Поиск
Настройки
Тема

Петров - Эль Греко

Петров - Эль Греко
Это обзор книги «Петров - Эль Греко» Перейти к книге

Эль Греко принадлежит к тем художникам, чья жизнь известна нам гораздо хуже, чем их картины. Ещё в середине XIX века, когда Теофиль Готье упомянул его в своём «Путешествии по Испании», о нём знали лишь два факта: что он был уроженцем Крита и, вероятно, учился у Тициана. Его останки, перезахороненные сыном в толедском соборе Сан-Торквато, исчезли, когда в XIX веке собор был разрушен; от собственных сочинений о живописи, скульптуре и архитектуре, о которых упоминал посетивший его Франсиско Пачеко, не осталось ничего, кроме беглых заметок на полях нескольких книг из его библиотеки. Только в XX веке, благодаря архивным находкам в Венеции, Кандии и Толедо, начала постепенно проясняться реальная канва жизни художника. Максим Петров, автор книги в «Малой серии» ЖЗЛ, ставит перед собой задачу собрать эти разрозненные открытия и восстановить биографию Доменикоса Теотокопулоса — «если не в полной мере, то хотя бы приблизительно», но непременно в широком историческом контексте. Главный вопрос книги сформулирован уже в предисловии: как связана жизнь странника, соединившего в своём творчестве отголоски восточных и западных традиций, с тем уникальным стилем, который сделал его картины узнаваемыми везде и всегда, и почему эти загадочные полотна до сих пор заставляют зрителя, по словам автора, «определиться с выбором своего собственного Идеала».

Тон книги задаёт её эпиграф — слова преподобного Иоанна Карпафийского, византийского богослова: «Кого удерживает мир, не освобождает время; кого же мир не удерживает, время не порабощает». Петров видит в Эль Греко прежде всего духовного странника. «По складу своей натуры Доменикос Теотокопулос, пожалуй, был — если характеризовать его натуру одним словом — пилигримом», — пишет он, связывая географические странствия художника — Крит, Венецию, Рим, Мадрид, Толедо — с томлением духа, рвавшегося в иные миры. Знаменитые вытянутые фигуры его полотен, по мысли автора, напоминают, что люди лишь мгновение пребывают на земле, а «Эль Греко был в полном смысле слова визионером». Такая интерпретация во многом определяет и композицию книги, и её интонацию: это не сухой искусствоведческий трактат, а эмоциональное, местами поэтическое повествование, в котором исторические реконструкции перемежаются авторскими размышлениями и даже воображаемыми сценами из жизни художника.

Предисловие рисует картину эпохи, в которую жил Эль Греко, — эпохи великих географических открытий, могущества Испании и Османской империи, религиозных войн между католиками и протестантами, Тридентского собора и индексов запрещённых книг. Петров не скрывает, что этот век был «крайне жестоким, можно даже сказать яростным», и напоминает о «кровавом» указе Карла V 1550 года, каравшем смертью за толкование Писания вне канонических рамок. При этом он видит в этой жестокости и фон для небывалого творческого взлёта: современниками Эль Греко были Тициан, Тинторетто, Микеланджело, Сервантес, Шекспир, Монтеверди, Монтень, Галилей и Брейгель. По мысли автора, художники того времени могли руководствоваться евангельским правилом, воздавая кесарево кесарю, но устремляя часть помыслов к Богу, — и именно так поступал Эль Греко.

Первая глава, «Centum urbes» («Стоградный»), посвящена истории родины художника — Крита. Петров начинает с гомеровского эпитета острова и его стратегического положения на перекрёстке морских путей, вспоминает минойские мифы, затем рассказывает об арабском завоевании и освобождении острова Никифором Фокой в 961 году, о переходе Крита под власть Венеции после Четвёртого крестового похода. Особое внимание уделено религиозной политике венецианцев, пытавшихся навязать православному населению унию: автор приводит язвительные отзывы о посланных на Крит униатских священниках и рассказывает, что православные верующие предпочитали вовсе не посещать храмы, где служили «на новый манер», лишь бы не уступать властям. Эта глава создаёт важный фон для понимания религиозной идентичности Доменикоса, выросшего в православной среде под католической властью.

