Писать биографию человека, от которого не осталось ни одного достоверного изображения, ни одного собственноручного слова и ни одной точной даты рождения, — задача, на первый взгляд, почти безнадёжная. Именно такой фигурой является князь Олег, которого фольклорист XIX века М. Г. Халанский удачно назвал «великаном русского исторического сумрака». Для большинства читателей Олег — прежде всего герой пушкинской «Песни о вещем Олеге», знакомой со школьной скамьи, и персонаж нескольких ярких летописных эпизодов: захвата Киева хитростью, похода на Царьград на кораблях, поставленных на колёса, щита, прибитого к воротам византийской столицы, и смерти от змеи, выползшей из черепа любимого коня. Историк, генеалог и специалист по ранней истории Руси Евгений Пчелов, автор вышедшей в той же серии биографии Рюрика, ставит перед собой задачу показать, что за этими легендами стоит масштабная историческая личность. Олег, по его убеждению, — первый древнерусский правитель, от которого дошёл целый цикл устных преданий, один из немногих князей языческой эпохи, память о котором сохранилась и за пределами Руси, в Скандинавии, и, наконец, правитель, от времени которого дошёл первый подлинный документ древнерусской истории — договор с Византией 2 сентября 911 года. Главный методологический вызов книги состоит в том, чтобы, не отбрасывая легенду как вымысел и не принимая её на веру, найти в ней историческое ядро, сопоставляя летописный рассказ с независимыми свидетельствами византийцев, скандинавов, арабских и персидских географов, а также с археологией.
Метод Пчелова можно назвать сравнительно-источниковедческим. Каждая глава строится как последовательный разбор летописного текста, причём автор неизменно сравнивает версии Повести временных лет и Новгородской первой летописи, в которой, по мнению многих исследователей, отразился более ранний Начальный свод. Затем летописные данные проверяются свидетельствами других традиций, а спорные вопросы излагаются через обзор мнений историков — от Шахматова и Лихачёва до Мельниковой, Горского, Новосельцева и Петрухина. Пчелов не скрывает собственной позиции: он последовательный сторонник представления о скандинавском происхождении первых русских князей, хотя и без крайностей «норманизма» XIX века, и видит в Древней Руси результат взаимодействия славянского, финно-угорского и скандинавского миров. Любопытной особенностью книги являются музыкальные эпиграфы, предпосланные каждой главе: «Утреннее настроение» Грига к введению, увертюра Калинникова «Былина» к первой главе, «Аскольдова могила» Верстовского ко второй, «Богатырская» симфония Бородина к третьей, «Шехеразада» Римского-Корсакова к каспийской главе, «Гибель богов» Вагнера к главе о смерти князя и финал «Жар-птицы» Стравинского к главе о памяти. Этот приём придаёт сухому источниковедческому повествованию оттенок эпической симфонии и одновременно служит ненавязчивой интерпретацией содержания каждой главы.
Введение рисует картину Восточной Европы накануне появления Олега. Пчелов описывает два очага государствообразования — «княжество» Рюрика на севере, охватывавшее земли словен, кривичей, чуди, мери, веси и муромы с центрами в Ладоге, Рюриковом городище, Изборске, Белоозере, Ростове, и владения варягов Аскольда и Дира в Киеве, а также племена, плативших дань Хазарскому каганату, чья знать исповедовала иудаизм. Особое внимание уделено торговым путям — Великому Волжскому пути, описанному Ибн Хордадбехом в 840-х годах, и Пути из варяг в греки, который археологически прослеживается как раз с эпохи Олега. Автор обращает внимание на любопытную деталь сообщения Ибн Хордадбеха: русские купцы в землях халифата выдавали себя за христиан, чтобы платить меньшую подать, — а значит, это первое известие о знакомстве русов с христианством. Обсуждаются Бертинские анналы 839 года, где впервые упомянуты «росы», чей правитель носил титул кагана, и нападение русов на Константинополь в 860 году, после которого часть их приняла крещение. Пчелов напоминает и о том, чем торговала Русь: мехами, мечами, мёдом, воском и рабами — «челядью», как называет их летопись.
