Поиск
Настройки
Тема

Ранчин - Нестор Летописец

Ранчин - Нестор Летописец
Это обзор книги «Ранчин - Нестор Летописец» Перейти к книге

«Писать биографию древнерусского книжника Нестора — занятие не просто трудное, а крайне сомнительное и даже едва ли не абсурдное», — этой неожиданной фразой Андрей Ранчин открывает свою книгу, сразу предупреждая читателя о главном её парадоксе. Нестор — едва ли не самое известное имя древнерусской словесности: его называют «отцом русской истории», ему посвящены памятники, исторические общества носили его имя. Но всё, что мы знаем о нём достоверного, сводится к нескольким фразам, которые он сам оставил о себе в двух написанных им житиях. А то, с чем его имя прочнее всего связано в общественном сознании, — авторство «Повести временных лет» — как раз не факт, а научная гипотеза, которую одни исследователи принимают, другие уточняют, третьи решительно отвергают. Ранчин, филолог, автор многочисленных работ по древнерусской литературе и, в той же серии, книги о Борисе и Глебе, ставит перед собой задачу, которую сам называет почти невыполнимой: написать биографию человека, чья личность растворена в его текстах и в коллективном труде средневекового книжного сообщества. Главный методологический вызов книги состоит в том, чтобы не превратить Нестора ни в условный символ «первого историка», ни в объект сухого текстологического анализа, а попытаться увидеть за житиями и летописью реального монаха, жившего в Киеве на рубеже XI–XII веков.

Метод автора определяется его профессией. Ранчин — филолог, и его биография Нестора строится прежде всего как биография текстов: через внимательное чтение житий, сопоставление их с византийскими образцами и другими древнерусскими памятниками, анализ стиля, композиции, излюбленных образов. Он прямо говорит, что книга о Несторе неизбежно должна быть «не столько рассказом о конкретном человеке, сколько портретом времени», и сравнивает свою задачу с работой портретиста: житие говорит не только о святом, но и об агиографе, подобно тому как портрет говорит не только об изображённом, но и о художнике. Автор честно предупреждает, что примет «выгодную» для себя гипотезу об авторстве Нестора, но выносит научные споры в отдельную главу, которую прямо называет необязательной для чтения. В конце предисловия он формулирует собственную позицию: «На мой взгляд, бесспорных оснований отрицать авторство Нестора и его право именоваться Летописцем нет». Эта интеллектуальная честность — открытое признание гипотетичности главных утверждений книги — сразу вызывает доверие.

Первая глава, «Явление героя», собирает всё, что можно узнать о Несторе из его собственных свидетельств. Самое раннее событие его жизни, о котором он упоминает, — приход в Киево-Печерский монастырь при игумене Стефане, преемнике преподобного Феодосия, где он был принят, а затем удостоен пострига и возведён в диаконы. Ранчин тщательно разбирает противоречие между этим свидетельством и статьёй «Повести временных лет» под 1051 годом, где летописец говорит о себе как о человеке, принятом в монастырь ещё самим Феодосием; ещё Н. И. Костомаров видел в этом аргумент против авторства Нестора. Автор рассказывает и о позднейших свидетельствах — послании печерского монаха Поликарпа архимандриту Акиндину 1230-х годов, где Нестор назван летописцем, и Лаврентьевском списке 1377 года, где вместо имени Нестора стоит приписка игумена Сильвестра. Не менее интересна история позднейших легенд о Несторе. Образованные люди XVIII века были уверены, что знают и год, и место его рождения: в словаре русских писателей Н. И. Новикова сказано, что Нестор родился на Белоозере в 1055 году. Ранчин показывает, что эта версия, восходящая к В. Н. Татищеву, родилась из описки древнерусского книжника: в Радзивиловской летописи о брате Рюрика Синеусе сказано, что он «сиде у нас, на Белеозере», и это «у нас» было принято за указание на родину летописца. Такие разоблачения, сделанные с лёгкой иронией, — одна из привлекательных черт книги. Любопытны страницы о внешнем облике Нестора: в 1985 году эксперт-криминалист С. А. Никитин воссоздал по черепу из мощей его скульптурный портрет, показавший суровое и мудрое лицо старца, умершего в преклонном возрасте и бывшего, по нашим меркам, весьма невысокого роста. Значительное место в главе занимает картина средневекового мировосприятия: древнерусское деление человеческой жизни на семь возрастов, заимствованное из византийской книжности и отражённое в Изборнике Святослава 1073 года, библейская хронология от сотворения мира, политическая система «триумвирата» Ярославичей.

