Имя Жюля Верна для русского читателя давно перестало быть просто именем иностранного писателя: оно стало частью детства, знаком целой эпохи, когда наука казалась сказкой, а сказка — наукой. Геннадий Прашкевич, известный писатель-фантаст, поэт и переводчик, автор вышедших в той же серии «Жизнь замечательных людей» биографий Брэдбери, Уэллса, Толкина и Стивенсона, берётся за, казалось бы, давно освоенную тему и с первых страниц предупреждает, что привычный «книжный» портрет Жюля Верна, сложившийся ещё в советские и досоветские времена, по мере углубления в материал перестаёт совпадать с действительностью. Главная задача книги — увидеть за знаменитыми романами живого человека, со всеми его противоречиями: бретонца, влюблённого в море и почти не плававшего в дальние страны, республиканца, ставшего добропорядочным амьенским буржуа, певца прогресса, к концу жизни глубоко усомнившегося в прогрессе. Метод Прашкевича узнаваем: он соединяет хронологическое повествование с пространными пересказами и цитатами из романов, с перепиской писателя и издателя, с воспоминаниями внука, Жана Жюль-Верна, и с многочисленными отступлениями о литературном и историческом контексте эпохи.
Уже предисловие, названное словами самого писателя «Рассказчик историй», задаёт тон всей книге. Прашкевич размышляет о том, что такое Жюль Верн с сегодняшней точки зрения, честно признавая, что сюжеты его часто не оригинальны, описания полны длиннот, бесконечные перечисления утомляют, а портреты героев набросаны по банальным схемам, — и всё же никто не бросает на середине историю колонистов острова Линкольна. Биограф приводит знаменитое обещание молодого писателя, ставшее программой всей его жизни: «Все, что Дюма сделал для истории, я сделаю для географии». Он показывает, что Жюль Верн, выбирая между двумя кумирами, Гюго и Дюма-отцом, учителем всё же избрал второго, и что выбор этот оказался плодотворным. Особенно интересны страницы о влиянии Жюля Верна на людей науки: Прашкевич перечисляет Обручева и Циолковского, Нансена и Ричарда Берда, Сантос-Дюмона и Маркони, Кропоткина и Пикара, Ферсмана и Ивана Ефремова. Не менее важна русская линия: первый роман писателя был переведён в России уже в 1864 году, о нём благожелательно отозвался в «Современнике» Салтыков-Щедрин, а с 1867 по 1877 год шестнадцать книг Жюля Верна вышли в переводах Марко Вовчок. Прашкевич приводит восторженное признание Валерия Брюсова: «Не знаю писателя, кроме разве Эдгара По, который произвел бы на меня такое же впечатление, как Жюль Верн», — но рядом ставит и насмешливые страницы «Багрового острова» Булгакова, и раздражённый отзыв Бориса Стругацкого, полагая, что без сдержанных оценок невозможно увидеть истинную картину.
Первая часть книги, «В Париж! В Париж!», охватывает годы с 1828 по 1863-й. Жюль Верн родился 8 февраля 1828 года в портовом Нанте, в семье потомственного адвоката Пьера Верна, и Прашкевич убедительно показывает, что именно море, набережные с пришвартованными кораблями, зелёный остров Фейдо на Луаре стали тем определяющим впечатлением, которое потом прозвучит почти во всех его книгах. Родители писателя, люди, по словам биографа, несколько консервативных католических взглядов, перебрались в Нант из Парижа, где, на их вкус, слишком часто случались революции. Ярко рассказан эпизод 1839 года: начитавшийся приключенческих книг мальчик договорился с юнгой шхуны «Корали», что тот за небольшую плату спрячет его на борту до выхода в открытое море, и лишь вовремя узнавший о затее отец успел перехватить беглеца на местном пароходике. Прашкевич позволяет себе здесь «праздное», как он сам говорит, размышление: стал бы мальчик тем Жюлем Верном, которого мы знаем, удайся ему побег, — и сопоставляет его с Конрадом, которому бегство из Польши к морю, напротив, удалось. Затем следуют учёба в «Малой семинарии Сен-Донатьен» и Нантском королевском лицее, первая несчастная любовь к кузине Каролине Тронсон, первые стихи, положенные на музыку другом юности Аристидом Иньяром, и наконец поездка в Париж, куда Жюль отправляется изучать право.