Первая глава, «Князь», посвящена происхождению Олега и хронологии его правления. Пчелов начинает с летописной статьи под 879 годом, согласно которой умирающий Рюрик передал княжение своему родичу Олегу, отдав ему на руки малолетнего сына Игоря. Сразу возникает хронологическая проблема: если принять летописные даты, Игорь к смерти Олега должен был быть зрелым мужчиной за тридцать, женился на Ольге в двадцать четыре года, а погиб у древлян, когда ему было не меньше шестидесяти пяти, оставив малолетнего сына Святослава. Автор подробно разбирает попытки историков разрешить это противоречие — от признания родства Игоря с Рюриком искусственной конструкцией летописца до гипотез о пропущенном поколении — и показывает, что поздние дети не были в истории редкостью, а значит, летописная хронология, при всей её условности, не выглядит абсолютно невозможной. Значительная часть главы посвящена имени Олега, которое восходит к скандинавскому Хельги, связанному с понятиями сакральной силы и удачи, и обзору эпических героев с этим именем — от Хальги Доброго, упоминаемого в «Беовульфе», до датских конунгов эпохи викингов. Пчелов рассматривает гипотезу А. А. Горского, отождествляющего Олега с ютландским правителем Хельги, изгнанным из своих владений и занявшим место умершего родича Рюрика в земле словен. Особенно интересен раздел о возможной двойственности верховной власти у русов: сопоставляя сообщение Ибн Фадлана о сакральном царе и его заместителе с хазарской системой кагана и бека, автор допускает, что Игорь мог выступать как сакральный князь, а Олег — как реальный военный и политический правитель. Глава завершается рассказом о судьбе имени «Олег» в роду Рюриковичей и о том, как скандинавские и славянские имена переосмыслялись в зоне контактов.
Вторая глава, «Киев», разбирает знаменитый рассказ о походе Олега на юг в 882 году. Олег собирает войско из варягов, чуди, словен, мери, веси и кривичей, берёт Смоленск и Любеч, сажая там своих «мужей», а затем, выдав себя и Игоря за купцов, выманивает Аскольда и Дира из Киева и убивает их, предъявив юного Игоря как законного наследника Рюрика. Пчелов подробно анализирует топографию эпизода, расхождения летописей в описании места и способа убийства, проблему разных могил Аскольда и Дира. Пчелов обсуждает и причины, побудившие Олега уйти из Новгородской земли на юг. Он приводит мнение В. Л. Янина, согласно которому ограничения, наложенные «рядом» при призвании Рюрика, не позволяли князю свободно распоряжаться собранной данью, тогда как в Киеве его власть основывалась уже на праве завоевателя. Автор соглашается, что Олег мог не чувствовать себя полноправным правителем на севере, но подчёркивает, что, утвердившись в Киеве, он не утратил контроля над Новгородом, а напротив, обложил его данью в пользу варягов. Так постепенно складывалась единая, хотя ещё очень рыхлая политическая система, связанная прежде всего контролем над торговыми путями и данью. Центральным моментом главы становится летописная фраза «Се буди мати градомъ русъскимъ», которую автор, вслед за многими исследователями, толкует как буквальный перевод греческого слова «митрополия»: Олег провозглашает Киев столицей, центром всей Руси, символически объединяя север и юг. Далее излагаются летописные известия о покорении древлян, северян и радимичей. Особенно выразителен эпизод с северянами, которым Олег запретил платить дань хазарам, сказав, что он им противник, а им платить незачем. Пчелов показывает, что этим Олег фактически вступил в соперничество с Хазарским каганатом за контроль над торговыми путями. Глава богата археологическим материалом — от Гнёздова, органично входившего в общий мир прибрежных поселений викингов Балтики и Британских островов, до сведений о дунайской торговле русских купцов, зафиксированной в Раффельштеттенском таможенном уставе начала X века, где упоминаются пошлины с воска, лошадей, рабов и рабынь.
