«История началась в 862 году», — этой фразой Евгений Пчелов открывает свою книгу, сознательно возвращаясь к той точке отсчёта русской государственности, которую дореволюционная историография связывала с призванием Рюрика, а советская старательно размывала, заменяя расплывчатой формулой об «образовании государства у восточных славян» в IX веке. Уже в первых строках автор формулирует главный парадокс своего героя: потомки Рюрика правили на Руси почти семь с половиной столетий, создали Киевскую державу, правили в Чернигове, Полоцке, Смоленске, Галиче, Владимире и Москве, приняли царский титул, — а о самом основателе династии почти ничего не известно. Летопись упоминает его лишь дважды: в рассказе о призвании варягов под 862 годом и в сообщении о смерти под 879-м. При этом имя Рюрика на протяжении столетий оставалось заложником идеологических споров. Пчелов с иронией вспоминает историков, называвших его «полулегендарным», и спрашивает, что означает это слово, — «неужели Рюрик был этаким "кентавром", получеловеком-полумифом?» В советское время, когда господствовал «антинорманизм», имя Рюрика вообще исчезло из школьных учебников, а династия начиналась с Игоря, получившего искусственное прозвище «Старый». Задача, которую ставит перед собой автор, состоит в том, чтобы вернуть Рюрика в историю — не как символ той или иной идеологии, а как реального человека IX века, насколько это позволяют скудные источники, и одновременно показать, как складывалась и менялась легенда о нём.
Вышедшая в 2010 году книга стала первой в задуманной Пчеловым дилогии о первых русских князьях: восемью годами позже в той же серии появилась его биография Олега Вещего. Метод автора уже здесь вполне определился: это сочетание тщательного текстологического анализа летописей, привлечения всего круга иностранных источников, данных археологии и лингвистики с широким историко-культурным взглядом, позволяющим проследить «вторую жизнь» исторического героя в искусстве и общественном сознании. Пчелов — историк, специалист по генеалогии и геральдике, — особенно внимателен к родословным построениям, именам и династическим связям, и это придаёт книге особую точность. Но у неё есть и выраженная полемическая задача: автор не скрывает, что считает «норманнский вопрос» давно решённым в пользу скандинавского происхождения варягов, а возвращение к антинорманизму — проявлением политических страстей, далёких от науки.
Введение рисует широкую картину Европы и Руси середины IX века: эпоху викингов, расцвет Франкской империи и её распад, положение Византии при императоре Михаиле III, Хазарский каганат, миссию Кирилла (Константина Философа), посетившего в 860 году Херсонес на пути в Хазарию. Пчелов не упускает случая напомнить, что именно в Херсонесе через сто с лишним лет примет крещение правнук Рюрика, князь Владимир. Такой масштабный зачин сразу задаёт перспективу: Рюрик рассматривается не как изолированная фигура местной истории, а как участник общеевропейских процессов, связывавших Скандинавию, франкский Запад, славянский мир, Византию и исламский Восток.
Первая глава, «Рюрик на страницах летописей», знакомит читателя с основными источниками. Пчелов кратко, но точно излагает историю создания Повести временных лет — около 1113 года в Киево-Печерском монастыре, традиционно приписываемой Нестору, с последующими редакциями игумена Сильвестра и, вероятно, по инициативе Владимира Мономаха, — и объясняет схему развития раннего летописания, созданную А. А. Шахматовым и его последователями. Затем он приводит и сравнивает рассказы о призвании варягов в разных летописях. В Лаврентьевском списке словене, кривичи, чудь и весь говорят знаменитые слова: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет», после чего Рюрик садится в Новгороде, Синеус на Белоозере, Трувор в Изборске. В Ипатьевском списке Рюрик сначала рубит город Ладогу и садится там, а лишь потом, после смерти братьев, приходит к Ильменю и рубит Новгород над Волховом. Новгородская первая летопись, отражающая более ранний Начальный свод, рисует иную картину: в ней Игорь выступает как взрослый князь, а Олег — как его воевода. Автор обращает внимание на эпические формулы в летописном тексте, свидетельствующие о возможном поэтическом источнике, и подчёркивает, что «земля велика и обильна» сохранилась во всех летописных списках.
