Белл - Любовь побеждает

Книга Роба Белла «Любовь побеждает: Книга о рае, аде и судьбе каждого человека» вышла в издательстве HarperOne в марте 2011 года под заглавием «Love Wins» и стала, без преувеличения, одним из самых громких событий в американском евангельском мире начала нового столетия. Русский перевод Любови Сумм был выпущен издательством «Эксмо» в 2014 году. Автор к тому времени был основателем и пастором многотысячной общины Mars Hill Bible Church в Мичигане, создателем популярного цикла коротких фильмов Nooma и автором книги «Velvet Elvis», а по всей совокупности своей деятельности считался одним из самых узнаваемых голосов так называемого «эмерджентного» течения, стремившегося пересказать евангельскую веру языком постмодернистского поколения. Буря поднялась ещё до выхода книги: рекламный ролик, в котором Белл задавал вопрос, действительно ли Ганди находится в аду, вызвал публикацию в блоге Джастина Тейлора с прямым предположением об универсализме автора, а Джон Пайпер откликнулся коротким и многократно процитированным прощанием «Farewell Rob Bell». В последующие месяцы появились книги-ответы, из которых наиболее известны «Erasing Hell» Фрэнсиса Чана и Престона Спринкла и «God Wins» Марка Галли, а журнал Time вынес на обложку вопрос о том, что будет, если ада нет. В конце того же года Белл оставил пасторское служение в основанной им общине. Таким образом, перед нами не просто популярная книга об эсхатологии, а документ эпохи, в котором отразился спор о границах евангельской ортодоксии, и читать её сегодня полезно именно с учётом этого контекста.

Богословский вызов, на который пытается ответить Белл, сформулирован им в предисловии с полемической резкостью: по его словам, многим людям внушили, будто немногие избранные окажутся на небесах, а всё остальное человечество будет вечно мучиться в аду, и это убеждение автор называет ложным и ядовитым, препятствующим распространению вести о любви и примирении. Вопрос о вечности наказания, разумеется, не нов. Наряду с традиционным учением о вечном сознательном наказании в истории церкви существовали надежда на апокатастасис, восходящая к Оригену и Григорию Нисскому, и кондиционализм, то есть учение об окончательном уничтожении нераскаянных, которое в двадцатом веке с осторожностью рассматривали и некоторые евангельские авторы, например Джон Стотт. Незадолго до Белла в англоязычном мире оформилось и направление, получившее название «evangelical universalism», связанное с именами Томаса Талботта и Робина Пэрри, выпустившего под псевдонимом Грегори Макдональд книгу «The Evangelical Universalist». Белл, однако, пишет не богословский трактат. Его метод состоит в каскаде риторических вопросов, в пастырских историях из собственной практики, в экскурсах в значения еврейских и греческих слов и в повествовательном, почти проповедническом ритме коротких строк, которые в русском издании выглядят как верлибр. Принципиально важно и то, что автор заявляет о своей верности традиции: он не выдвигает новых учений, а лишь вводит читателя в древний и многоголосый спор, и христианство для него подобно широкому потоку, вмещающему множество голосов.

Первая глава, озаглавленная «Есть ли у Бога предпочтения?», начинается с эпизода церковной выставки, где под цитатой Ганди кто-то оставил записку о том, что он в аду, и далее развёртывается в долгую цепь вопросов. Белл вспоминает подростка-атеиста, погибшего в аварии, о котором было сказано, что надежды нет, и доводит до абсурда учение о «возрасте ответственности». Затем он перебирает евангельские эпизоды, в которых спасение, на первый взгляд, связано с самыми разными условиями: с верой центуриона, молитвой мытаря, просьбой разбойника, рождением свыше, прощением ближних, исполнением воли Отца, претерпеванием до конца, щедростью Закхея и даже верой друзей расслабленного. Цель этой мозаики состоит в том, чтобы разрушить привычную формулу «молитвы грешника» и показать, что евангельская весть не сводится к механизму. Тут же звучат и более острые утверждения: что выражение «личные отношения с Богом» не встречается в Библии, что уход человека из церкви порой бывает признаком духовного здоровья и что, прежде чем говорить об отвержении Христа, следует спросить, от какого именно Христа отвернулся человек. Глава завершается обещанием перейти от вопросов к ответам и начать с рая.

