендента на незаконно занятый ею самой престол». Сама она с раздражением писала, что справляется с турками, шведами и поляками, «но не может сладить с армейским поручиком». Поскольку состава преступления убедительно сформулировать не удалось, Новиков без суда, личным указом императрицы от 1 мая 1792 года, был заточен в Шлиссельбургскую крепость на пятнадцать лет; указ объявлял его государственным преступником и шарлатаном, чтобы лишить авторитета «бескорыстного подвижника на ниве просвещения». Освобожденный Павлом I, «больной и надломленный» Новиков отошел от общественной жизни и умер в одиночестве в 1818 году. Павленко с горечью замечает, что в своих сочинениях Екатерина уверяла, будто «не стесняла ничьего мнения», тогда как именно за мнения, ею не разделяемые, «она упекла Радищева в Сибирь, а Новикова — в Шлиссельбургскую крепость», и что в тех же сочинениях она ни словом не обмолвилась о том, как овладела короной, об убийстве мужа и о гибели законного наследника Иоанна Антоновича. Для евангельского читателя история Новикова, издателя и просветителя, глубоко религиозного человека, пострадавшего за участие в духовном движении, не вписывавшемся в рамки официальной Церкви, особенно поучительна: она показывает, как легко «просвещенная» власть превращается в гонительницу, когда независимая религиозная и общественная жизнь начинает казаться ей угрозой.

Десятая глава, «Итоги», оценивает результаты царствования в области экономики, внешней политики, культуры и просвещения, рассказывает о прививке оспы, которую императрица сделала себе в 1768 году, и о ее последних днях.

В главе «Итоги» есть и любопытные страницы о личной жизни императрицы на склоне лет. Павленко рассказывает о ее отношении к медицине: с одной стороны, Екатерина вызвала из Англии доктора Демсделя и в 1768 году сделала себе прививку от оспы, став пропагандистом оспопрививания и скрыв даже свое небольшое недомогание; с другой — «игнорируя профессиональных медиков», она часто пользовалась услугами знахарей или занималась самолечением. Смерть ее, по молве, ускорил совет какого-то проходимца принимать холодные ножные ванны, на котором настоял последний фаворит Платон Зубов. Эти детали, при всей их кажущейся незначительности, хорошо дополняют портрет: просвещенная монархиня, переписывавшаяся с энциклопедистами, в частной жизни оставалась человеком своего века, доверчивым к шарлатанам и зависимым от окружения.

Вторая часть книги посвящена личности императрицы и ее окружению. В главе «Императрица» Павленко пытается нарисовать ее словесный портрет, признавая, что «оригинал был крайне многолик», и предупреждая об опасности превратиться «в панегириста ее личности, либо, напротив, в хулителя». Автор показывает ее трудолюбие, умение подбирать людей — хотя, по его мнению, интуиция Екатерины в этом отношении уступала интуиции Петра Великого, — ее литературные занятия, любовь к лести и вместе с тем способность к самоиронии. Глава «Фавориты» — одна из самых откровенных в книге. Павленко пишет, что при обращении к частной жизни императрицы «нас ждет разочарование», ибо Екатерина «парадоксальным образом совмещала в себе высокий интеллект, образованность, государственную мудрость и банальный разврат», и что ни до нее, ни после распутство при русском дворе «не достигало столь широких масштабов и не проявлялось в такой откровенно вызывающей форме». Автор соглашается с суровым приговором князя М. М. Щербатова, писавшего о «разврате нравов», который пример императрицы подал ее подданным. Последние главы посвящены Потемкину, которого автор называет едва ли не самой спорной личностью XVIII века, Дашковой — «единственной в истории России женщине-вельможе», возглавлявшей две академии, Никите Панину, воспитателю наследника и руководителю внешней политики, и Безбородко, фактически управлявшему внешнеполитическим ведомством в последние годы царствования.