Вторая глава, «Критская школа», рассказывает о феномене «Критского Ренессанса» и о критской иконописи XV–XVI веков. Петров описывает, как после падения Константинополя Кандия стала одним из главных центров православного искусства, куда приезжали мастера и откуда иконы отправлялись на Афон, на острова Эгейского моря и в Венецию. Он рассказывает о Синайском монастыре Святой Екатерины, чьё подворье находилось в Кандии и чья сокровищница образцов повлияла на многих изографов, о сочетании византийских канонов с элементами итальянской живописи, характерном для критских мастеров. Особенно ценна мысль автора о том, что византийская духовность, впитанная критскими изографами, сохраняется в творчестве Эль Греко до последних лет его жизни, — например, в симультанной композиции «Мученичества святого Маврикия», где одновременно представлены несколько эпизодов жизни святого, как это принято в иконописи. Петров напоминает и о том, что для мастеров той эпохи сцены Второго пришествия были не «фантазиями на вымышленную тему», а «непреложной реальностью», о которой необходимо свидетельствовать вслед за автором Откровения.

Одна из самых трогательных находок автора связана с этой главой и с последними годами жизни мастера. В цикле «Апостоладос», над которым Эль Греко работал в 1610–1614 годах, апостол Павел изображён указывающим на маленький листок, на котором можно разобрать греческие слова: «Титу, первому поставленному епископу острова Крит». Петров напоминает, что Павел, посетив Крит, оставил там своего ученика Тита, чтобы тот устроил церковную общину, и затем отправил ему послание с наставлениями. Для старого художника, так и не вернувшегося на родину, эта надпись становится, по словам автора, «месседжем», отправленным Криту, — неявным для большинства, но понятным для проницательных признанием в любви и верности. Для христианского читателя эта деталь особенно выразительна: Эль Греко связывает свою критскую родину не с мифами о Минотавре, а с апостольской проповедью и с той Церковью, которую основал на острове ученик Павла.

Третья глава, названная по греческой подписи художника «Доменикос исполнил», посвящена критскому периоду его жизни. Автор начинает с описания деревни Фоделе, которую в начале XX века испанский историк искусства Мануэль Коссио объявил родиной художника, и честно показывает зыбкость этой атрибуции. Затем он восстанавливает то, что известно по документам: в двадцать два года Доменикос был уже признанным мастером-изографом, а в двадцать пять выставил на торги своё «Оплакивание Христа», после чего отправился в Венецию. Петров реконструирует возможное образование юноши, жизнь Кандии того времени, культурную среду, в которой выросла критская литература на новогреческом языке, в том числе поэма «Эротокрит». Немало интересного автор сообщает и о семье Теотокопулосов. Отец художника, Георгиос, около 1528 года перебрался в Кандию и, по-видимому, служил сборщиком налогов; старший брат Мануссо был купцом, членом Братства моряков Кандии, не раз оказывался втянут в тяжбы и, по некоторым сведениям, рисковал оказаться гребцом на венецианских галерах за неуплату штрафа. Особенно важна деталь, к которой Петров возвращается не раз: в 1571 году Мануссо вступил в православную общину Венеции, а значит, по крайней мере в то время держался православного обряда. Много лет спустя он приехал к брату в Толедо, где и умер; Петров предполагает, что именно для него Доменикос в 1600 году арендовал отдельный дом. Он обсуждает и загадки семейной жизни художника: был ли Доменикос женат на Крите, оставил ли там детей, — и честно признаёт, что ответить на эти вопросы пока нельзя.

Четвёртая глава, «La città lagunare» («Город на лагуне»), рассказывает о трёх венецианских годах (1567–1570). Петров рисует яркую картину Венеции — огромного по тем временам города, центра торговли, мореплавания и искусства, — и мастерской Тициана, где тридцатилетний критянин учился новому для себя языку масляной живописи. Он показывает влияние на Эль Греко Тинторетто и Веронезе и анализирует картины венецианского периода как работы «старательного ученика». Здесь же автор высказывает предположение, что ради карьеры Доменикос мог — хотя его никто к этому не принуждал — «сменить православную веру на католичество», вероятно, вскоре по прибытии в Венецию.