Вторая глава, «Давайте сделаем рай», представляет собой, пожалуй, наиболее содержательную часть книги. Отталкиваясь от разговора Иисуса с богатым юношей, Белл утверждает, что вопрос о «вечной жизни» в иудейском контексте был вопросом не о посмертном перемещении души, а о жизни будущего века, о том, что раввины называли olam haba. Пророки, на которых опирается автор, от Исаии до Амоса, описывают грядущий век как обновлённую землю, полную вина, хлеба, народов и праздников, и Белл подчёркивает: это рай на земле в самом буквальном смысле. Существенно, что он не изгоняет из этой картины суд. День Господень у пророков есть день очищения, когда Бог скажет решительное «довольно» насилию и угнетению, и автор даже упрекает тех, кто не может поверить в судящего Бога, напоминая, что всякий раз, сталкиваясь с жестокостью, мы сами требуем суда. Из эсхатологии он выводит этику: кто считает, что его эвакуируют отсюда, тот не станет трудиться ради мира, тогда как верное видение неба требует уже сейчас жить так, чтобы созданное нами вошло в новое творение. Белл говорит о «небесном пламени» из Первого послания к Коринфянам, которое испытает дело каждого, о том, что преображение характера требует времени, и о многочисленных сюрпризах суда в притчах Иисуса. Он признаёт промежуточное бестелесное пребывание умерших со Христом до воскресения. Однако центральный тезис главы связан со словом aion, которое, по Беллу, означает либо ограниченный период с началом и концом, либо особую интенсивность переживания, выходящую за пределы времени. Отсюда итоговая формула: «жизнь вечная – не столько время, которое начнется для нас после смерти, сколько качество и интенсивность жизни сейчас, в единстве с Богом».

Третья глава, «Страшный-страшный ад», открывается сценой с демонстрантами, державшими лозунг «Покайся или сгоришь», и переходит к обзору библейской лексики. В Ветхом Завете автор находит лишь шеол, бездну, яму и могилу, то есть довольно смутные обозначения смерти, а в Новом Завете слово, переводимое как «ад», оказывается геенной, которую Белл описывает как городскую свалку у стен Иерусалима с вечно тлеющим огнём и дерущимися за отбросы животными. Добавив к этому тартар из Второго послания Петра и аид, он заключает, что на этих немногих текстах и держится всё учение об аде. Тем не менее Белл не отрицает ада. Вспоминая искалеченных детей Руанды и жестокого человека, который и после смерти мстил семье своим завещанием, он утверждает, что верит в ад буквально, ибо видит его последствия, а человек до ужаса свободен отвернуться от любви и человечности. Притчу о богаче и Лазаре он читает как разоблачение сердца, которое и в аду продолжает смотреть на бедняка сверху вниз, так что пропасть между ними пролегает в душе самого богача. Далее следует ход, близкий к претеристскому прочтению: многие грозные предупреждения Иисуса, по мнению автора, относились к катастрофе 66–70 годов, к восстанию против Рима, и их нельзя переносить в другую эпоху. Белл подчёркивает и то, что Иисус грозил адом не язычникам, а самым религиозным людям своего времени. Затем он собирает пророческие тексты о восстановлении после суда, от возвращения Содома у Иезекииля до обетований Осии, Софонии и Михея, и делает главный вывод главы: «Поражение всякий раз оказывается неокончательным. У приговора есть определенная цель: наказание налагается ради исправления». Этот принцип он распространяет на апостольскую дисциплину, когда Павел предаёт согрешивших сатане ради их спасения, и на притчу об овцах и козлах, где выражение из Мф 25:46 толкуется как «период подрезки» или интенсивное исправление. Завершается глава любопытным признанием: слово «ад» всё же необходимо, чтобы обозначить страшные последствия отказа от Божьего замысла, и отказываться от него не следует.