Глава о Потемкине — одна из самых живых во второй части. Павленко показывает «светлейшего» как человека необыкновенных способностей и столь же необыкновенных противоречий: сына небогатого смоленского помещика, ставшего фактическим соправителем империи, устроителем Новороссии и Крыма, создателем Черноморского флота. Автор, опираясь на опубликованные письма императрицы, в которых она называет Потемкина «дорогим супругом» и «нежным мужем», считает, что их тайное венчание из догадки превратилось в «бесспорный факт». Глава о Дашковой рисует женщину, которая восемнадцати лет от роду оказалась в числе участников переворота, а затем двенадцать лет руководила двумя академиями, Петербургской академией наук и Российской академией, но в личной жизни перенесла тяжелые удары и до конца оставалась верна своим принципам. Портреты Панина и Безбородко показывают людей, на которых фактически держалась внешняя политика империи, и их непростые отношения с императрицей и ее фаворитами — так, Безбородко с горечью воспринял необходимость на склоне лет быть «в услужении» у последнего фаворита Платона Зубова.

Кому адресована эта книга? Прежде всего студентам-историкам и преподавателям истории, для которых она станет надежным, основанным на источниках введением в эпоху Екатерины. Широкому читателю книга даст ясное и взвешенное представление о противоречивой фигуре императрицы. Для христианского читателя, в том числе для пасторов и преподавателей церковной истории, книга ценна страницами о секуляризации церковных земель и судьбе Арсения Мацеевича, о веротерпимости и ее пределах, о положении крепостных крестьян, о нравах двора — все это помогает понять, в каких условиях жила Русская церковь во второй половине XVIII века и какое наследие она получила от синодальной эпохи. Украинским читателям книга интересна страницами о ликвидации гетманства и освоении Северного Причерноморья — пусть и написанными с имперской точки зрения. Преподавателям этики и социальной ответственности христиан она даст выразительный материал о соотношении личной нравственности правителя и его государственной деятельности, о цене реформ и о том, как благие намерения разбиваются о сословные интересы. Наконец, книга будет полезна всем, кто хочет научиться читать историю критически: Павленко постоянно показывает, как источники, в том числе сочинения самой императрицы, создают образ, далекий от действительности, и как историк должен отделять пропаганду от фактов.

Сильные стороны книги определяются прежде всего профессионализмом автора. Павленко опирается на огромный круг источников — «Записки» Екатерины, ее переписку с Вольтером, Гриммом и Потемкиным, документы Сената и Синода, дипломатические донесения, мемуары Дашковой, Щербатова, Державина, — и снабжает текст подробными примечаниями. Он полемизирует с предшественниками, в частности с советской историографией, предлагая собственные, хорошо аргументированные оценки, например о 1780-х годах как вершине просвещенного абсолютизма. Его анализ структурных противоречий эпохи — между крепостничеством и Просвещением, между интересами дворянства и государства — убедителен и помогает понять, почему многие благие замыслы императрицы остались нереализованными. Особенно ценно, что автор не идеализирует героиню: он показывает и ее несомненные заслуги, и цену, которую заплатила за них страна, — от разорительности путешествий и войн до развращающего влияния фаворитизма. Наконец, портреты сподвижников во второй части дают живое представление о людях, окружавших трон, и о механизмах власти.

Вместе с тем книга не свободна от недостатков. Композиция ее не всегда последовательна: первая часть построена хронологически, вторая — тематически, и это приводит к повторениям, которые автор сам признает. Многие главы перегружены подробностями дипломатической и военной истории, мало связанными с личностью героини. Оценки Павленко порой неожиданны и спорны: так, его критическое отношение к Радищеву, чьи описания помещичьего произвола он считает преувеличенными, а мотивы — продиктованными честолюбием, вызывает вопросы, особенно на фоне собственного рассказа автора о том, что крепостные составляли больше половины населения и были лишены всяких политических прав. Наконец, религиозная политика Екатерины рассмотрена довольно бегло: секуляризация 1764 года, отношение к старообрядцам, к иноверцам, к масонам, к иезуитам, к евреям после разделов Польши остаются в тени, хотя именно эти вопросы во многом определили церковную жизнь России на следующее столетие.

С христианской точки зрения книга дает богатый материал для размышления. Прежде всего, это вопрос о власти и нравственности. Павленко с откровенностью, необычной для популярной биографии, показывает, как правительница, переписывавшаяся с философами, писавшая наставления о добродетели и издававшая законы о благочестии подданных, сама подавала пример распущенности. Он приводит рассказ об «Уставе благочиния», регламентировавшем семейную жизнь подданных и требовавшем от мужа жить с женой «в согласии и любви», — и сопоставляет его с фаворитизмом при дворе. Для евангельского читателя это наглядная иллюстрация слов апостола Павла о тех, кто, уча другого, не учит себя самого (Рим. 2:21–22), и о том, что пример правителя развращает народ сильнее любых законов.