Петров подробно разбирает картины венецианского периода, расположенные в порядке евангельской хронологии: «Поклонение пастухов», «Бегство в Египет», «Крещение», «Исцеление слепого», «Изгнание торгующих из храма», «Тайную вечерю», «Погребение Христа». Он показывает, как в «Поклонении волхвов» критянин уже отходит от иконописного канона, перенося действие из традиционной пещеры в архитектурное пространство в духе венецианской живописи, а на одном из вариантов «Изгнания торгующих» помещает в углу портреты Тициана, Микеланджело, Кловио и Рафаэля — своеобразный манифест художника, видящего себя наследником великих мастеров. Автор отмечает и интерес Эль Греко к «Естественной истории» Плиния, откуда заимствованы сюжеты «Мальчика, раздувающего лучину» и, много позже, «Лаокоона»; не случайно испанские друзья сравнивали его с античным живописцем Апеллесом.

Пятая глава, «Рим», посвящена римскому периоду. Петров рассказывает о покровителе Эль Греко, миниатюристе Джулио Кловио, рекомендательное письмо которого от 16 ноября 1570 года открыло критянину двери во дворец кардинала Алессандро Фарнезе, внука папы Павла III. Автор подробно описывает круг художников и учёных, собиравшихся на вилле Фарнезе, дружбу Эль Греко с Федерико Цуккаро, подарившим ему впоследствии «Жизнеописания» Вазари, на полях которых сохранились пометки художника. Он не обходит и известного эпизода, когда резкие суждения критянина о «Страшном суде» Микеланджело настроили против него римский художественный мир. Значительное место отведено исторической панораме — битве при Лепанто 1571 года, борьбе с Османской империей, ордену иоаннитов, — которая позже найдёт отражение в «Поклонении имени Иисуса», где среди молящихся изображены Филипп II и, возможно, Хуан Австрийский.

Шестая глава, «Мадрид», рассказывает об Испании Филиппа II и о надеждах Эль Греко стать придворным художником. Петров даёт развёрнутый портрет короля, описывает строительство Эскориала, задуманного как монастырь, храм и дворец одновременно. Он показывает, как художник, которому исполнилось тридцать шесть лет, снова «начинал всё сначала» и как эти надежды так и не осуществились. Портрет Филиппа II, нарисованный автором, лишён упрощений: король не был кровожадным тираном, сам разбирал тысячи государственных бумаг и «управлял государством из своего кабинета», но, будучи ревностным католиком, считал своим долгом преследовать еретиков, поддерживал инквизицию, отправил Непобедимую армаду, чтобы вернуть англичан в лоно католической церкви, и после подавления восстания морисков в Гранаде выселил десятки тысяч людей вглубь Кастилии. Петров замечает с горькой иронией, что час Эль Греко, терпеливо ожидавшего в Мадриде милости монарха, действительно настал, — но лишь через триста с лишним лет, в начале XX века. Решающую роль в переезде в Толедо, по мнению автора, сыграла любовь к Херониме де Лас Куэвас, родившей ему сына Хорхе Мануэля; Петров с осторожностью обсуждает, почему их союз так и не был оформлен церковным браком и как художник избежал неприятностей с бдительной инквизицией.