Особый интерес в первой главе представляет и рассказ о том, как летописец понимал место Руси среди народов мира. Ранчин показывает, что в начальную часть летописи включена обширная выписка из переводной хроники Георгия Амартола о законах и обычаях разных народов: одни живут по письменному закону, другие — по обычаям отцов, и среди последних есть народы, не творящие зла и имеющие «великий страх Божий», а есть погрязшие в нечестии. Этот фрагмент служит летописцу для сравнения нравов восточнославянских племён, а в конечном счёте — для того, чтобы показать, что все они до крещения были язычниками, и подлинный перелом в их истории наступил лишь с принятием христианства.

Вторая глава посвящена Киево-Печерскому монастырю, где прошла вся сознательная жизнь Нестора. Её заглавие — слова «Повести временных лет» о том, что Печерская обитель была создана «слезами, пощеньемь, молитвою, бдѣньемь», в отличие от монастырей, построенных на княжеские деньги. Ранчин рассказывает об основании обители Антонием, о Феодосии, введшем в ней Студийский устав, о строительстве Успенского собора, о тех непростых отношениях, которые связывали монастырь с киевскими князьями. Он обращается и к Киево-Печерскому патерику, сложившемуся позднее, чтобы показать, что жизнь обители отнюдь не была идиллической: монахи не хотели хоронить Афанасия Затворника, потому что некому было заплатить за погребение, обедневший Еразм оказался в пренебрежении у братии, иконописец Алимпий брал плату за свои иконы. Автор подробно рассказывает о судьбе игумена Стефана, наставника Нестора, изгнанного из обители, по мнению историков, из-за его близости к князю Всеволоду и основавшего затем собственный монастырь на Клове, а позднее ставшего епископом Владимира-Волынского. Ранчин рассуждает и о причинах, по которым люди становились монахами: Антоний Великий оставил мир, услышав на богослужении слова Христа «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим», а Феодосий, по свидетельству Нестора, с детства возлюбил Бога благодаря книгам и церковным службам. Любопытна деталь, которую приводит автор: сам основатель обители Антоний, по-видимому, был «некнижным», не знал грамоты и потому поручал постригать новоприходящих монаху Никону. Печерская обитель, таким образом, соединяла простецов-подвижников и образованных книжников, и Нестор принадлежал ко вторым. Среди ярких эпизодов главы — история Исаакия Затворника, который после бесовского искушения начал юродствовать, носил власяницу, помогал поварам и приходил на утреню раньше всех.

Третья глава посвящена «Чтению о Борисе и Глебе» — самому раннему из достоверно принадлежащих Нестору произведений. Её заглавие — слова самого Нестора: «От многых мала въписах, да почитающе славят Бога». Ранчин сопоставляет «Чтение» с другим, более известным житием братьев-мучеников — анонимным «Сказанием о Борисе и Глебе». Он честно признаёт, что «Сказание» в художественном отношении совершеннее, сохранилось в несравненно большем числе списков и отличается большей выразительностью психологизма, тогда как Нестору, вероятно, не хватало живых впечатлений и возможности вчувствоваться в переживания своих героев. Зато «Чтение» отличается богословской глубиной и широтой замысла: Нестор вписывает историю братьев в историю спасения от сотворения мира, уподобляет Святополка Сатане, восставшему против Бога из гордыни, и подчёркивает значение кротости и смирения убиенных князей. Особенно глубоко замечание А. А. Шайкина, которое приводит Ранчин: начиная «Чтение» с рассказа о сотворении мира и затем молясь о даровании ему разумения, чтобы поведать о святых страстотерпцах, Нестор уподобляет сам акт рассказа о святых творческому акту Господа, сотворившего небо и землю. Такое соотнесение Творца мира и творца жития, по мысли автора, свидетельствует о высоком понимании древнерусским книжником своего призвания: писать о святых значит участвовать в прославлении Бога, недаром Нестор говорит, что пишет, «да почитающе славят Бога». Ранчин тонко анализирует образную систему «Чтения»: Сатана, исполнившийся гордыни, произносит слова пророка Исаии «Да створю престол свой на звѣздахъ», а Борис и Глеб среди остальных сыновей Владимира светятся, «акы двѣ звѣздѣ свѣтлѣ посредѣ темныхъ». Метафора звезды, как показывает автор, неслучайна: посягательство Сатаны на власть, принадлежащую Богу, и умысел Святополка против братьев оказываются приравнены. Интересно и то, что первопричиной злодеяния Нестор, в отличие от автора «Сказания», называет не жажду единовластия, а ненависть дьявола к милосердным. Автор полемизирует с распространённым представлением о том, что почитание Бориса и Глеба имело прежде всего политический смысл и служило регулятором отношений между князьями: для современников, подчёркивает он, это было прежде всего религиозное явление.

