Приньяно - Антипапы

Книга Марио Приньяно принадлежит к тому типу церковно-исторических исследований, где сравнительно узкая тема неожиданно превращается в ключ к пониманию гораздо более крупного процесса. Формально перед читателем история антипап — людей, чьи притязания на Римский престол впоследствии были признаны незаконными или, по крайней мере, проигравшими. Фактически же Приньяно пишет историю формирования самого папства: его избирательных механизмов, представлений о законности и преемстве, отношений с империей и городским обществом, способности переживать расколы и создавать после их завершения нормативную память о собственном прошлом. Поэтому слово «антипапа» оказывается для него не готовой характеристикой, а исторической проблемой. Кто именно был «анти-», если в момент конфликта обе стороны считали себя законными, имели епископов, духовенство, политических покровителей, иногда большинство римского народа и вполне правдоподобное каноническое обоснование? Особенно остро этот вопрос звучит применительно к эпохам, когда сама процедура избрания римского епископа еще не была окончательно установлена. Приньяно намеренно начинает не с позднесредневекового папства, а с III века, показывая, что история спорных понтификатов не является отклонением от некоторого изначально безупречного механизма: механизм вырабатывался именно через кризисы.

Методологический ключ книги автор формулирует уже в предисловии словами: «Это версия победителя». Речь идет о том, что значительная часть сведений об антипапах дошла через источники той стороны, которая в итоге сохранила контроль над Римским престолом и получила возможность определять последующую память. Это не означает, что Приньяно намерен автоматически оправдать проигравших или объявить официальную папскую хронологию ложной. Напротив, он прямо отказывается как от демонизации, так и от апологетической реабилитации антипап. Его задача историческая: восстановить ситуацию до того момента, когда исход уже известен, и спросить, как она выглядела для современников. Поэтому особенно важна другая авторская формулировка: «в задачу историка не входит установить, кто был достоин титула викария Христа на Земле и пастыря вселенской церкви». Историк должен реконструировать действия, мотивы и обстоятельства, а не задним числом превращать итог борьбы в объяснение ее исхода. Эта установка удерживает книгу между конфессиональной апологетикой и сенсационной «тайной историей Ватикана», к которой мог бы склонять русский подзаголовок.

Первая глава, «Еретики и святые», переносит проблему антипап в период, когда употребление самого термина еще анахронично. Приньяно начинает с становления моноепископата и с того, как римская община постепенно приобретала более отчетливую структуру руководства. Проблема единой власти епископа возникает у него в связи не только с административной целесообразностью, но и с необходимостью хранить границы веры в мире быстро растущего, богословски неоднородного христианства. Здесь появляются Маркион, Монтан, адопционисты, модалисты, вопрос об апостольской традиции и ранние свидетельства особого авторитета римской церкви. В этой среде конфликт Ипполита и Каликста предстает не просто борьбой двух честолюбивых клириков. За ними стоят разные модели церковной дисциплины. Ипполит олицетворяет ригористическую идею чистой общины, Каликст — более широкую пастырскую концепцию, способную возвращать падших и принимать тех, кто не соответствует идеалу безупречности. Приньяно очень удачно определяет эту линию Каликста как представление о «церкви как сообществе не только святых, но и грешников».

Богословское значение этого эпизода гораздо глубже вопроса о том, следует ли считать Ипполита первым антипапой. В нем проступает одна из постоянных тем всей книги: юридическая проблема законного главы церкви почти никогда не существует отдельно от экклезиологии. Если церковь прежде всего общество святых, компромисс с тяжко согрешившими может выглядеть изменой ее природе; если она также больница для кающихся грешников, чрезмерный ригоризм сам способен породить раскол. Та же коллизия повторяется в истории Новациана после гонений Деция. Спор о lapsi — христианах, отрекшихся или пошедших на компромисс под угрозой преследований, — делает вопрос церковного единства мучительно практическим. Корнелий и Новациан имеют сторонников, церковные связи и собственную аргументацию; источники, которыми располагает историк, в значительной степени происходят от победившей стороны. Приньяно не снимает различий между позициями, но показывает, насколько трудно превратить позднейший список «папа — антипапа» в точное описание того, что видели современники. Парадоксальным завершением истории становится память о самих раскольниках: Ипполит оказывается почитаемым мучеником и святым, а археологическое свидетельство называет Новациана «блаженным мучеником».