Вторая глава, «"Рус из прус" или внук Гостомысла?», посвящена позднейшим легендам о Рюрике. Пчелов разбирает фигуру Гостомысла, впервые появляющегося лишь в XV веке в списке новгородских посадников и, по мнению В. Л. Янина, сохранившегося в устной новгородской традиции. Особое внимание уделено московской легенде XVI века, согласно которой римский император Август поставил своего родственника Пруса правителем на берегах Вислы, а умирающий новгородский воевода Гостомысл посоветовал призвать князя из Прусской земли — «от рода римска царя Августа». Так, по замечательной формуле самой книги, Рюрик стал «рус из прус». Автор показывает, что эта легенда стала частью государственной идеологии Московского царства, обосновывавшей его притязания на имперское наследие. Далее Пчелов подробно разбирает Никоновскую летопись с уникальными известиями о восстании новгородцев против Рюрика, сетовавших, что им быть рабами и терпеть много зла от Рюрика и его рода, и об убийстве Рюриком «Вадима храброго», а также знаменитую «Иоакимовскую летопись», ставшую известной благодаря В. Н. Татищеву. Пчелов показывает, что в этих известиях есть «целая россыпь совершенно уникальных сведений», которые ряд исследователей признаёт достоверными именно из-за их лапидарной формы, но сам склоняется к мысли, что перед нами реконструкции летописца XVI века, а не чудом сохранившиеся следы реальных событий. Интересно и то, как автор прослеживает отношение иностранцев к московской легенде: посол Священной Римской империи Сигизмунд Герберштейн, дважды побывавший при дворе Василия III, упоминает её весьма глухо и тут же оговаривается: «Если верить бахвальству русских...» Автор с уважением относится к Татищеву как к «первому русскому историку-учёному», но убедительно показывает, что «баснословные» известия Иоакимовской летописи — позднейшая конструкция, недостоверность которой давно доказана исследователями, хотя спор о ней продолжается до сих пор.
Третья глава — «"Проклятый" вопрос русской истории» — представляет собой обстоятельный очерк истории норманнской дискуссии. Пчелов начинает с её предыстории в трудах европейских авторов XVI–XVII веков, в том числе Сигизмунда Герберштейна, затем переходит к Г. З. Байеру и знаменитой «диссертации» Г. Ф. Миллера, обсуждавшейся в Петербургской академии наук в 1749–1750 годах при резкой критике Ломоносова. Подробно прослеживается развитие спора в XIX веке — от Карамзина, выводившего название Руси через финское «руотси» от шведского Рослагена, до трудов С. А. Гедеонова, выводившего имя Рюрика из названия ободритов-«рериков», то есть «соколов». Особенно живо описана драматическая история с «диссертацией» Миллера «О происхождении народа и имени Российского», которую он готовил к торжественному публичному собранию академии в день тезоименитства императрицы Елизаветы Петровны. Пчелов подробно реконструирует бюрократическую интригу вокруг этого текста: сомнения советника канцелярии Шумахера, считавшего, что напечатание речи в первоначальном виде было бы «уничижением для Академии», вмешательство асессора Теплова, перенос заседания и последовавшее разбирательство, в котором Ломоносов выступил главным оппонентом Миллера. Автор подчёркивает, что спор с самого начала носил не столько научный, сколько политический характер: речь шла о том, не оскорбительно ли для России признание иноземного происхождения её первых правителей. Автор не скрывает своего отношения к этой полемике: по его словам, норманнский вопрос, «давно переставший всерьез обсуждаться в профессиональных научных кругах», остаётся «каким-то страшным жупелом, которым периодически пугают общество записные ура-патриоты». Это одна из самых полемичных глав книги, и в ней хорошо видна позиция автора, убеждённого, что научная истина не должна приноситься в жертву политическим страстям.