Седьмая глава, «Толедо», — самая обширная и, по сути, центральная. Петров стремится понять, как переезд в древнюю столицу Испании, «Второй Рим», связан с рождением уникального стиля мастера — с его экспрессией, необычными сочетаниями цвета, вертикальными композициями и вытянутыми фигурами. Он подробно разбирает знаменитые тяжбы Эль Греко: за «Эсполио» («Совлечение одежд с Христа») капитул Толедского собора отказывался платить запрошенные девятьсот дукатов, указывая на канонические вольности — изображение фигур выше Христа и присутствие трёх Марий, о которых не говорит ни одно Евангелие, — но художник выиграл дело; затем последовала тяжба о «Погребении графа Оргаса». Петров напоминает легенду, положенную в основу полотна: когда в 1312 году умер граф Оргас, благотворитель Толедо и церкви Сан-Томе, с небес спустились святой Стефан и святой Августин, чтобы самим опустить его тело в могилу. Художник изобразил свидетелями этого чуда своих современников — цвет толедского общества, — создав групповой портрет, который автор сравнивает с «Ночным дозором» Рембрандта, а в мальчике рядом со святым Стефаном узнаёт сына художника Хорхе Мануэля. Анализируя эту знаменитую картину, автор обращает внимание на деталь, роднящую её с иконописью: душа графа «в виде маленькой бесплотной куколки возносится ангелом прямо к Богу», — мотив, распространённый в иконах «Успения», но крайне редкий в западной живописи. Петров рассказывает о жизни художника в замке маркиза де Вильены, об учениках, о совместной работе с сыном, о многочисленных контрактах последних лет и о «Виде Толедо» — «живописном гимне» городу. Петров объясняет и то, как в Толедо окончательно сложился неповторимый стиль мастера: от иконописи в нём осталось экспрессивное восприятие реальности, словно перетекающей со страниц Библии в повседневную жизнь, у венецианцев он взял прямую перспективу и технику масляной живописи, а сам древний город с его смешением арабского, иудейского и готического наследия, устремлённого к небу, стал, по мысли автора, той средой, которая переплавила всё в единое целое. Важное место занимает и рассказ о толедских портретах — поэтов, учёных, священников, великого инквизитора Фернандо Ниньо де Гевары, — которые позволяют увидеть круг людей, окружавших художника. Отдельные страницы посвящены поздним шедеврам — «Снятию пятой печати», которое автор толкует как аллегорию терпения, обращённую к пациентам госпиталя, и «Лаокоону», единственной картине мастера на небиблейский сюжет. Петров не забывает и о менее известных сторонах таланта мастера. Он рассказывает о первом большом толедском заказе — ретабло для церкви Сан-Доминго-эль-Антигуо, где в центре помещено «Вознесение Богородицы», над ним «Троица», а между ними небольшой «Спас Нерукотворный», который в католической традиции называют «Платом Вероники». Автор подробно разбирает историю Мандилиона и связанных с ним образов, показывая, как византийский сюжет, особенно любимый критскими изографами после того, как реликвия исчезла при разграблении Константинополя крестоносцами в 1204 году, перешёл в западную традицию. Он рассказывает о дружбе Эль Греко с монахом-поэтом Ортенсио Феликсом де Парависино, чей портрет написал художник и чьи сонеты сохранили память о «Божественном Греке», и о заказе на надгробный монумент королеве Маргарите Австрийской, открывающем в мастере ещё и скульптора и архитектора. Наконец, автор рисует картину последних лет жизни мастера, поражающих своей интенсивностью: каждые два месяца отец и сын брались за новый заказ, спорили о вознаграждении, заключали контракты, — словно художник стремился успеть завершить всё начатое. Глава завершается рассказом о смерти художника в апреле 1614 года и о загадке его исчезнувшей могилы, а также воображаемой беседой Эль Греко с Сервантесом.

Заключение, «Дом-музей», рассказывает о посмертной судьбе художника. Петров прослеживает, как Готье в 1840 году назвал его «экстравагантным и странным», как французские критики второй половины XIX века, увлечённые Веласкесом, включили его в «испанскую школу», как писатели «поколения 98-го года» объявили его живопись «подлинным проявлением испанского духа», а Пикассо и Матисс черпали в нём вдохновение. Кульминацией этого возрождения стало создание в 1910 году в Толедо дома-музея Эль Греко, превратившего забытого «Грека» в одну из главных фигур европейского искусства.