Парижские страницы, пожалуй, самые живые в книге. Революция 1848 года, литературные салоны, в которые молодого провинциала вводит дядя-покровитель, восторженное письмо отцу о том, как он слушал Гюго в палате депутатов и, чтобы разглядеть оратора, вырвал лорнет у какого-то незнакомца, — всё это передано с юмором и подлинным сочувствием к герою. Прашкевич подробно описывает знакомство с Александром Дюма-отцом, который не только прочитал исторические драмы начинающего автора, но и поставил в своём «Историческом театре» его водевиль «Сломанные соломинки», ставший первой печатной работой Жюля Верна. Затем следуют годы безденежья, служба секретарём «Лирического театра», «обеды одиннадцати холостяков», дружба со слепым путешественником Жаком Араго, первые публикации в журнале Питра Шевалье «Семейный альманах» и, что особенно важно, начало знаменитой картотеки научных и географических сведений, на которой впоследствии будут построены все «Необыкновенные путешествия». В 1857 году Жюль Верн женится на молодой вдове Онорине де Виан, матери двух дочерей, и, чтобы обеспечить семью, становится пайщиком биржевой конторы Фернана Эггли. Брак, как показывает биограф, с самого начала был союзом людей очень разных: Онорину, по выражению Прашкевича, гораздо больше тибетских базаров привлекали парижские бутики. Кульминация части — знакомство через воздухоплавателя Надара с издателем Пьером-Жюлем Этцелем, бывшим республиканским политиком 1848 года, который, прочитав роман о путешествии на воздушном шаре над Африкой, сказал долгожданные слова о том, что эта вещь у него пойдёт, и предложил писателю долгосрочный договор, обязывающий отдавать ему всё написанное. 24 декабря 1863 года вышли «Пять недель на воздушном шаре», первый том будущей серии.
Вторая часть, «На пике», посвящена 1864–1872 годам, времени стремительного взлёта. Прашкевич начинает её с неудачи, о которой широкая публика узнала лишь в конце XX века: роман «Париж в XX веке», мрачная антиутопия о технократическом обществе, где поэзия и искусство никому не нужны, был категорически отвергнут Этцелем. Биограф приводит его письмо, жёсткое, но, по собственным словам издателя, написанное с тем сожалением, с каким говорят собственному сыну, и показывает, как растерявшийся автор, вложивший в рукопись всего себя, смирился и вернулся к «географическим» романам. Дальше одна за другой проходят «Англичане на Северном полюсе», то есть «Путешествие и приключения капитана Гаттераса», «Путешествие к центру Земли», для которого писатель расспрашивал геолога Сен-Клер Девиля, спускавшегося в кратер Этны, «С Земли на Луну», расчёты к которому выполнил кузен писателя, математик Анри Гарсе, «Дети капитана Гранта» и, наконец, «Двадцать тысяч лье под водой». Прашкевич подробно разбирает историю создания капитана Немо и спор писателя с издателем о его происхождении. Жюль Верн настаивал: «Немо — поляк, помните это», а судно, которое тот топит, — русское; память о жестоко подавленном восстании 1863 года была для автора живой. Осторожный Этцель, не желавший портить отношения с Россией и терять один из главных книжных рынков, категорически воспротивился и предложил сделать Немо борцом с работорговлей; оскорблённый автор предпочёл вовсе умолчать о прошлом героя, и лишь в «Таинственном острове» Немо предстал индийским принцем Даккаром. Эта часть книги — одна из лучших, потому что биограф показывает, как политическая конъюнктура и коммерческие соображения вмешивались в судьбу самых знаменитых образов мировой литературы. Завершают её Франко-прусская война, во время которой Жюль Верн служил в береговой охране у Кротуа, командуя собственной яхтой «Сен-Мишель», Седан, Коммуна, смерть отца в ноябре 1871 года и решение переселиться в тихий Амьен.