Вторая глава, «Трон Петра и трон Кесаря», вводит силу, без которой дальнейшая история практически непонятна, — государство. После Константина спор о римском епископе становится одновременно спором внутри церкви и вопросом имперской политики. Приньяно особенно хорошо показывает, что вмешательство светской власти нельзя объяснить одним стремлением императоров «подчинить церковь». Император воспринимал себя гарантом общественного и религиозного порядка, а сами конфликтующие церковные партии неоднократно обращались к нему как к арбитру. История Либерия и Феликса при Констанции II демонстрирует всю неоднозначность такого положения. Либерий был удален, Феликс поставлен на его место, затем Либерий вернулся, и императору показалось возможным допустить их совместное управление. Согласно переданному Феодоритом рассказу, римляне ответили предельно экклезиологически: «Один Бог, один Христос, один епископ». За политическим конфликтом уже стоит представление, что видимое единство поместной церкви требует одного признанного предстоятеля; двоевластие становится не просто административно неудобным, но богословски аномальным.

Эта же глава прослеживает целую цепь конфликтов — Дамасия и Урсина, Евлалия и Бонифация, Симмаха и Лаврентия, Бонифация II и Диоскора, а затем более сложные случаи Вигилия, Сильверия, Мартина I и Евгения I. Они позволяют увидеть, как критерии каноничности постепенно складываются из прецедентов. Имеет ли преимущество тот, кто избран первым? Тот, кого поддержало большинство? Тот, кто был избран в надлежащем месте? Должен ли выбор подтверждаться светской властью? Что происходит, если действующий папа назначает преемника? С какого момента начинается понтификат — с избрания, рукоположения, интронизации, императорского утверждения? В некоторых случаях даже официальный «Папский ежегодник», как показывает Приньяно, не дает бесспорного ответа. Особенно выразителен случай Диоскора: большинство духовенства поддерживает его против Бонифация II, однако смерть всего через несколько недель устраняет практическую проблему, оставляя историкам вопрос, кто из двух действительно обладал лучшим правом. История здесь не движется от хаоса к порядку прямой линией; каждый новый нормативный шаг порождается очередным исключением.

Симмах и Лаврентий помогают автору раскрыть еще один фундаментальный принцип папской власти. В ходе кризиса формируется положение Prima sedes a nemine iudicatur — римский престол не подлежит человеческому суду. Но именно контекст показывает напряжение, заключенное в подобном принципе: если никто не вправе судить папу, сначала необходимо установить, кто именно является папой. Светская власть вновь оказывается рядом, а Теодорих — арианин, стоящий вне никейской ортодоксии Рима, — фактически разрешает спор между двумя католическими претендентами. Из конфликта Симмаха выходит также неожиданный пространственный результат: вытесненный из Латерана, он укрепляет присутствие римского епископа в Ватикане. Затем истории Пасхалия, Теодора и Сергия, союз папства с франками, возникновение Папской области и использование «Константинова дара» показывают постепенное переплетение сакрального авторитета с землей, финансами, армиями и дипломатией. Здесь название главы раскрывается полностью: престол Петра уже невозможно исследовать, игнорируя трон Кесаря.

Особенно мрачен рассказ о мирянине Константине II, который был провозглашен папой в 767 году, срочно проведен через необходимые степени духовного сана и более года фактически осуществлял понтификальные функции, пока политическая ситуация не переменилась. Его падение сопровождается ослеплением, унижением, уничтожением актов понтификата и попыткой стереть память о нем. Для Приньяно это один из ранних законченных примеров damnatio memoriae. Именно здесь тема памяти превращается в самостоятельную историографическую проблему. Избирательные кризисы производят не только победителей и побежденных, но и архив. Победившая сторона решает, чьи документы сохранить, чьи рукоположения признать, чье имя включить в преемство. Приводимая автором формула исследователя Геральда Шведлера — «история пап — это история пап-победителей» — удачно выражает один из центральных нервов всей книги. При этом Приньяно не утверждает, будто вся официальная история папства сфальсифицирована; он показывает более тонкий процесс институциональной памяти, неизбежно упорядочивающей конфликтное прошлое.