Четвёртая глава посвящена Житию Феодосия Печерского — главному литературному труду Нестора. Ранчин подробно обсуждает время его создания и показывает, как Нестор опирался на византийские образцы — Житие Антония Великого, написанное Афанасием Александрийским, и жития Евфимия Великого и Саввы Освященного Кирилла Скифопольского, — заимствуя не только выражения, но и целые эпизоды. Однако, по мысли автора, канон не стеснял Нестора: он перерабатывал заимствованный материал и создавал оригинальное произведение. Ранчин напоминает, что «жанр жития часто называют словесной иконой», и показывает, как в этом каноническом жанре проступают живые черты героя: детство Феодосия, конфликт с матерью, жестоко противившейся его стремлению к монашеству и избивавшей сына, бегство в Киев, кротость и способность прощать даже согрешающих монахов, смелость в обличении князя Святослава, захватившего киевский престол. Автор особенно ценит наблюдение А. А. Шайкина, что живописание материнского гнева принадлежит самому Нестору. Он подчёркивает и то, что Нестор с особой чуткостью относился к значению имён, соотнося своего героя с тезоименным палестинским подвижником. Важен и эпизод 1091 года, когда при обретении мощей Феодосия печерский монах — вероятно, сам Нестор — раскапывал могилу святого: об этом рассказывается от первого лица в «Повести временных лет».

Пятая глава, «читать которую не обязательно», — самая научная и, пожалуй, самая ценная для специалистов. Ранчин начинает её с анекдота о школьниках и летописце, а затем излагает историю изучения «Повести временных лет» — от концепции А. А. Шахматова, предполагавшего многоступенчатое сложение летописи из Древнейшего свода, Начального свода 1090-х годов и нескольких редакций «Повести», до современных гипотез, уточняющих или опровергающих её. Автор рассматривает вопрос о роли Сильвестра, обращает внимание на заглавие летописи, перекликающееся с заглавием переводной хроники Георгия Амартола, на излюбленные летописцем тройные повторы — три брата-варяга, три мести Ольги, три сына Святослава. Он показывает, что однозначное решение «проблемы Нестора Летописца», по-видимому, невозможно, но предлагает собственные текстологические наблюдения, которые, как он надеется, будут интересны и учёным.

Шестая глава, «Исполнен долг, завещанный от Бога...», рассказывает о последних двух десятилетиях жизни Нестора как летописца — с оговоркой, что все утверждения в ней основаны на гипотезе, обоснованной в предыдущей главе. Ранчин прослеживает события 1090-х — начала 1110-х годов, отражённые в летописи: смерть любимого Нестором епископа Стефана в 1094 году, усобицу Олега Святославича и Владимира Мономаха за Чернигов, Любечский съезд, на котором старшие князья целовали крест, обязуясь каждому держать свою отчину, и последовавшее вскоре вероломное ослепление Василька Теребовльского, нападение половцев на Печерский монастырь в 1096 году, описанное в летописи от первого лица монахом обители, войны Святополка Изяславича. Ранчин приводит и свидетельства самих участников событий — например, рассказ Владимира Мономаха в «Поучении» о том, как он вышел из Чернигова «в Борисов день» с сотней людей, считая женщин и детей, и половцы «облизывались на нас точно волки», но «Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу». Автор замечает, что, если отрешиться от провиденциального объяснения, отряд спасло благородство Олега, не позволившего половцам тронуть беззащитных людей, — характерный пример того, как он сочетает уважение к религиозному мировосприятию источников с трезвым историческим анализом. Он показывает также, что панегирическая характеристика Мономаха, любившего монахов и кормившего их, «точно мать детей своих», — позднейшая вставка, тогда как сам Нестор старался быть объективным и не отдавать предпочтения никому из князей. Автор показывает, как Нестор мог воспринимать эти события как монах, видевший в бедствиях наказание за грехи, и как он строил свой труд вокруг ключевой антитезы, связующей всё повествование, — «контраста между временами языческими и христианскими». Здесь же Ранчин анализирует летописный рассказ о начале Руси, легенду о Кие, известия о первых князьях и показывает, что за кажущейся мозаичностью Начальной летописи стоит единство, скреплённое лейтмотивами и антитезами. Особенно ценны для понимания личности Нестора страницы о том, как летописец переживал беды собственной обители. Нападение половцев на Печерский монастырь в 1096 году описано в «Повести временных лет» от первого лица печерским монахом, и Ранчин допускает, что это свидетельство самого Нестора; он особо отмечает «эффект присутствия» книжника при описываемых событиях, делающий летопись не только историческим трудом, но и образцовой словесностью. Глава заканчивается рассказом о новых печерских подвижниках, в том числе о князе Святославе-Николе (Святоше), принявшем постриг и три года работавшем на братию в поварне.