Прашкевич умеет показать и то, как жил писатель в эти годы вне кабинета. Весной 1867 года вместе с братом Полем он пересёк Атлантику на самом большом пароходе того времени, «Грейт-Истерне», побывал в Нью-Йорке, Олбани, Буффало и у Ниагарского водопада, и впечатления этой единственной поездки в Америку легли в основу «Плавающего города». Покупка рыбацкого баркаса, переоборудованного в яхту «Сен-Мишель», превращается у биографа в целую поэму о мечте, сбывшейся наконец для человека, который так много писал о море и так мало по нему плавал; восторженные письма Этцелю о первой буре и о том, что о таких вещах невозможно ни рассказать, ни написать, настолько они прекрасны, передают эту радость лучше любого комментария. Любопытна и глава о «теории Вечного Мстителя», где Прашкевич сопоставляет капитана Немо с графом Монте-Кристо и показывает, как Жюль Верн переосмысливает излюбленный романтический тип мстителя, а в «Таинственном острове» противопоставляет ему фигуру Созидателя, инженера Сайреса Смита, который никого не преследует и никому не мстит. Не обходит биограф и неожиданного русского отклика на роман «Вокруг Луны»: в 1912 году Зинаида Гиппиус написала мрачное стихотворение, отталкиваясь от эпизода с трупом собаки, ставшим спутником летящего к Луне снаряда, и этот пример хорошо показывает, как образы Жюля Верна жили в самых неожиданных пластах русской культуры.
Третья часть, «Зелёный луч», охватывает 1873–1886 годы — время зрелой славы и нарастающих личных бед. Прашкевич описывает дом на перекрёстке улицы Дюбуа и бульвара Лонгвилль, ту «вечную потребность работы», которая не оставляла писателя до последних дней, новый договор с Этцелем, работу над «Вокруг света за восемьдесят дней», которыми из номера в номер зачитывались подписчики газеты «Времена», державшие пари, успеет ли Филеас Фогг вернуться в назначенный срок. Отдельно рассказана история «Михаила Строгова», «настоящего русского» романа, замысел которого возник в 1875 году; и здесь Прашкевичу, хорошо знающему русскую историю, есть что сказать о том, как француз представлял себе Россию. Он не забывает и о том, что Николай Лесков, которого никак не заподозришь в преклонении перед иностранным, отправил сыну в Россию красочную афишу парижской инсценировки «Вокруг света за восемьдесят дней», выдержавшей более четырёхсот представлений подряд, с восторженной надписью. Но всё отчётливее в книге звучит другая тема — семейная драма. Сын Мишель, родившийся в 1861 году, рос неуправляемым; отец в отчаянии отправлял его на восемь месяцев в исправительную колонию в Метре, затем, по совету брата, в плавание в Индию, но ничего не помогало: долги, скандалы, влюблённость в актрису амьенского театра, встречи с сыном в присутствии комиссара полиции. Прашкевич приводит горькое признание писателя в письме к Этцелю о том, что Мишель живёт в атмосфере откровенного цинизма и что сам он несчастен. Тяжело болеет и Онорина. Часть завершается трагедией 9 марта 1886 года: любимый племянник Гастон, трудолюбивый и подававший большие надежды молодой дипломат, внезапно потеряв рассудок, дважды выстрелил в дядю из револьвера, раздробив ему сустав над левой ступнёй. С этого дня писатель хромал до конца жизни, а через восемь дней умер Пьер-Жюль Этцель.
Амьенская жизнь писателя была, впрочем, не только кабинетной. Прашкевич рассказывает, как в 1873 году Жюль Верн стал действительным членом Амьенской академии наук, литературы и искусства, а затем не раз избирался её директором, как читал на её заседаниях свою юношескую комедию «Леонардо» и фантастический этюд «Идеальный город. Амьен в 2000 году», как в сентябре 1873 года поднялся над городом в корзине воздушного шара «Метеор» вместе с воздухоплавателем Эженом Годаром. В 1878 году на «Сен-Мишеле III» он совершил большое средиземноморское плавание, во время которого побывал в Риме. Биограф показывает и то, как расширялся круг соавторов и помощников: брат Поль, капитан дальнего плавания, писал очерки для отдельных изданий, а бывший коммунар Паскаль Груссе, печатавшийся под псевдонимом Андре Лори, стал соавтором и поставщиком сюжетов, что породило немало слухов о «коллективном» Жюле Верне.