Третья глава, «До 1000 года», открывается коронацией Карла Великого в 800 году. Приньяно рассматривает ее не как изолированный торжественный эпизод, а как важнейший этап изменения отношений между папством и западной империей. Сам порядок ритуала — папское возложение короны прежде народного провозглашения — приобретает политико-богословский смысл: создается впечатление, что императорское достоинство передается папой. Однако франкские правители не собирались становиться пассивными получателями сакральной легитимации. Constitutio Romana 824 года, императорский надзор над выборами, необходимость подтверждения и присяги показывают противоположную тенденцию. Приньяно постоянно удерживает именно эту взаимность: папство нуждается в сильном защитнике, а сильный защитник неизбежно обнаруживает интерес к тому, кто занимает кафедру Петра. Двойные выборы, спорные рукоположения и вмешательство посланников двора оказываются не случайностями на периферии большой политики, а одним из ее центров.

История Анастасия Библиотекаря придает повествованию почти романную выразительность, однако одновременно служит очень серьезной цели. Человек, отлученный от церкви, лишенный сана и на короткое время занявший место Бенедикта III при поддержке имперской партии, впоследствии вновь становится одним из наиболее ценных сотрудников папского двора — переводчиком, дипломатом, знатоком греческого мира и хранителем документов. Его судьба разрушает слишком простую схему, согласно которой «антипапа» непременно должен быть бесповоротно выброшен из церковной жизни. Приньяно связывает с этим эпизодом и развитие легенды о папессе Иоанне, аккуратно отделяя позднейшее литературное предание от событий IX века. За этим следует гораздо более тяжелый «железный век»: Трупный синод над телом Формоза, взаимная отмена рукоположений, быстрая смена понтификов, насильственные низложения и убийства. В центре кризиса оказываются не столько доктринальные разногласия, сколько римские аристократические кланы и борьба за контроль над церковными должностями.

Именно в третьей главе особенно ясно видно достоинство выбранного Приньяно масштаба. Отдельно взятый рассказ о Трупном синоде легко превращается в коллекцию средневековых ужасов. Помещенный в историю антипапства, он показывает, что вопрос законности имеет сакраментальные последствия. Если Формоз был незаконным папой или незаконно занимал кафедру, что делать с совершенными им рукоположениями? Если эти рукоположения отменяются, что происходит с рукоположениями тех, кто получил сан от его ставленников? Политическое решение начинает угрожать цепной реакцией в структуре церковного служения. Поэтому борьба за папскую память была одновременно борьбой за устойчивость института. К концу тысячелетия вмешательство Оттонов дает временный выход из власти местных родов, но не решает основного противоречия: внешний покровитель способен восстановить порядок и в тот же момент поставить свободу церкви в зависимость от императорской воли.

Четвертая глава, «Время реформ», выводит повествование к XI веку, когда накопившиеся кризисы начинают преобразовывать сам институт папства. За колоритной историей Бенедикта IX — понтифика, трижды оказывавшегося у власти, — стоит глубокий вопрос о степени разложения системы, в которой престол мог быть предметом семейной политики, купли, передачи и насильственного возвращения. Императорское вмешательство в Сутри на первый взгляд спасает церковь от скандала, но одновременно демонстрирует зависимость, против которой реформаторы вскоре восстанут. С понтификатом Льва IX и его окружением Приньяно связывает новый тип папской активности: проблема реформы перестает быть только римской и приобретает общецерковное измерение. Симония, браки и сожительство духовенства, дисциплина епископата, способ назначения и свобода церковной власти соединяются в одну программу. В этом контексте декрет 1059 года об избрании папы становится поворотным: ограничение корпуса выборщиков кардиналами должно уменьшить влияние толпы, знати и императора, но одновременно делает саму коллегию кардиналов новым центром потенциального разделения.