Книга адресована прежде всего широкому кругу любителей искусства, а также студентам искусствоведческих и исторических специальностей, которым нужен доступный и при этом основательный рассказ о жизни Эль Греко на фоне эпохи. Для православного читателя она особенно ценна тем, что подчёркивает византийские и критские корни творчества художника и показывает его как наследника иконописной традиции. Для католического читателя интересна картина Испании эпохи Контрреформации и религиозной жизни Толедо. Евангельскому читателю книга даёт возможность увидеть, как переплетались искусство, вера и политика в век Реформации, и задуматься о том, как художник, живший в эпоху религиозных войн и инквизиции, выражал своё понимание Евангелия на языке живописи. Пасторам и преподавателям, работающим с темой христианского искусства, книга может послужить отправной точкой для разговора о соотношении образа и Слова.

Сильные стороны книги несомненны. Прежде всего это стремление автора опираться на документы и честно отделять факты от предположений: Петров постоянно напоминает, где кончается достоверное знание и начинается гипотеза, и не боится оставлять вопросы открытыми. Ценен широкий исторический контекст: история Крита под властью Венеции, критской иконописной школы, религиозной политики венецианцев, Испании Филиппа II и битвы при Лепанто помогают понять, в каком мире жил и работал художник. Особой заслугой автора является внимание к византийским истокам творчества Эль Греко, которые часто недооцениваются в западной искусствоведческой литературе, — анализ иконописных приёмов в «Мученичестве святого Маврикия» и «Погребении графа Оргаса» убедителен и содержателен. Книга хорошо иллюстрирована: цветная вклейка воспроизводит основные произведения мастера от критских икон до «Лаокоона», а также портреты его современников. Наконец, она написана живо и увлекательно, с явной любовью к герою.

Вместе с тем книга вызывает ряд вопросов. Первый касается соотношения биографии и исторического фона. Петров настолько увлекается контекстом, что подчас надолго оставляет своего героя: подробные экскурсы в историю Крита от минойских мифов до венецианского господства, в историю битвы при Лепанто и ордена иоаннитов, в устройство испанских терций занимают много места и не всегда связаны с судьбой художника. Для «Малой серии» с её ограниченным объёмом такие отступления особенно заметны. Второй вопрос связан с жанром «воображаемых сцен», когда автор описывает, о чём мог думать Эль Греко, глядя на море, или о чём он мог беседовать с Сервантесом. Такие страницы оживляют повествование, но границу между реконструкцией и вымыслом здесь легко потерять, и читатель, не знакомый с источниками, может принять фантазию за факт.

Третий, наиболее существенный для христианского читателя вопрос касается религиозной стороны жизни и творчества Эль Греко. Петров постоянно подчёркивает духовное измерение его искусства, называет его визионером и пилигримом, говорит о византийской духовности и испанском мистицизме, но собственно богословское содержание картин раскрывает лишь отчасти. Вопрос о вероисповедании художника — оставался ли он православным, принял ли католичество в Венеции, как сочетал византийское наследие с работой для Церкви Контрреформации — поставлен в книге, но остаётся без серьёзного исследования, ограничиваясь предположением. Между тем это вопрос принципиальный: Эль Греко работал в эпоху, когда Тридентский собор строго регламентировал религиозное искусство, а тяжба об «Эсполио» показывает, как остро воспринимались любые отступления от канона. Было бы интересно услышать, как художник, воспитанный в православной иконописной традиции, где образ есть богословие в красках, соотносил её с требованиями католической церкви и с собственными художественными поисками.

С этим связан и более широкий вопрос о месте Эль Греко в религиозной борьбе его эпохи. Петров сам напоминает, что Тридентский собор был созван, чтобы дать отпор Реформации, что инквизиция бдительно следила за чистотой веры и что «кровавый» указ Карла V карал смертью за самостоятельное толкование Писания. Он упоминает и любопытный документ, благодаря которому в 1903 году впервые было подтверждено критское происхождение художника: в 1582 году Эль Греко вызвали переводчиком на процесс над тайным мориском греческого происхождения. Иными словами, художник жил и работал в самом сердце католической Испании эпохи Контрреформации, получал заказы от капитулов, монастырей и госпиталей и, очевидно, участвовал в формировании того нового религиозного искусства, которое Тридентский собор призвал служить укреплению католической веры против протестантов. Автор, однако, почти не рассматривает, как именно картины Эль Греко соотносились с этой программой — с тридентским декретом о священных образах, с почитанием святых и реликвий, с новыми формами католического благочестия. Для евангельского читателя этот вопрос не праздный: Реформация решительно пересмотрела роль образов в богослужении, и понимание того, почему в Толедо XVI века искусство значило так много, а в Женеве или Цюрихе — так мало, помогло бы глубже понять и самого художника, и его эпоху.