Четвёртая глава, «Рюрик Славянский», посвящена гипотезе о западнославянском, балтийском происхождении Рюрика, восходящей ещё к XVI веку. Пчелов подробно и с явным интересом описывает мир балтийских славян — поморян с их храмом трёхглавого Триглава в Щецине, лютичей с главным святилищем Сварожича в Ретре, описанным мерзебургским епископом Титмаром, ободритов, руян с острова Рюген, — их ожесточённое сопротивление немецкой экспансии и христианизации. Он рассматривает и ободритский торговый порт Рерик, с которым сторонники гипотезы связывали имя Рюрика. При всём уважении к этой версии автор показывает, что она опирается главным образом на созвучия и не имеет надёжной доказательной базы.
В этой же главе Пчелов рассказывает об одном из самых наглядных свидетельств ранней истории династии — родовом знаке Рюриковичей. Он показывает, что первоначально этот знак представлял собой не трезубец, а простой двузубец, древнейшие изображения которого известны в виде граффити на арабских дирхемах из кладов конца IX — начала X века, то есть времени Олега и Игоря. Трезубцем он стал лишь в 970-е годы у Владимира Святославича, который, будучи младшим сыном Святослава, по-видимому, стремился таким образом заявить о своих притязаниях и противопоставить себя старшему брату Ярополку. Затем каждый князь использовал свою модификацию знака, а в 1230–1240-х годах, после монгольского нашествия, тамга Рюриковичей вышла из употребления. Автор напоминает и о её «втором рождении» в XX веке: стилизованный трезубец святого Владимира, созданный при поддержке М. С. Грушевского художником В. Г. Кричевским, стал гербом Украинской народной республики, а ныне является гербом Украины. Пчелов честно признаёт, что единого мнения о том, что изображал этот знак, у историков нет.
Пятая глава, «Рюрик Ютландский», — центральная в исследовательском отношении. Пчелов прослеживает историю гипотезы, отождествляющей Рюрика с Рориком Ютландским — датским конунгом из рода Скьёльдунгов, известным по франкским анналам. Он рассказывает о немецком историке-любителе Хольмане, связавшем Рюрика с Рустрингией во Фрисландии, о роли Румянцевского кружка, а затем подробно реконструирует биографию Рорика: держание Дорестада ещё при Людовике Благочестивом, получение его в лен от Лотаря I в 850 году, попытки закрепиться в Ютландии, вассальные отношения с Карлом Лысым и Людовиком Немецким. Автор разбирает генеалогию Рорика, его вероятное родство с Харальдом Клаком, анализирует имя «Хрёрек», означающее «могучий славой», и прослеживает его следы в скандинавских сагах и эддических песнях. Итог главы сформулирован осторожно и честно: вопрос о тождестве Рорика Ютландского и Рюрика Новгородского, по словам автора, «следует признать открытым, но однозначных оснований для отрицания такой возможности все же нет». Пчелов напоминает слова А. А. Зимина о том, что сила аргумента «от умолчания», как правило, ничтожна.
Шестая глава, «Русь до Рюрика», рассматривает свидетельства о восточноевропейских правителях и о Руси до 862 года. Пчелов анализирует летописную легенду об основании Киева братьями Кием, Щеком и Хоривом и их сестрой Лыбедью, подчёркивая «поляноцентричность» летописца, затем переходит к иностранным свидетельствам: Бертинским анналам 839 года о послах народа «рос», правитель которого носил титул кагана, нападению русов на Константинополь в 860 году, после которого часть их приняла крещение, арабским известиям об «острове русов» у Ибн Русте, где русы нападают на славян, увозят их в плен и продают в Хазарии и Булгаре. Особенно интересен рассказ Ибн Русте о русском обычае класть перед новорождённым сыном обнажённый меч со словами, что отец не оставит ему иного наследства. Пчелов приходит к выводу, что ещё до Рюрика в Восточной Европе существовало государственное образование русов, условно называемое «Русским каганатом», и что Рюрик, следовательно, «строил свою власть не на пустом месте».