Парадокс реформы — один из лучших выводов книги. Чем четче устанавливаются правила, тем яснее можно оспаривать их нарушение. Реформированная система не уничтожает антипапство; в XII веке она на некоторое время делает расколы даже более структурированными. Особенно важна борьба Григория VII с Генрихом IV и появление Климента III. Здесь спор о реформе перерастает в спор о природе верховной власти в церкви и о границах власти императора. Приньяно не сводит сторонников Климента к противникам всякой реформы. Напротив, он привлекает современную историографию, показывающую, что многие из них разделяли требование нравственного обновления духовенства, но отвергали радикальный папский проект Григория. В финале главы автор формулирует перелом очень выразительно: Dictatus papae сместил центр дискуссии от согласованного исправления нравов к «фигуре и исключительным правам верховного понтифика», после чего «Для “умеренных” больше не было места».

Пятая глава непосредственно отвечает на вопрос, вынесенный в ее название: почему XII век стал веком антипап, а XIII — нет. Ответ не заключается в том, что XII столетие было просто более развращенным или политически хаотичным. Напротив, именно становление коллегии кардиналов и более определенной процедуры выборов сделало возможным длительное существование двух институционально оформленных линий, каждая из которых могла претендовать на соблюдение канона. Приньяно начинает с сравнительно кратких расколов вокруг Теодориха, Альберта и Сильвестра IV, затем переходит к Морису Бурдену, Григорию VIII, чье последующее публичное унижение особенно важно для авторской темы damnatio memoriae. Победитель не просто устраняет соперника: он создает образ узурпатора для будущего. Но за унизительной сценой автор настойчиво восстанавливает обстоятельства, из-за которых образованный церковный деятель вообще мог получить поддержку и в течение нескольких лет восприниматься частью современников как настоящий понтифик.

Еще показательнее раскол Иннокентия II и Анаклета II. Число и качество сторонников, римская поддержка, происхождение, процедура выборов и международное признание не складываются здесь в одно очевидное правило. Огромную роль приобретает Бернард Клервоский, чья репутация и дипломатическая энергия помогают превратить поддержку Иннокентия в общеевропейский консенсус. Позднее Александр III сталкивается уже с целой последовательностью соперников, поддержанных Фридрихом Барбароссой. Долгий конфликт приводит к важнейшему институциональному ответу — правилу квалифицированного большинства в две трети голосов кардиналов, принятому III Латеранским собором 1179 года. Так кризис снова производит право. В XIII веке система оказывается устойчивее, а папство — политически и институционально сильнее. Сам Приньяно резюмирует: оно стало «слишком сильным институтом», чтобы его можно было эффективно подорвать внешним или внутренним соперником; феномен возвращается, когда этот авторитет ослабевает после Бонифация VIII.

Шестая глава, «Между Римом и Авиньоном», на первый взгляд отступает от темы антипап: XIII век почти не дает таких фигур. Но для логики исследования это принципиально важная передышка. Если антипапы исчезли, нужно объяснить, какие институты сделали их появление менее вероятным. Приньяно показывает оборотную сторону усиления кардинальской коллегии — затяжные вакансии. Неспособность выборщиков договориться могла оставить церковь без главы на месяцы и годы. Из этого кризиса рождается конклав. Яркая сцена в Витербо, где кардиналов держат взаперти, а над залом собраний разбирают крышу, у автора не просто исторический курьез: давление городского общества заставляет создать процедуру, способную принуждать выборщиков к результату. Так история папских выборов постепенно превращается из совокупности обычаев, политических сделок и церемоний в формализованный правовой процесс.