Второй важный вопрос — отношение государства к Церкви. История секуляризации церковных земель и судьбы Арсения Мацеевича показывает, как синодальная Церковь, по словам автора, «как должное» приняла изъятие своего имущества, и как единственный архиерей, возвысивший голос протеста, был лишен сана самим Синодом по воле императрицы. С евангельской точки зрения вопрос о церковных вотчинах с тысячами крепостных крестьян сам по себе неоднозначен: Церковь, владевшая людьми, вряд ли могла свидетельствовать о свободе во Христе. Но то, как было осуществлено изъятие, — через подчинение церковного суда государственной воле, через покорность архиереев, через расправу с несогласным, — показывает, насколько глубоко к тому времени Церковь утратила свою независимость. Это урок, который евангельские общины, всегда отстаивавшие принцип отделения Церкви от государства, хорошо понимают.

Третий вопрос — веротерпимость. Павленко подчеркивает, что «принципиальное новшество» екатерининского законодательства по сравнению с прошлым состояло в веротерпимости, ставшей результатом влияния Просвещения, и приводит письмо императрицы с предостережением против «духа гонения» и призывом к духовенству действовать «тихостию и бескорыстностью». Для евангельского читателя эти слова звучат близко: Евангелие не нуждается в принуждении, и вера распространяется кротким свидетельством. Однако автор сам отмечает, что свобода вероисповедания сопровождалась преследованиями инакомыслящих, а судьба Новикова, заключенного в Шлиссельбургскую крепость, показывает, что терпимость имела четкие пределы, определяемые интересами трона. Веротерпимость, основанная не на признании свободы совести как дара Божия, а на государственном расчете и философской моде, оказалась непрочной.

Наконец, книга позволяет увидеть сложные отношения Просвещения и христианской веры. Екатерина, переписывавшаяся с Вольтером и Дидро, сознательно строила образ философа на троне, и ее религиозная политика во многом определялась идеями энциклопедистов: веротерпимость, подчинение Церкви государственной пользе, недоверие к монашеству и к «фанатизму», будь то Арсений Мацеевич или масоны-мистики. Вместе с тем она оставалась православной императрицей, участвовала в богослужениях, писала наставления духовенству и требовала от подданных соблюдения заповедей. Евангельский читатель увидит в этом сочетании характерную черту эпохи: религия рассматривалась как полезное средство поддержания порядка и нравственности, а не как живая вера, преображающая жизнь. Именно поэтому, как показывает книга, законы о благочестии подданных не мешали распущенности двора, а проповедь кротости — заточению инакомыслящих. Урок этот актуален и сегодня: вера, сведенная к инструменту государственной политики, теряет свою силу, а Церковь, ставшая частью государственного аппарата, утрачивает пророческий голос, без которого она не может обличать грех сильных мира сего.

Книга также заставляет задуматься о цене величия. Павленко показывает, что успехи екатерининского царствования — территориальные приобретения, слава побед, блеск двора — оплачивались кровью солдат, трудом закрепощенных крестьян, разорением казны, а за фасадом «просвещенной монархии» скрывались Ропшинская трагедия, пугачевщина, заточение инакомыслящих. Для христианина, знающего, что Бог «низложил сильных с престолов и вознес смиренных» (Лк. 1:52), эта книга служит напоминанием о том, что историческое величие и праведность перед Богом — далеко не одно и то же.

Подводя итог, можно сказать, что «Екатерина Великая» Николая Павленко — одна из лучших научно-популярных биографий императрицы, сочетающая глубокое знание источников, взвешенность оценок и ясность изложения. Ее недостатки — композиционная неровность, перегруженность деталями, спорность некоторых суждений и беглость в освещении религиозной политики — не умаляют ее ценности. Для христианского читателя книга станет не только источником исторических знаний, но и поводом для размышления о соотношении власти и нравственности, государства и Церкви, терпимости и свободы совести — вопросах, которые сохраняют свою актуальность и сегодня.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!