В послесловии автор подводит итог: Нестор был одним из создателей древнерусской, а тем самым и русской словесности, автором одного из первых восточнославянских мученических житий, создателем первого монашеского жития и вероятным составителем «Повести временных лет». Ранчин напоминает, что в 1643 году Нестор вместе с другими печерскими преподобными был причислен к лику святых киевским митрополитом Петром Могилой, а в 1762 году признан общерусским святым. Он приводит знаменитую мысль Георгия Федотова о том, что Древняя Русь, в отличие от средневекового Запада, не приобщилась к плодам античной учёности, но получила в дар «одну книгу, величайшую из книг», — Библию, и не знала схоластики и университетов, зато знала «подвиг печерских иноков, слагавших летописи и патерики». И Федотов, и Ранчин с гордостью добавляют, что такой летописи не знал Запад.

Книга адресована прежде всего читателям, интересующимся древнерусской литературой и историей, студентам-филологам и историкам, преподавателям. Для студентов богословских учебных заведений и семинарий, изучающих историю Русской церкви, она станет надёжным введением в агиографию домонгольской Руси и в проблематику летописания. Пасторы и проповедники найдут в ней богатый материал о духовной жизни первых русских монахов, о понимании святости и мученичества в древнерусской традиции. Для евангельского читателя книга важна как свидетельство о том, как христианство, принятое Русью в конце X века, уже через столетие породило самобытную письменную культуру, укоренённую в Священном Писании и в греческой святоотеческой традиции. Наконец, книга будет полезна учителям истории и литературы, которым нужен честный и доступный рассказ о том, что мы действительно знаем о «Несторе-летописце» и чего не знаем.

Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это её интеллектуальная честность: автор не скрывает гипотетичности своих утверждений, разделяет установленные факты и предположения, подробно излагает аргументы оппонентов и прямо говорит, где начинается область догадок. Глава о текстологии «Повести временных лет» — образец ясного изложения сложнейшей научной проблемы для неспециалистов. Не менее ценны главы о житиях: Ранчин — тонкий филолог, и его анализ стиля, композиции и богословского содержания «Чтения о Борисе и Глебе» и Жития Феодосия позволяет увидеть в Несторе не только хрониста, но и выдающегося писателя. Книга богата контекстом: читатель узнаёт о политической истории Киевской Руси конца XI — начала XII века, о жизни Печерского монастыря, о византийских образцах древнерусской агиографии. Наконец, она написана живо и с юмором: автор не боится шутить, сравнивать споры текстологов с гоголевским Хлестаковым и цитировать Козьму Пруткова, что делает чтение лёгким, несмотря на сложность материала.

Вместе с тем у книги есть и свои ограничения. Первое связано с жанром. Как признаёт сам автор, о Несторе известно настолько мало, что книга неизбежно превращается в «портрет времени» и в анализ текстов, а не в биографию в привычном смысле. Читатель, ожидающий живого рассказа о жизни летописца, может разочароваться: сам Нестор появляется на страницах книги лишь эпизодически, а значительная часть текста посвящена житийным героям, князьям, другим монахам, научным спорам. Второе ограничение — композиционное. Отказ от строгого научного жанра и одновременно стремление сохранить научную добросовестность приводят к тому, что изложение местами становится тяжеловесным: длинные цитаты из исследований, многочисленные оговорки, повторное обращение к одним и тем же фрагментам источников — автор сам признаёт, что читателям придётся поучаствовать в «кружениях» по древнерусским текстам. Шутливые отступления, оживляющие текст, иногда кажутся неуместными рядом с серьёзным материалом.

Третий, наиболее существенный для евангельского читателя вопрос касается богословского измерения книги. Ранчин пишет как филолог и историк литературы, и его интерес к религиозной стороне жизни Нестора преимущественно литературоведческий: он анализирует, как житие следует канону, как используются библейские цитаты и византийские образцы, как построены образы святых. Это законный подход, но он оставляет в тени главное — веру самого Нестора, его понимание Бога, спасения, святости, истории. Между тем именно здесь Нестор особенно интересен для христианского читателя любой конфессии. Его «Чтение о Борисе и Глебе» вписывает историю двух юношей в великую историю спасения — от сотворения мира и грехопадения до воплощения Христа и проповеди Евангелия всем народам. Его летопись построена на убеждении, что история народа имеет смысл в свете Божьего промысла, что бедствия есть наказание за грех и призыв к покаянию, что крещение Руси есть переход из тьмы к свету. Это провиденциальное понимание истории, глубоко укоренённое в Священном Писании, могло бы стать центральной темой книги, но остаётся лишь одной из тем среди многих.