При этом было бы несправедливо видеть в Эль Греко лишь художника Контрреформации. Петров убедительно показывает, что его искусство выросло из византийской иконописной традиции, для которой образ был не украшением храма и не средством воздействия на эмоции, а свидетельством о воплощении Сына Божия. Евангельский читатель, не разделяющий православного или католического учения о почитании икон, может тем не менее признать, что лучшие полотна критского мастера — «Эсполио», «Распятие», «Воскресение», апостолы из «Апостоладос» — обращают взгляд не к самому художнику и не к красоте как таковой, а к Христу. В этом смысле путь Эль Греко от Крита до Толедо можно понимать и как путь человека, который, пройдя через Венецию, Рим и Мадрид, со всеми их соблазнами славы, богатства и придворной карьеры, в итоге остался верен главной теме своего искусства.

С евангельской точки зрения стоит сделать и ещё одно замечание. Петров вслед за многими искусствоведами склонен видеть в картинах Эль Греко прежде всего выражение мистического порыва, стремления души «в иные миры», к Красоте, Гармонии и Радости. Это понимание, при всей его привлекательности, рискует подменить евангельское содержание картин неопределённой «духовностью». Между тем сами сюжеты Эль Греко — совлечение одежд с Христа, Распятие, Воскресение, апостолы, мученики, видение пятой печати из Откровения — говорят прежде всего о Христе распятом и воскресшем, о Его страданиях, о верности учеников и о надежде на Его пришествие. Толкование «Снятия пятой печати» как аллегории терпения, обращённой к больным госпиталя Тавера, где картина должна была находиться в алтаре, ближе всего подходит к этому евангельскому смыслу. Петров убедительно показывает, что пятая печать, в отличие от остальных, знаменует не приближение суда, а отсрочку, данную Богом человечеству, и что администратор госпиталя выбрал этот сюжет, чтобы страдающие больные имели перед глазами пример, внушающий терпение и стойкость: души убиенных за слово Божие под жертвенником слышат, что им нужно «успокоиться ещё на малое время» (Откр. 6:9–11), и это утешение относится ко всем страдающим. Жаль, что подобный подход не стал в книге систематическим. Евангельскому читателю полезно помнить и о том, что искусство, при всей его силе, остаётся служением Слову, а не его заменой; картины Эль Греко могут вести к Христу лишь постольку, поскольку они верно свидетельствуют о Нём.

Наконец, стоит отметить и то, что предисловие с его рассуждением о «собственном Идеале», который должен выбрать каждый зритель, звучит несколько расплывчато. Для самого Эль Греко, как показывает и эпиграф из Иоанна Карпафийского, и его картины, идеал был вполне определённым — это Христос и Царство Божие. Если бы автор последовательнее держался этой перспективы, его прекрасно документированная и живо написанная книга обрела бы и большую богословскую глубину.

В целом книга Максима Петрова — добросовестная, увлекательная и богато иллюстрированная биография одного из самых загадочных художников европейской истории. Её достоинство — в соединении документальной точности с широким историческим контекстом и в последовательном внимании к византийским корням творчества Эль Греко. Она может быть рекомендована всем, кто интересуется историей искусства, историей Церкви эпохи Реформации и Контрреформации и судьбами людей, связавших своим творчеством христианский Восток и Запад. А для христианского читателя она станет хорошим поводом снова вглядеться в полотна критского мастера и увидеть в них не только гениальную живопись, но и свидетельство о Христе, которое через четыре столетия продолжает обращаться к нам.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!