Четвёртая часть, «Амьенский затворник», рассказывает о последних двух десятилетиях жизни. В 1887 году умерла мать писателя, и Жюль Верн, страдавший от хромоты, головокружений и диабета, не смог поехать даже на её похороны. Пришлось продать любимую яхту «Сен-Мишель III». Прашкевич показывает, как писатель, жалуясь издателю, что все необыкновенные сюжеты им уже исчерпаны, обращается к сюжетам «комбинированным», как в 1888 году он избирается в городской муниципалитет Амьена и становится образцовым провинциальным гражданином. Самые интересные страницы этой части посвящены эволюции его взглядов. Восторженный певец техники, создатель «Наутилуса» и «Альбатроса», всё чаще пишет о том, во что может обратиться наука в руках гордыни и корысти. В «Плавучем острове», романе о гигантском искусственном острове для миллионеров, Жюль Верн задаёт вопрос, который Прашкевич приводит полностью: «Дозволено ли человеку, который все еще не властен над ветрами и течениями, так необдуманно посягать на права Творца?» В «Властелине мира» звучит окончательный вывод, вынесенный в аннотацию книги: «Успехи науки не должны обгонять совершенствования нравов». Биограф не обходит и неприятных тем. Он прямо говорит о том, что во время дела Дрейфуса Жюль Верн, веривший судьям «как истинный республиканец», оказался в числе антидрейфусаров, тогда как его сын Мишель, прежде роялист, стал горячим защитником несправедливо осуждённого капитана. Этот парадокс, как и отзвук дела в романе «Братья Кип», рассказан со сдержанностью и тактом.
В этой части есть и сцены почти комические, которые Прашкевич передаёт с удовольствием. В 1895 году итальянский писатель Эдмондо де Амичис приехал в Амьен, чтобы выяснить, существует ли знаменитый Жюль Верн на самом деле или это коллективный псевдоним нескольких находчивых литераторов. Годом позже изобретатель мелинита Эжен Тюрпен, усмотрев оскорбительные для себя намёки в романе «Флаг родины», возбудил против писателя и издателя судебное дело, закончившееся оправданием за недостатком улик. Трогательна и история романа «Вторая родина», написанного как продолжение любимого с детства «Швейцарского Робинзона»: старый писатель признаётся, что книга Дефо философски значительнее, но книга Висса, где на необитаемом острове оказывается целая дружная семья, была ему ближе. И всё же главное в этих страницах — неустанный труд больного, полуслепого человека, который в 1902 году сообщал итальянскому литератору, что ждёт выхода восемьдесят третьей книги серии, что в столе у него лежат рукописи шестнадцати готовых томов и что он уже приступил к сотому.
Последние страницы книги посвящены смерти писателя и посмертной судьбе его наследия. 16 марта 1905 года Жюль Верн слёг от тяжёлого приступа диабета, а 24 марта, в восемь часов утра, его не стало. Прашкевич описывает эти минуты с пронзительной простотой: окружённый родственниками, с которыми его давно связывали весьма сдержанные отношения, он молча отвернулся к стене и лишь священнику негромко сказал: «Хорошо, что вы пришли... Вы меня будто возродили...» Затем следуют похороны на амьенском кладбище Мадлен, некролог Андре Лори, назвавшего Жюля Верна первым писателем, сделавшим науку основой монументального произведения, и долгая история посмертных публикаций. По завещанию все рукописи перешли к Мишелю, и тот получил от Этцеля-младшего право править тексты. Биограф излагает выводы итальянского исследователя П. Гондоло де ла Рива, утверждавшего, что «Кораблекрушение “Джонатана”» и «Необыкновенные приключения экспедиции Барсака» не столько отредактированы, сколько заново написаны сыном, и что Мишель, при всей сомнительности его поступка, писал живее позднего отца. Последняя глава так и названа: «Мишель: Последний Мститель». В ней история трудного сына, бывшего всю жизнь главной болью писателя, получает неожиданное завершение: именно он продлил литературную жизнь отца ещё на полтора десятилетия. Книгу дополняют примечания, подробная хроника жизни и творчества и обширная библиография русских и французских источников.