Третья глава, «Константинополь», — самая обширная и, вероятно, самая важная в книге. Пчелов сталкивается здесь с главным парадоксом биографии Олега: его грандиозный поход 907 года, описанный в летописи как полная победа, не нашёл никакого отражения в византийских хрониках, что заставило некоторых исследователей вовсе отрицать его реальность. Автор с этим решительно не соглашается: само по себе молчание источников не может быть решающим аргументом, тем более что для византийцев набег русов мог казаться не столь значимым, как для Руси, а договор 911 года сам свидетельствует в пользу реальности похода. Пчелов внимательно анализирует туманное сообщение хроники Псевдо-Симеона о «росах-дромитах», упоминание русских судов в «Тактике» Льва VI Мудрого и версию о походе русов в 904 году. Затем он последовательно разбирает знаменитые эпизоды летописного рассказа: разорение окрестностей города и сожжение церквей, переход кораблей на колёсах по суше, отказ Олега от отравленной пищи и вина, огромную дань на две тысячи кораблей по двенадцать гривен на человека, которую автор вслед за исследователями считает явно преувеличенной, — по его подсчётам, она составила бы более ста тридцати тонн серебра. Особенно занимателен разбор знаменитого эпизода с кораблями на колёсах. Пчелов не отбрасывает его как сказку: он обсуждает реальность волока по суше в обход заграждённой бухты, приводит параллели из «Деяний данов» Саксона Грамматика и даже показывает, что образ корабля на колёсах под парусами издавна имел в европейских традициях культовое значение и мог быть связан с солнечной символикой и ритуалами плодородия, сохранившись в карнавальных шествиях вплоть до Нового времени. Столь же внимательно автор рассматривает рассказ об отравленной пище: летопись вкладывает в уста перепуганных греков слова, что это не Олег, а святой Димитрий, посланный на них Богом, и Пчелов замечает, что направление удара Олега топографически соответствовало расположению церкви Святого Димитрия. Отдельно рассматривается клятва при заключении мира: византийские императоры Лев и Александр целовали крест, а Олег и его мужи клялись по «русскому закону» оружием, Перуном и Волосом, «скотьим богом». Пчелов анализирует и эпизод со щитом на вратах Царьграда, находя ему параллели в скандинавской традиции, и подробно разбирает текст договора 911 года, обращая внимание на скандинавские имена послов, сохранившиеся в славянском переводе без следов греческой трансформации, — это может говорить о том, что переводчик знал древнескандинавский язык или пользовался помощью кого-то из варягов.
Четвёртая глава, «Каспий», уводит читателя далеко за пределы летописного рассказа — в мир арабских и персидских источников о набегах русов на побережье Каспийского моря. Пчелов опирается на свидетельства ал-Масуди, которого называют «арабским Геродотом», сообщения Ибн Исфандийара в «Истории Табаристана» о нападениях русов на Абаскун и другие города, предания, отразившиеся в поэмах Низами и Хагани. Подробно описан масштабный поход русов на Каспий в начале X века, когда хазары пропустили их флот в обмен на половину будущей добычи и как этот поход закончился для них трагически. Пчелов показывает и то, что сам поход на Каспий оказался для русов неудачным: на обратном пути часть войска, двинувшаяся сухопутным путём, подверглась нападению буртасов, а другая часть была разбита волжскими булгарами, хотя, по мнению автора, из рассказа ал-Масуди не следует, что погибли все участники похода. Каспийские набеги, по его наблюдению, продолжались и в дальнейшем, и описанная им картина позволяет увидеть Русь эпохи Олега не только в её отношениях с Византией, но и в широком контексте исламского Востока, Хазарии и Волжской Булгарии. Значительное место занимает так называемый Кембриджский документ — отрывок еврейского письма, обнаруженного в каирской генизе и опубликованного Соломоном Шехтером в 1912 году. В нём рассказывается о «царе Руси» по имени Хелгу, которого византийский император Роман Лакапин подкупом склонил к нападению на хазарский Самкерц, после чего Хелгу, разбитый хазарами, был вынужден идти на Константинополь, а затем погиб в стране «Ф-р-с». Пчелов осторожно разбирает многочисленные интерпретации этого документа и приходит к выводу, что Хелгу вряд ли тождествен Вещему Олегу, поскольку описанные события относятся к 940-м годам; скорее речь идёт о другом князе или предводителе варяжской дружины, носившем то же имя. Попутно автор замечает, что сама форма имени в документе показывает, как звучало имя Олега в ту эпоху — по-скандинавски.