Однако XIII век не создал необратимой стабильности. Авиньонский период меняет географию и политическое восприятие папства, а итальянская ситуация вновь становится источником напряжения. Приньяно рассматривает Николая V, связанного с императорской борьбой против Иоанна XXII, а затем более широкий кризис римского присутствия и авторитета. Возвращение папства из Авиньона решает одну проблему, но подготавливает другую. После смерти Григория XI кардиналы оказываются в Риме перед сильным требованием избрать римлянина или хотя бы итальянца. Выбор Бартоломео Приньяно, ставшего Урбаном VI, неоднократно подтверждается коллегией, и интронизация проходит торжественно; однако очень быстро обнаруживается конфликт между новым папой и теми, кто его избрал. Финальная фраза главы великолепно подготавливает последующую катастрофу: кардиналы понимают, что «Урбан VI был не тем человеком, которого, как им казалось, они избрали». Личность избранного вновь становится фактором, которого никакая процедура не способна полностью предусмотреть.

Седьмая глава, «Буря», составляет драматический центр всей книги и посвящена Великой западной схизме. Ее принципиальное отличие от многих прежних расколов Приньяно формулирует сразу: впервые двух соперничающих понтификов избирает одна и та же коллегия кардиналов. Кардиналы, избравшие Урбана VI, спустя несколько месяцев объявляют апрельский выбор недействительным как совершенный под страхом перед римской толпой и избирают Роберта Женевского — Климента VII. С этого момента обычная ретроспективная формула «папа и антипапа» особенно плохо передает переживание современников. По обе стороны находятся кардиналы, епископы, монашеские ордены, университетские юристы, государства и святые; Европа разделяется на послушания, и принадлежность к одному из них далеко не всегда определяется богословием. Династические союзы, войны и национальные интересы оказываются вплетены в вопрос о том, кому христианин должен повиноваться как законному преемнику Петра.

Приньяно осторожно разбирает аргумент о metus causa, то есть о недействительности избрания Урбана вследствие страха. Здесь особенно хорошо проявляется его работа с историографией. Он не предлагает сенсационного окончательного решения, а показывает, как менялись методы исследования: от юридического сравнения аргументов обеих сторон до реконструкции социальной атмосферы, ожиданий римлян, антифранцузских настроений, обычаев вакантного престола и положения самой коллегии. Он специально предостерегает от претензии историка на «абсолютную правду» и отмечает, что значительная часть современной аргументации затрудняет обоснование полной недействительности первого избрания. Но историческая сложность не уничтожается юридическим заключением. Даже если установить лучшее формальное право одной стороны, остается объяснить, почему другая сторона десятилетиями сохраняла церковную структуру, лояльность образованных и благочестивых людей и политическое признание целых королевств.

После смерти первоначальных претендентов раскол становится еще более опасным, потому что обе системы воспроизводят себя. Умерший папа заменяется новым папой, умерший соперник — новым соперником; временный кризис превращается в альтернативные линии апостольного управления. Именно здесь церковь вынуждена вырабатывать способы выхода, не предусмотренные для ситуации, когда каждый понтифик считает свое отречение предательством законного служения. Обсуждаются добровольное отречение, арбитраж и соборный путь. Пизанский собор 1409 года, задуманный как средство восстановления единства, производит противоположный эффект: избрание третьего понтифика не устраняет двух существующих послушаний и создает беспрецедентную трехстороннюю ситуацию. Александр V, а затем Иоанн XXIII становятся частью проблемы, которую собор должен был разрешить. Для богословской истории это чрезвычайно важный момент: необходимость видимого единства заставляет латинскую церковь заново поставить вопрос о соотношении папы, коллегии кардиналов и вселенского собора.