Седьмая глава, «Призвание варягов: история и легенда», возвращает читателя к центральному событию. Пчелов подробно разбирает происхождение самого слова «русь». Он показывает, что по своей грамматической форме оно относится к типу названий западнофинских народов — «чудь», «весь», «емь» — и, скорее всего, восходит через финское посредничество (финское Ruotsi, эстонское Rootsi — Швеция) к самоназванию скандинавских дружин. Затем автор рассматривает «наряд», то есть порядок управления, о котором говорила летопись, деятельность Рюрика в Ладоге и Новгороде, раздачу им городов своим мужам и легендарный характер братьев Синеуса и Трувора. Пчелов привлекает здесь и данные языка: скандинавские заимствования в древнерусском — такие как «берковец», мера веса, происходящая от названия шведского торгового города Бирка, «ябедник» или «якорь» — показывают, что взаимодействие варягов со славянами шло прежде всего в двух областях, торговле и военном деле. Археология Ладоги свидетельствует, что скандинавы не просто бывали, а жили здесь с середины VIII века; среди находок есть и деревянный стержень с рунической стихотворной строфой. Против распространённого мнения о вымышленности братьев Рюрика автор приводит скандинавские этимологии их имён: Трувор — «страж Тора», Синеус — «победу использующий», — и делает вывод, что их следует считать скорее реальными людьми, чем мифическими фигурами. Существенна и его интерпретация самого «ряда» с призванными князьями: варяжский правитель должен был защищать местные племена от набегов других скандинавов, обеспечивать безопасность торговли и регулировать отношения между племенами, получая взамен право сбора дани и суда, но в соответствии с местными обычаями. Иными словами, речь шла о договоре, ставившем князей в зависимость от местного общества, а не о завоевании, — и, по наблюдению автора, до конца X века в источниках действительно нет упоминаний о скандинавских нападениях на север Руси. Особенно важна мысль о том, что сказание о призвании иноземного правителя относится к распространённому типу «переселенческих» легенд: иноземное происхождение правящего рода не умаляло, а, напротив, подтверждало его законность, ставя его над всеми местными племенами. По этому же образцу, как показывает автор, позднее возникали многочисленные дворянские легенды о «выездах» родоначальников из-за границы.
Восьмая глава, «Потомки Рюрика», рассматривает хронологию и генеалогию первых поколений династии — Игоря, Ольги, Святослава — и проблему их родства с Рюриком. Пчелов показывает, что родство Святослава с Игорем и Ольгой подтверждается иностранными источниками — трактатами Константина Багрянородного и «Историей» Льва Диакона, — тогда как прямая связь Рюрика с Игорем известна только по летописям. Он подчёркивает, что летописец стремился провести мысль о том, что законным князем на Руси может быть только представитель Рюрикова рода, и потому особо отмечал родство Олега с Рюриком. Автор объясняет и происхождение искусственной летописной хронологии: срок правления Игоря был подогнан к правлению византийского императора Романа Лакапина, а тот же срок, тридцать три года, был затем отмерен и Олегу.
Девятая глава, «Рюрик после Рюрика», — культурологическая и написана с особым увлечением. Пчелов рассказывает о росписях Грановитой палаты Московского Кремля, воплотивших «августианскую» генеалогию русских государей, о пьесах Сумарокова, Екатерины II и Княжнина, чья трагедия «Вадим Новгородский» превратила новгородского мятежника в символ вольности и борьбы с единодержавием, а судьба пьесы и её автора обросла легендами, о романтических балладах Жуковского, опере Верстовского «Аскольдова могила», картинах и скульптурах, памятнике «Тысячелетие России» в Новгороде с фигурой Рюрика и, наконец, о кораблях русского флота, носивших имя «Рюрик», — от брига, построенного на средства графа Н. П. Румянцева для кругосветной экспедиции под командованием Отто Коцебу, до крейсера, участвовавшего в Первой мировой войне. Особенно интересен анализ росписей Грановитой палаты, восходящих к концу XVI века, ко времени царя Фёдора Иоанновича — последнего Рюриковича на московском престоле. Сюжеты легенды об Августе и Прусе располагались здесь на восточной стене, рядом с царским троном, стоявшим в юго-восточном «красном углу», где в русском доме вешали иконы. Пчелов тонко показывает, что царь, восседая у этой стены, представал как бы «живой иконой», а родословная, возводившая его к римскому императору, становилась частью сакрального пространства власти. Для христианского читателя этот пример особенно красноречив: генеалогический миф о Рюрике здесь буквально встраивается в иконографическую программу, где образ земного правителя занимает место, принадлежащее Богу. Заключение, «Тень "варяжского гостя"», рассказывает о юбилеях начала XXI века, связанных с Рюриком и Старой Ладогой, о его неожиданном попадании в число пятидесяти финалистов телепроекта «Имя России» и о результатах генетического исследования современных Рюриковичей. Большая их часть, по словам автора, принадлежит к Y-хромосомной гаплогруппе, распространённой среди финно-угорских и скандинавских народов, и это позволяет утверждать, что «генетика подтверждает североевропейское, скандинавское происхождение Рюрика».