Книга Прашкевича будет интересна прежде всего широкому кругу читателей, выросших на «Детях капитана Гранта» и «Таинственном острове» и желающих узнать, каким человеком был их любимый автор. Учителям литературы и истории она даст богатый материал о французской культуре XIX века, о Второй империи и Третьей республике, о рождении жанра научно-приключенческого романа. Филологам и исследователям фантастики пригодятся страницы о творческой лаборатории писателя, о его картотеке, о соотношении замысла и редакторского вмешательства Этцеля, о проблеме посмертных текстов. Христианскому читателю, и особенно родителям, педагогам и пастырям, работающим с молодёжью, книга полезна в другом отношении: она помогает понять, как формировался тот оптимистический миф о науке, который во многом определил мировоззрение XX века, и как сам его создатель к концу жизни пришёл к его трезвой критике.
Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это огромный фактический материал, собранный и систематизированный с большим старанием: переписка, воспоминания, хроника, сведения о прототипах и консультантах. Прашкевич, сам писатель, тонко чувствует природу художественного труда и умеет показать, как из газетной заметки, научной статьи или случайной встречи вырастает сюжет. Ему удаются живые сцены, будь то побег мальчика на шхуну или выстрелы безумного племянника у калитки амьенского дома. Ценно и то, что биограф не идеализирует героя: он говорит о его скуповатости, о трудном характере, о холодности в браке, о политической близорукости в деле Дрейфуса. Наконец, книга даёт целостную картину эволюции мысли Жюля Верна — от наивного прогрессизма «Пяти недель на воздушном шаре» до тревожных предостережений «Плавучего острова» и «Властелина мира», — и эта линия, пожалуй, является её главным интеллектуальным достижением.
Вместе с тем книга не свободна от недостатков. Первый и самый заметный — композиционная тяжеловесность. Прашкевич чрезвычайно щедр на цитаты из романов, и некоторые из них занимают по нескольку страниц: уже в предисловии он приводит огромное перечисление раковин из коллекции капитана Немо, сам признавая, что цитата может показаться непомерно большой. Пересказы сюжетов порой вытесняют биографию, и читатель, хорошо знающий романы, может утомиться. Второй недостаток — фрагментарность изложения: каждая часть открывается длинным перечнем тем, напоминающим старинное оглавление, и повествование действительно движется короткими эпизодами, не всегда связанными между собой. Отступления о французской политике, о Парижской коммуне, о деле Дрейфуса, о российских промышленных выставках интересны сами по себе, но иногда уводят слишком далеко от героя.
Более серьёзное замечание касается сюжета, которому Прашкевич отводит заметное место, — истории отношений Жюля Верна с Эстель Энен, в замужестве мадам Дюшен. Вслед за некоторыми французскими исследованиями биограф представляет как установленный факт не только многолетнюю связь писателя с этой женщиной, но и рождение их внебрачной дочери Мари в 1865 году, а также связывает с этой любовью «Париж в XX веке», «Плавучий остров» и «Замок в Карпатах». Между тем эта реконструкция в значительной мере опирается на косвенные свидетельства и интерпретации текстов, и вдумчивому читателю было бы полезно знать, где кончаются документы и начинаются гипотезы. Тема супружеской неверности великого писателя слишком серьёзна, чтобы излагать её с той же лёгкостью, что и историю покупки яхты. С христианской точки зрения нельзя не отметить и некоторую стилистическую небрежность: ряд подзаголовков и пассажей, в частности о Фингаловой пещере, выглядят ненужными уступками вкусу массовой публики и мало что прибавляют к пониманию героя.