Констанцский собор у Приньяно поэтому оказывается не приложением к истории антипап, а кульминацией многовекового развития. Император Сигизмунд, кардиналы, богословы и представители различных «наций» ищут механизм, который позволит действовать даже тогда, когда действительность полномочий верховных руководителей оспаривается. Иоанн XXIII пытается покинуть собор; Григорий XII в итоге дает возможность оформить добровольное отречение таким образом, чтобы сохранить принцип законности; Бенедикт XIII продолжает сопротивляться. Соборная теория получает здесь не отвлеченное, а экзистенциально-практическое значение: если единство церкви нельзя восстановить исключительно волей одного из претендентов, церковь вынуждена определить, обладает ли более широкий собор полномочием действовать ради ее единства. Приньяно не превращает рассказ в трактат о концилиаризме, но события достаточно ясно показывают, почему подобное учение стало привлекательным. После устранения или изоляции конкурирующих линий конклав 11 ноября 1417 года избирает Оддоне Колонна, Мартина V. Автор точно фиксирует финал: Великая западная схизма продолжалась 39 лет, 7 месяцев и 3 дня.

Восьмая глава, «Выход из тени», задает необычный вопрос: что происходит с человеком, который перестал быть папой? Тем самым Приньяно не заканчивает историю в момент юридического решения. Бывшие претенденты остаются людьми с биографиями, сторонниками, достоинствами, собственностью и памятью. Судьбы Григория XII, Бальдассаре Коссы и Педро де Луны демонстрируют разные варианты послесловия к расколу. Один добровольно уступает; другой, бывший Иоанн XXIII, после драматических событий примиряется с новым порядком и получает положение в церковной иерархии; третий, Бенедикт XIII, до конца отказывается признать поражение. Здесь особенно наглядно видно, насколько условна ретроспективная простота каталогов. Человек, обозначенный последующей традицией как антипапа, в собственном историческом настоящем мог искренне считать уступку не смирением, а отказом от порученного Богом служения.

Последним крупным антипапой становится Феликс V, Амадей Савойский, избранный Базельским собором в ходе нового противостояния соборной и папской моделей церковной власти. Это весьма уместный финал повествования: история, начинавшаяся с еще не сформировавшегося моноепископата III века, заканчивается спором уже зрелых средневековых институтов о том, где именно находится высшая юрисдикция церкви. Феликс в итоге отказывается от притязаний и получает почетное урегулирование, а сам феномен антипапства после XV века теряет прежнюю историческую силу. Еще важнее изменение памяти. То, что прежде требовало стирания имени проигравшего, постепенно можно описывать без страха за устойчивость института. Авторы раннего Нового времени включают антипап в папские истории, а в 1754 году архиепископ Сорренто Лодовико Аньелло Анастазио пишет отдельную Istoria degli Antipapi. Как замечает Приньяно, эти фигуры уже перестали быть невидимками и окончательно «вышли из тени».

Научный аппарат издания заслуживает отдельной высокой оценки. Основной текст рассчитан на широкого образованного читателя и не перегружен историографическими дискуссиями, однако за повествованием стоит обширный раздел примечаний. Приньяно постоянно сопоставляет хроники, папские каталоги, канонические документы и современную литературу, а там, где источники зависимы от победителя или поздней традиции, обычно предупреждает об этом. Особенно ценна готовность оставлять вопрос открытым. В книге неоднократно встречаются ситуации, где автор буквально отказывается превращать вероятность в факт: неизвестны точные обстоятельства избрания, спорна каноничность, свидетельство позднее или партийно окрашено, официальная хронология сама содержит несоответствия. Для научно-популярной книги такая дисциплина весьма существенна. Издательская характеристика непосредственно определяет русское издание как «научно-популярное», и именно этому жанру соответствует сочетание живого рассказа с серьезным справочно-источниковедческим основанием.

Сильнейшая сторона Приньяно — способность показать институциональную историю через кризисы. Правила папского избрания в книге не падают с неба в готовом виде. Каждый элемент возникает как ответ на конкретную травму: ограничивается участие мирян, уточняется состав выборщиков, возрастает роль кардиналов, формулируется принцип большинства, позднее — большинства в две трети, появляется конклав, разрабатываются процедуры на случай спорного избрания и отречения. Благодаря этому история канонического права становится понятной даже читателю, который никогда специально его не изучал. Более того, институциональная устойчивость предстает не противоположностью кризису, а его плодом. Папство выживает не потому, что на протяжении полутора тысячелетий никогда не испытывало катастрофических сбоев, а потому, что снова и снова превращало последствия сбоев в правила, память и процедуру. Именно этим книга выходит далеко за рамки коллекции необычных биографий.