Книга адресована прежде всего широкому кругу читателей, интересующихся ранней русской историей, а также студентам и преподавателям истории. Особенно полезна она будет тем, кто хочет получить честное и взвешенное представление о «варяжском вопросе», не искажённое идеологическими предубеждениями: Пчелов излагает всю историю дискуссии и показывает, на чём основаны современные научные выводы. Для учителей истории книга станет надёжным пособием по одной из самых запутанных тем школьного курса. Историки культуры, филологи и искусствоведы найдут в главе о «Рюрике после Рюрика» богатый материал о формировании исторической памяти. Для христианского читателя книга интересна как рассказ о дохристианской Руси, о первых соприкосновениях русов с христианством в IX веке и о том, как летописцы-монахи Киево-Печерского монастыря строили свою картину начала русской истории. Пасторам и преподавателям церковной истории она поможет лучше понять культурный и политический фон, на котором через столетие с небольшим произошло Крещение Руси.
Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это её научная основательность: Пчелов собирает и анализирует все существующие источники о Рюрике и его эпохе, причём не ограничивается летописями, а широко привлекает франкские анналы, скандинавские саги, арабскую и персидскую географию, византийские трактаты, археологию, лингвистику и генетику. Автор последовательно отделяет летописный рассказ от позднейших наслоений — московской легенды об Августе и Прусе, известий Никоновской и Иоакимовской летописей — и показывает, как и почему эти наслоения возникали. Глава о норманнской дискуссии представляет собой один из лучших популярных очерков этой темы на русском языке. Особенно ценна интеллектуальная честность автора: он не выдаёт гипотезы за установленные факты и прямо признаёт, что вопрос о тождестве Рюрика и Рорика остаётся открытым. Наконец, книга прекрасно написана: в ней сочетаются строгость исследования и живость изложения, а культурологические главы читаются как увлекательная повесть о том, как Россия на протяжении веков осмысляла собственное начало.
Вместе с тем книга вызывает и ряд вопросов. Первый связан с жанром. Как и в позднейшей книге об Олеге, герой здесь подчас теряется за источниками и историографией: о самом Рюрике известно так мало, что значительная часть книги посвящена не столько ему, сколько истории его образа, гипотезам о его происхождении и общему фону эпохи. Подробные экскурсы в историю балтийских славян, генеалогию датских конунгов и родословные норвежских Инглингов, при всей их познавательности, могут утомить читателя, ожидающего биографии в привычном смысле слова. Это, впрочем, неизбежная плата за честность: автор отказывается домысливать то, чего источники не говорят, и предпочитает показать границы нашего знания.
Второй вопрос — полемическая резкость. Пчелов отчасти справедливо критикует идеологизацию норманнского вопроса, но тон, в котором он отзывается об оппонентах, называя их «записными ура-патриотами», вряд ли способствует научному диалогу. Хотя в профессиональной среде роль скандинавов в ранней истории Руси действительно мало кем оспаривается, читателю было бы полезно получить более подробное и уважительное изложение аргументов современных сторонников иных точек зрения, чтобы самостоятельно оценить их состоятельность. Кроме того, вывод о генетическом подтверждении скандинавского происхождения Рюрика, сформулированный в заключении с полной уверенностью, на самом деле требует оговорок: принадлежность потомков к гаплогруппе, распространённой одновременно и у финно-угорских, и у скандинавских народов, сама по себе не решает вопроса об этническом происхождении основателя династии, и автор мог бы выразиться здесь осторожнее.