Пятая глава, «Конь», посвящена самому знаменитому эпизоду биографии Олега — легенде о его смерти. Пчелов приводит полный текст летописного предания: волхв предсказал князю смерть от любимого коня, Олег велел кормить коня, но никогда к нему не подводить, а через несколько лет, узнав о его смерти, посмеялся над предсказанием, поехал посмотреть на кости, ступил на череп — и выползшая змея ужалила его в ногу. Автор замечает, что летописец, отрицательно относившийся к язычеству, объясняет само прозвище «Вещий» тем, что люди тогда были «погани и невеигласи», то есть язычниками и непросвещёнными, и потому прозорливость князя казалась им сверхъестественной; сама же легенда о смерти от коня становится своего рода развенчанием языческого «ведовства» Олега, «пересиленного» настоящим, предсказанным волхвом. Затем Пчелов разбирает различные версии места смерти и погребения князя: Повесть временных лет называет гору Щековицу в Киеве, Новгородская первая летопись говорит, что Олег ушёл в Ладогу, а «другие сказают», что за море, и там его укусила змея, — курган, называемый «Олеговой могилой», существует в Ладоге и поныне. Важнейшая часть главы — сравнение летописного предания с исландской «Сагой об Одде Стреле», герой которой также погибает от змеи, выползшей из черепа его коня Факси. Автор подробно анализирует соотношение двух традиций и тюрко-монгольские параллели и высказывает собственную гипотезу: «на мой взгляд, в смерти Олега на родине нет ничего невероятного». Князь мог уйти в Скандинавию и навсегда исчезнуть из древнерусской истории, а сохранившаяся в разных местах память о нём заставила приурочивать его смерть и к Киеву, и к Ладоге.
Шестая глава, «Память», — культурологическая и, пожалуй, самая увлекательная для широкого читателя. Пчелов прослеживает судьбу имени «Олег» в династии Рюриковичей, от древлянского князя Олега Святославича, погибшего в 977 году, до Олега «Гориславича», а затем рассказывает о том, как образ Вещего Олега жил в русском искусстве. Подробно описаны миниатюры Радзивилловской летописи, где Олег изображён зрелым бородатым мужем в красной одежде, и где, в частности, показаны зверства его воинов под Константинополем. Особенно интересен раздел о екатерининской эпохе: серия исторических медалей с девизами вроде «Мудр, искусен, храбр» и пьеса самой императрицы «Начальное управление Олега», поставленная в 1790 году в Эрмитажном театре с хорами и балетом. Пчелов убедительно показывает, что Екатерина видела в Олеге прообраз собственного правления и своего «греческого проекта» восстановления православной Византии: Олег у неё объезжает земли, основывает города, включая совершенно фантастическое «основание Москвы», и заключает мир в Константинополе, а убийство Аскольда и Дира из сюжета деликатно устранено. Далее автор анализирует «Песнь о вещем Олеге» Пушкина и «песню» Рылеева о походе Олега на Царьград, три стихотворения под названием «Олегов щит» — Тютчева, Пушкина и Сологуба, связанные с русско-турецкими войнами и мечтой о Константинополе, гравюры Бруни, иллюстрации Васнецова и знаменитые корабли на колёсах в фильме Птушко «Илья Муромец». Завершается глава авторским итогом, где Пчелов вспоминает оценку Карамзина: «Сей князь был истинным основателем её величия», — и замечает: «Конечно, это преувеличение, но доля истины в нём несомненна».