Другая серьезная заслуга — отказ сводить церковную историю либо к богословию, либо к циничной политике. В конфликте Ипполита и Каликста действительно действует экклезиология; в споре о lapsi — богословие покаяния и святости церкви; в IV–VI веках — христологические разногласия; в XI веке — программа церковной реформы; во время Великой схизмы — вопросы видимого единства и власти; в Базеле — проблема соборности. Но все эти богословские убеждения существуют в мире императоров, римской знати, вооруженных отрядов, семейных союзов, денежных интересов и территорий. Приньяно не предполагает, что наличие политического интереса автоматически делает религиозное убеждение неискренним. Это особенно важно для истории Средневековья, где современное разделение «религиозного» и «политического» способно искажать саму постановку вопроса. Люди могли бороться за власть и одновременно считать, что защищают установленный Богом порядок.

Ценность книги для богословского читателя состоит еще и в том, что она заставляет различать богословское утверждение о природе церкви и исторический механизм ее институциональной жизни. Учение о преемстве само по себе не отвечает на вопрос, как поступить, когда два епископа претендуют на одну кафедру и каждый имеет рукоположение и сторонников. Утверждение о единстве церкви не сообщает автоматически, какая из двух конкурирующих процедур была действительной. Представление о первенстве Петра не решает, должен ли император подтверждать избрание, вправе ли народ отвергнуть кандидата, может ли папа назначить преемника или как поступить, если его отречение совершено под давлением. История антипап показывает, что между догматическим принципом и его институциональным воплощением всегда существует пространство канонического порядка, практического рассуждения и человеческой ответственности. Именно поэтому эта книга полезна далеко за пределами католической аудитории.

Для пасторов и церковных руководителей книга особенно полезна как история кризисов легитимности. Она не дает готовых рецептов церковного управления, но настойчиво показывает, насколько разрушительным становится соединение неясной процедуры с личным соперничеством и партийностью; насколько трудно исправлять решения, когда каждая сторона связывает собственную победу с верностью Богу; и насколько важны заранее признанные правила передачи власти. Для студентов богословия это превосходное дополнение к курсам истории древней и средневековой церкви, экклезиологии и исторического канонического права. Протестантскому читателю книга помогает не сводить историю папства к карикатуре на постоянно централизованную монархию: значительная часть привычных структур сложилась постепенно и часто именно потому, что прежняя система оказалась неспособной предотвратить раскол. Православному читателю она дает богатый материал для понимания исторического формирования латинской модели первенства, хотя собственно восточная экклезиологическая перспектива в книге представлена ограниченно. Католическому читателю труд предлагает критическую, но не враждебную историю собственного институционального наследия.

Историкам Приньяно будет ценен прежде всего как проводник и синтетик, а не как замена специальным монографиям по каждому отдельному расколу. Масштаб исследования огромен — от III до XV века, — и именно это определяет основное ограничение книги. Полторы тысячи лет нельзя одинаково подробно разместить в нескольких сотнях страниц. Некоторые эпизоды освещены через несколько характерных источников и наиболее влиятельные современные исследования, тогда как специалисту понадобится существенно более широкий корпус. Живость повествования иногда усиливает впечатление определенности там, где доказательная база остается фрагментарной. Автор обычно сам оговаривает эту проблему, однако яркая реконструкция способна запоминаться сильнее, чем сделанная рядом оговорка. Особенно осторожно следует обращаться с ранними веками, где и понятия «папа», «антипапа», и точный характер римского моноепископата нельзя без остатка переносить из позднейшего периода.