Третий вопрос, особенно важный для христианского читателя, касается религиозного измерения рассказанной истории. Пчелов упоминает многие сюжеты, связанные с христианством: миссию Кирилла Философа к хазарам, крещение части русов после похода 860 года, крещение Владимира в Херсонесе, монашеское происхождение Повести временных лет, сопротивление балтийских славян христианизации, сопровождавшейся немецкой экспансией и разрушением языческих святилищ. Но все эти сюжеты остаются для автора преимущественно фоном. Между тем летописцы, на текстах которых строится вся книга, были монахами, и их рассказ о начале Руси имел отчётливый богословский смысл: история народа для них начиналась с рассказа о разделении земли между сыновьями Ноя и о проповеди апостола Андрея, а призвание варягов было лишь одним из звеньев в истории, которая неизбежно вела к Крещению. Без учёта этой провиденциальной рамки трудно до конца понять, почему летописец придавал такое значение законности рода Рюрика и почему рассказ о призвании построен именно так. Было бы интересно, если бы автор уделил хотя бы небольшое место богословскому видению истории у Нестора и его продолжателей.
К этому можно добавить ещё одно наблюдение. Рассказывая о балтийских славянах, Пчелов мимоходом отмечает, что лютичи наиболее активно сопротивлялись немецкой агрессии и распространению христианства, а храм Триглава в Щецине был разрушен епископом Оттоном Бамбергским в 1127 году. Для автора это лишь штрихи к портрету исчезнувшего мира, но для христианского читателя здесь открывается тяжёлая страница истории миссии: Евангелие, пришедшее к балтийским славянам вместе с мечом завоевателя, воспринималось ими как символ порабощения, и их ожесточённое сопротивление было во многом сопротивлением не Христу, а чужеземной власти. На этом фоне особенно выразительным выглядит то, что Русь, по рассказу той же летописи, приняла крещение не от завоевателей, а по собственному выбору князя Владимира, правнука Рюрика. Пчелов не развивает этот контраст, но внимательный читатель сам увидит в нём урок о том, как опасно смешение проповеди Евангелия с политической экспансией, и как важно, чтобы вера приходила к народам через убеждение и свидетельство, а не через принуждение.
Стоит задуматься и над знаменитой летописной формулой «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет». Пчелов убедительно показывает, что «наряд» означал прежде всего порядок управления, основанный на договоре, и что призванный князь был поставлен в зависимость от местного общества. С библейской точки зрения в этом сказании можно увидеть отголосок глубокой истины о том, что власть дана для служения и поддержания порядка (Рим. 13:1–4), а не для самоутверждения правителя. Летописец, видимо, и сам понимал это, когда противопоставлял усобицы, «восставшие род на род», миру и порядку, установленному призванными князьями. Наконец, с евангельской точки зрения стоит обратить внимание на ещё одну тему, которая в книге присутствует, но не получает оценки. Пчелов убедительно показывает, как легенда о Рюрике на протяжении веков служила политическим целям: московские книжники возводили его к императору Августу ради имперских притязаний, Екатерина II и драматурги её эпохи превращали его в образ идеального монарха, Княжнин — в символ борьбы с тиранией, а в наши дни имя Рюрика снова используется в спорах о национальной идентичности. Эта история — яркое напоминание о том, как легко исторические сказания становятся инструментом идеологии и национальной гордости. Христианская вера, напоминающая, что в Церкви «нет ни Еллина, ни Иудея» (Кол. 3:11), и что слава народов принадлежит не основателям династий, а Агнцу (Откр. 21:24–26), даёт верующему читателю необходимую свободу от подобного мифотворчества. Пчелов, как историк, разоблачает мифы с позиций науки; христианский читатель может пойти дальше и задуматься о том, что подлинное «начало» его народа как народа Божия связано не с 862 годом, а с принятием Евангелия.
В целом книга Евгения Пчелова — серьёзное, честное и увлекательное исследование, которое может по праву считаться лучшей современной популярной биографией Рюрика. Она разрушает многие устоявшиеся мифы, знакомит читателя с огромным кругом источников и показывает, как сложно и интересно восстанавливать историю эпохи, от которой до нас дошли лишь отрывочные свидетельства. Её можно смело рекомендовать каждому, кто хочет разобраться в истоках русской государственности, — с тем условием, что богословское осмысление этих истоков читателю придётся совершить самостоятельно.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!