Два приложения дополняют основной текст. Первое рассказывает о нумизматическом скандале середины XIX века, когда сотрудник Эрмитажа барон Борис Кёне объявил о находке в Стокгольмском минц-кабинете монеты, приписанной им князю Олегу, а академик Арист Куник опроверг это атрибуцию. Пчелов живо описывает характеры участников спора и последовавшие за ним нападки В. В. Стасова на немецких учёных в русской службе, показывая, как научный вопрос переплетался с национальными страстями эпохи. Второе приложение содержит дореволюционный перевод «Саги об Одде Стреле», выполненный О. М. Петерсон и Е. В. Балобановой, с рассказом о самих переводчицах, — это даёт читателю возможность самостоятельно сравнить скандинавское предание с летописным.
Книга адресована широкому кругу читателей, интересующихся ранней историей Руси, но требует от них определённой подготовки: это не популярный пересказ летописи, а серьёзное историческое исследование с примечаниями, ссылками на источники и обзором историографии. Наибольшую пользу она принесёт студентам-историкам и преподавателям истории, которым нужен компактный и надёжный обзор всех известных источников об Олеге и проблем их интерпретации. Филологи и культурологи найдут в шестой главе богатый материал о том, как формировался исторический миф и как он использовался в литературе, театре и изобразительном искусстве. Для христианского читателя книга интересна как подробный рассказ о дохристианской Руси, о первых соприкосновениях русов с византийским христианством и о том, как летописцы-монахи осмысляли языческое прошлое своего народа. Пасторам и преподавателям истории Церкви она поможет лучше понять тот духовный мир, в который через несколько десятилетий после Олега пришло Евангелие при княгине Ольге и князе Владимире.
Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это её исключительная источниковедческая основательность: Пчелов собирает буквально все известные свидетельства, имеющие отношение к Олегу, и честно показывает, что из них можно извлечь, а что остаётся гипотезой. Автор избегает как наивного доверия к летописи, так и гиперкритицизма, отрицающего реальность всего, что не подтверждено византийскими хрониками. Его аргументация в пользу реальности похода 907 года, осторожный анализ Кембриджского документа и разбор версий о месте смерти князя являются образцами взвешенного исторического мышления. Сильной стороной является и широта культурного кругозора: книга органично соединяет историю, филологию, археологию, нумизматику и историю искусства, а глава о посмертной памяти Олега читается как увлекательный очерк о том, как каждая эпоха создавала своего Олега — екатерининского просвещённого монарха, пушкинского трагического героя, тютчевского вестника будущей победы над Стамбулом. Музыкальные эпиграфы и живой, хотя и академически точный язык делают чтение увлекательным.
Вместе с тем книга вызывает ряд вопросов. Первый связан с самим жанром. Как признаёт и сам автор, о жизни Олега известно чрезвычайно мало, и потому значительная часть книги посвящена не столько Олегу, сколько источникам о нём, историографическим спорам, контексту эпохи и посмертной памяти. Читатель, ожидающий биографии в привычном смысле слова, может испытать разочарование: многие страницы заняты подробным разбором текстологических нюансов, мнений исследователей и параллелей, а сам герой подчас теряется за этим научным аппаратом. Каспийская глава, например, в итоге приходит к выводу, что сам Олег в каспийских походах не участвовал, а загадочный Хелгу, скорее всего, — другое лицо; возникает вопрос, оправдан ли столь обширный экскурс в биографической книге.
Второй вопрос касается историографической позиции автора. Пчелов как сторонник скандинавского происхождения первых князей подаёт эту точку зрения как практически общепринятую, а альтернативные взгляды упоминает лишь вскользь, связывая их с «антинорманизмом» XX века. Хотя для большинства современных специалистов роль скандинавов в ранней истории Руси действительно не вызывает сомнений, читателю было бы полезно получить более развёрнутое изложение аргументов оппонентов. Некоторые гипотезы самого автора — о возможной смерти Олега в Скандинавии, о двойственности верховной власти Игоря и Олега — остаются, при всей их интересности, именно гипотезами, построенными на очень зыбком материале.