С евангельской точки зрения стоит сделать и ещё несколько замечаний. Нестор — монах, и его книги прославляют монашеский идеал: уход от мира, аскезу, послушание, «слёзы, пощенье, молитву, бдение». Ранчин излагает этот идеал с уважением и пониманием, но не задаётся вопросом о его соотношении с евангельским призывом к служению в мире. Евангельский читатель, высоко ценящий подвиг веры и самоотречения, вместе с тем заметит, что Житие Феодосия описывает и жестокий конфликт сына с матерью ради ухода в монастырь, и аскетические подвиги, граничащие с самоистязанием, и культ мощей, — и что всё это требует трезвого богословского осмысления в свете Писания, которое учит почитать отца и мать и не возлагать на себя бремени, не заповеданного Богом (Кол. 2:20–23). Вместе с тем в образе Феодосия, каким его рисует Нестор, есть черты, которые близки евангельскому сознанию: кротость, милосердие к согрешающим, забота о нищих, мужество в обличении неправедной власти. Ранчин показывает эти черты, но не подчёркивает их значения как живого свидетельства евангельской веры в древнерусской церкви.

При этом в книге есть страницы, которые позволяют евангельскому читателю увидеть в Несторе родственную душу. Ранчин приводит молитву, которой Нестор предваряет своё повествование о Борисе и Глебе: «Ты и ныне, Владыка сущий, взгляни на смирение мое, вразуми сердце мое, чтобы смог рассказать я, грешный, всем слушающим жития и мучения святых страстотерпцев». Это не просто этикетная формула самоуничижения, обычная для средневековых книжников, но выражение глубокого убеждения в том, что подлинное слово о Боге и Его святых возможно лишь как дар Божий, а не как плод человеческого искусства. Для христианина, призванного свидетельствовать о Христе, это напоминание о том, что всякое служение словом начинается с молитвы и смирения. Нестор писал не для собственной славы, а «да почитающе славят Бога», — и в этом его пример остаётся актуальным для всякого, кто проповедует, пишет или преподаёт.

Отдельно стоит сказать о почитании Бориса и Глеба. Ранчин справедливо возражает против сведения этого культа к политике, но не обсуждает богословской проблемы, которая всегда волновала исследователей: в каком смысле князья, убитые в междоусобной борьбе за власть, могут считаться мучениками, если они погибли не за исповедание Христа? Древнерусская традиция назвала их «страстотерпцами», видя их подвиг в непротивлении злу и кротости, в подражании Христу, Который «как овца, веден был на заклание» (Ис. 53:7). Эта тема — подражание Христу в страдании и отказ от насилия ради братолюбия — одна из самых глубоких в древнерусской духовности, и было бы интересно увидеть её более подробное раскрытие в книге о человеке, впервые описавшем этот подвиг.

Наконец, нельзя не отметить мысль Федотова, приводимую в послесловии, о том, что Древняя Русь получила в дар «одну книгу, величайшую из книг». Для евангельского читателя эта мысль особенно дорога: именно Библия, а не античная философия, стала основой древнерусской культуры, и именно в свете Писания Нестор осмыслял историю своего народа. Ранчин приводит эти слова скорее как культурологическое наблюдение, но для христианина они звучат как напоминание о том, что подлинной основой духовной жизни народа является Слово Божие. Жаль, что автор не развивает эту мысль и не показывает подробнее, как именно Писание формировало мировоззрение и язык Нестора — его библейские цитаты, аллюзии, типологические параллели, которых в его текстах множество.

В целом книга Андрея Ранчина — серьёзный, честный и увлекательный труд, который можно смело назвать лучшим современным популярным введением в жизнь и творчество Нестора Летописца. Она даёт читателю ясное представление о том, что мы знаем о Несторе и чего не знаем, знакомит с его житиями как с выдающимися произведениями литературы, вводит в проблематику летописания и рисует живой портрет Киевской Руси конца XI — начала XII века. Для евангельского читателя книга станет хорошим поводом задуматься об истоках христианской культуры восточных славян, о значении Писания для формирования исторического самосознания народа и о том, как первые русские книжники понимали Божий промысел в истории, — даже если богословское осмысление этих вопросов ему придётся совершить самостоятельно.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!