Некоторые объяснительные модели также требуют критического чтения. Связь формирования моноепископата с необходимостью противодействовать ересям убедительна как одна из причин, но едва ли исчерпывает сложный процесс становления епископского служения. Рассказ о раннем первенстве Рима временами движется быстрее, чем позволила бы полноценная дискуссия о природе этого первенства, различии чести, апелляционного авторитета и универсальной юрисдикции. Подобным образом удобная современная аналогия между «ригористами» и «веротерпимыми», даже снабженная авторской оговоркой об утрировании, помогает читателю почувствовать конфликт, но способна внести в III век современные культурно-политические категории. Это не разрушает основную аргументацию, однако показывает цену научно-популярной доступности: иногда точность терминологического различения уступает месту сильному объяснительному образу.

С богословской точки зрения книга скорее ставит вопросы, чем доводит их до систематического ответа. Что именно означает неразрушимость церкви, если на протяжении десятилетий значительная часть западного христианства не знает, кто является ее видимым главой? Как соотносятся действительность таинств и каноническая законность служителя в период конкурирующих послушаний? Что происходит с утверждением об универсальной юрисдикции, когда идентичность обладателя этой юрисдикции не может быть бесспорно определена обычными средствами? Может ли собор в чрезвычайной ситуации обладать властью над претендентами на папство, и является ли Констанц исключением, конституционным принципом или историческим компромиссом? Приньяно показывает обстоятельства, заставившие эти вопросы возникнуть, но не предлагает развернутого католического, православного или протестантского богословского решения. Для исторической монографии это оправданно; для богословского читателя это означает необходимость продолжить работу с конфессиональными источниками по экклезиологии.

Можно также пожелать книге более развернутого итогового синтеза. Восьмая глава очень удачно завершает историю исчезновением антипап как опасной для института категории и их «выходом из тени» в историографии, но многочисленные линии предыдущих глав — развитие избирательного права, постепенное изменение понятия каноничности, роль империи, становление коллегии кардиналов, трансформация damnatio memoriae, богословие единства и опыт концилиаризма — заслуживали бы отдельного заключительного сведения воедино. Читатель способен восстановить эту дугу самостоятельно, и композиция книги ее достаточно отчетливо показывает, однако несколько десятков итоговых страниц превратили бы сильную историческую панораму в еще более убедительную концептуальную историю института. Это особенно пригодилось бы потому, что название обещает прежде всего антипап, тогда как подлинным героем исследования постепенно становится само папство, учившееся определять границы собственной законности.

Эта критика не отменяет высокой оценки труда. Главное достижение Приньяно состоит в том, что антипапа перестает быть для читателя заранее понятным «ложным папой». Он становится историческим индикатором: появление такого претендента показывает место, где существующие правила, политическое равновесие или церковное согласие перестали работать. Иногда причиной является богословский спор, иногда давление императора, иногда борьба римских семейств, иногда недостаток избирательной процедуры, иногда — сама личность понтифика. Но почти каждый кризис заставляет церковь уточнить, что она понимает под законным избранием, преемством, единством и властью. Именно поэтому книга одновременно рассказывает о слабости церковных институтов и об их необычайной исторической способности к восстановлению. Она лишает прошлое морализаторской простоты, не лишая его нравственного измерения, и показывает, что человеческие амбиции, искренняя вера, богословские убеждения и политический расчет способны действовать одновременно в одних и тех же людях и событиях.

Для библиотеки «Эсхатос» это особенно содержательная работа на пересечении истории христианства, католицизма и экклезиологии. Ее можно читать как необычную историю средневековой церкви, как исследование развития папских выборов, как введение в проблему церковной легитимности и как предупреждение против историографии, автоматически принимающей язык победителя за нейтральное описание прошлого. Приньяно не требует полюбить антипап и не предлагает заменить официальный список пап альтернативным каталогом. Он требует более трудного: на время забыть результат, войти в ситуацию, когда результат еще неизвестен, и увидеть, почему разумные, образованные и нередко благочестивые христиане могли оказаться по разные стороны одного раскола. Благодаря этому «Антипапы» оказываются книгой не только о проигравших претендентах на престол, но и о том, каким образом церковные институты обретают память, право и устойчивость. В этом и заключается ее наиболее серьезное историческое и богословское значение.