Третий вопрос — богословский, и для христианского читателя он, пожалуй, самый существенный. Книга рассказывает о языческом правителе, и автор вполне корректно излагает языческие реалии эпохи: клятву Перуном и Волосом, обращение к волхвам, сакральное значение имени и удачи. Однако религиозное измерение событий остаётся в книге преимущественно предметом этнографического и литературного анализа. Между тем как раз в эпоху Олега Русь впервые вплотную соприкоснулась с христианским миром: русы принимали крещение после похода 860 года, выдавали себя за христиан в халифате, видели христианские храмы Константинополя — которые, по летописи, воины Олега жгли, — наблюдали, как императоры целуют крест, скрепляя договор. Было бы интересно услышать от автора больше о том, как летописец-христианин XI–XII веков осмыслял фигуру языческого князя. Пчелов лишь кратко отмечает, что летописец объясняет прозвище «Вещий» непросвещённостью людей, а легенду о смерти от коня строит как развенчание языческого ведовства. Но ведь в этом рассказе заключён глубокий нравственный и богословский смысл: человек, пытающийся узнать и обойти свою судьбу через волхвов, оказывается побеждён тем самым, чего пытался избежать, — мотив, хорошо знакомый по библейской критике гадания (Втор. 18:10–12; Ис. 47:12–14). Летописец, очевидно, видел в этой истории урок о тщете языческой мудрости перед Божьим промыслом, и раскрытие этой перспективы обогатило бы книгу.
С третьим вопросом тесно связан и ещё один, который возникает при чтении главы о посмертной памяти. Пчелов блестяще показывает, как образ Олега на протяжении веков использовался в политических целях: Екатерина II превращала его в прообраз собственного правления и своего «греческого проекта», поэты эпохи русско-турецких войн видели в щите на вратах Царьграда предзнаменование будущего «христианского отвоевания» Константинополя, а спор о «монете Вещего Олега» в XIX веке быстро перерос в выяснение отношений между «немецкими» и «национальными» учёными. Однако автор описывает эти сюжеты скорее как любопытные страницы истории культуры, не задаваясь вопросом о том, насколько опасным может быть смешение исторической памяти, национальной гордости и религиозной риторики. Для христианского читателя эта глава звучит как серьёзное предостережение: стремление видеть в древнем князе-язычнике прообраз православного императора, а в военных походах — исполнение исторической миссии народа, легко превращает и историю, и веру в инструмент политической идеологии. Писание учит иначе: Царство Божие не утверждается щитом на вратах чужих городов, и подлинная «столица» христианина — не Царьград и не Киев, а небесный Иерусалим (Евр. 13:14). Было бы ценно, если бы автор, столь чутко анализирующий механизмы мифотворчества, хотя бы кратко указал на эту опасность.
Наконец, с христианской точки зрения нельзя не заметить и ещё один аспект, который в книге упоминается, но не становится предметом размышления. Олег предстаёт великим строителем государства, объединителем земель, победителем Византии, и автор вслед за Карамзиным признаёт за ним долю «истинного основателя величия» России. Но то величие, о котором идёт речь, строилось на захвате, вероломном убийстве Аскольда и Дира, сборе дани с покорённых племён, грабеже окрестностей Константинополя и сожжении церквей, а также на работорговле, которая, как показывает сам Пчелов, была одной из основ экономики эпохи. Евангельская перспектива напоминает, что подлинное величие измеряется иначе, и что сама русская летопись, написанная монахами, при всём уважении к «вещему» князю, ставила выше его подвиги крещения и праведности Ольги и Владимира. Читатель, который возьмёт эту книгу в руки, получит прекрасный материал для размышления о том, как Бог в Своём промысле использовал даже языческих завоевателей для подготовки народов к принятию Евангелия, — но это размышление ему придётся провести самостоятельно.
В целом книга Евгения Пчелова — серьёзный, основательный и при этом увлекательный вклад в изучение ранней истории Руси. Это, вероятно, наиболее полное на сегодня собрание сведений об Олеге и их интерпретаций, дополненное ярким очерком о его посмертной судьбе в русской культуре. Она займёт достойное место в библиотеке всякого, кто интересуется истоками русской государственности, и, при всех отмеченных недостатках, может быть рекомендована как надёжный путеводитель по «историческому сумраку», в котором жил и действовал Вещий Олег.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!