Для христианского читателя главный вопрос, который ставит эта книга, — вопрос о вере Жюля Верна, и именно здесь биография оставляет больше всего недосказанного. Прашкевич упоминает католическую среду, в которой вырос писатель, его учёбу в семинарии Сен-Донатьен, венчание в парижской церкви Сен-Эжен; в хронике сказано, что во время плавания 1878 года писатель удостоился в Риме аудиенции у папы Льва XIII; приведены и слова, сказанные им перед смертью священнику. Но всё это остаётся отдельными штрихами, не сложенными в целостную картину. Между тем религиозное измерение творчества Жюля Верна весьма значительно. Его романы, при всём восхищении наукой, проникнуты идеей Промысла: потерпевшие крушение колонисты острова Линкольна выживают благодаря таинственному покровителю, в котором легко прочитывается образ провидения; в книгах писателя мир разумно устроен и познаваем, потому что сотворён Разумом. Вопрос о «правах Творца» в «Плавучем острове» — не случайная риторическая фигура, а выражение глубоко усвоенного христианского представления о границах человеческого могущества. Жаль, что биограф, так подробно разбирающий политические взгляды писателя, почти не задаётся вопросом о его вере.
Эволюция мысли Жюля Верна, прослеженная в книге, особенно поучительна в свете библейского взгляда на человека. Молодой писатель верил, что знание само по себе делает человека лучше, а техника освобождает его. Старый писатель, переживший войну, Коммуну, семейные несчастья, выстрелы безумного племянника, пришёл к выводу, что знание без нравственного обновления опасно, что гордыня, вооружённая наукой, рождает Робура-завоевателя, мечтающего стать властелином мира. По существу, это возвращение к древней истине о Вавилонской башне: человек, стремящийся «сделать себе имя» без Бога, строит не город мечты, а памятник собственному тщеславию. Евангельская вера говорит, что совершенствование нравов не достигается ни просвещением, ни прогрессом, но требует внутреннего обновления, рождения свыше. Прашкевич не делает такого вывода, но его книга даёт для него достаточно материала, и проповедник найдёт здесь яркие иллюстрации.
Особенно трогательна в этом отношении сцена смерти писателя. Человек, которого современники считали едва ли не олицетворением рационализма XIX века, на пороге вечности отворачивается к стене от родственников и находит утешение в словах священника, говоря, что тот его словно возродил. Прашкевич приводит эти слова без комментария, и, может быть, это верное решение: они говорят сами за себя. Для читателя-христианина в них слышится признание того, что ни слава, ни сто томов «Необыкновенных путешествий», ни награды не могут дать человеку того, в чём он больше всего нуждается перед лицом смерти. Тем досаднее, что биограф, так подробно описывающий отношения писателя с издателем, сыном и женой, оставляет почти без внимания его отношение к Богу, которое, судя по немногим приведённым свидетельствам, было отнюдь не формальным.
Наконец, история отношений Жюля Верна с сыном Мишелем, рассказанная в книге с большим сочувствием, заслуживает отдельного размышления. Это одна из самых горьких страниц биографии: отец, умевший создавать на бумаге идеальные семьи робинзонов и мудрых наставников юношества, не сумел найти общего языка с собственным ребёнком. Исправительная колония, отправка в плавание, бесконечные долги и скандалы — всё это говорит о трагическом разрыве между словом и жизнью, знакомом многим пастырям и педагогам. И вместе с тем финал этой истории неожиданно примиряющий: блудный сын, на которого отец не надеялся, становится хранителем и продолжателем его дела. Прашкевич не проводит евангельских параллелей, но христианский читатель вправе увидеть в этом сюжете напоминание о том, что последнее слово в истории человеческой семьи принадлежит не отчаянию, а надежде.
В целом книга Геннадия Прашкевича — обстоятельная, насыщенная фактами и написанная с любовью биография одного из самых читаемых писателей мира. Она разрушает хрестоматийный глянец и показывает за привычным образом «доброго дедушки» сложного, трудолюбивого, нередко несчастного человека, прошедшего путь от наивной веры в прогресс к мудрой осторожности. Недостатки книги — композиционная рыхлость, избыточность цитат, некритичное изложение спорных гипотез и почти полное невнимание к религиозному измерению жизни писателя — не перечёркивают её достоинств. Христианский читатель найдёт в ней не только увлекательное чтение, но и серьёзный повод задуматься о границах человеческого знания, о цене славы и о том, что даже самый знаменитый «рассказчик историй» на пороге вечности нуждается в той истории, которую рассказывает не человек, а Бог.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!