Четвёртая глава, «Есть ли у Бога проблемы со всеми нами?», составляет богословское ядро книги. Белл противопоставляет исповедания веры, говорящие о вечных сознательных мучениях неспасённых, утверждению Первого послания к Тимофею о том, что Бог хочет, чтобы все люди спаслись, и спрашивает, получает ли всемогущий Бог то, чего желает. Опираясь на псалмы и пророков, на Филиппийцам 2:10–11 и на три притчи пятнадцатой главы Луки, он настаивает на том, что Божья любовь не капитулирует: «Бог, как учит нас Иисус, не сдастся, пока не обретет вновь все, что было утрачено». Далее автор перечисляет возможные позиции. Есть те, кто считает, что любовь требует свободы и что выбор окончательно скрепляется смертью; есть предположение, что образ Божий в человеке, долго пренебрегаемый, может угаснуть; есть надежда на посмертный «второй шанс», для обоснования которой Белл приводит письмо Лютера Гансу фон Рехенбергу 1522 года; наконец, есть вера в то, что при неограниченном времени Божья любовь растопит всякое сердце. Эту последнюю позицию автор возводит к Клименту Александрийскому, Оригену, Григорию Нисскому и ссылается на свидетельства Иеронима, Василия Великого и Августина о том, что многие в их время разделяли такую надежду. К этому добавлен довод, который можно назвать эстетическим: одни сюжеты лучше других, и история, в которой миллиарды обречены на бесконечную муку, просто плоха. Анализируя финал Откровения, Белл замечает, что врата Нового Иерусалима никогда не закрываются, и спрашивает, не оставляет ли Бог дверь открытой. Но здесь он делает шаг назад и объявляет, что эти вопросы можно оставить без ответа, сохранив пространство свободы, необходимое для любви. Итоговая формула главы звучит неожиданно по-арминиански: «Мы свободны противиться, отвергать Божий путь, восставать против него. Мы свободны получить все, чего захотим – даже ад». Вместо вопроса, получает ли Бог желаемое, Белл предлагает спросить, получаем ли желаемое мы, и отвечает утвердительно.

Пятая глава, «Как побеждают смерть», посвящена кресту и воскресению. Начав с креста на шее рэпера Эминема, вернувшегося на сцену после зависимости, Белл перебирает новозаветные образы искупления: окончательную жертву Послания к Евреям, примирение всего в Послании к Колоссянам, оправдание в Римлянам, победу над смертью, выкуп. Его ответ на вопрос, какой из этих образов верен, гласит, что верны все, ибо первые христиане описывали небывалое событие на языке понятных современникам метафор, и потому главное состоит в том, чтобы не сводить смысл креста к одной-единственной метафоре или одному механизму. Автор отмечает, что в первом тысячелетии центральным был образ победы Христа, а представление о жертве связано с культурой, в которой ещё приносили жертвы богам. Воскресение он вписывает в ритм самого творения, где жизнь рождается из смерти, от смены времён года до самопожертвования пожарных 11 сентября, а в Евангелии от Иоанна находит семь знамений и восьмое, воскресение в саду, как начало новой недели творения. Отсюда вывод о космическом масштабе благой вести, обращённой ко всему творению и ко всем людям, со ссылками на Рим 5:18, Тит 2:11 и 1 Ин 2:2.

Шестая глава, «Камни и вода жизни», разворачивает христологию, на которой держится инклюзивизм автора. Отправной точкой служит слово Павла о том, что скала, из которой Израиль пил в пустыне, была Христос. Если Христос присутствовал там, где Его имя не называлось, то где ещё Он присутствует? Белл излагает учение о Слове, через Которое всё сотворено и всё держится, и, к его чести, твёрдо исповедует воплощение как самую суть истории Иисуса, не уступая скептическому читателю. Далее он утверждает, что Иисус больше любой религии, включая само христианство, и толкует Ин 14:6 так, что все, кто приходит к Отцу, приходят через Христа, но не обязательно это сознают. Свою позицию он называет эксклюзивностью по ту сторону инклюзивности, решительно отвергая плюрализм, рисующий одну гору с множеством ведущих к вершине тропинок, но допуская, что спасительная любовь единственного Христа обнимает людей самых разных культур и религий. Церковь в этой перспективе есть сообщество, которое даёт имя тайне, присутствующей повсюду, а крещение и причастие суть знаки того, что истинно для всех.

Седьмая глава, «А какая у вас история?», построена вокруг притчи о блудном сыне. Белл читает её как столкновение двух версий одной истории: каждый из сыновей рассказывает о себе своё, а отец рассказывает иначе. Младший считает, что больше не сын, старший видит в себе раба, отца считает скрягой и требует справедливости, а отец отвечает словами о том, что всё его принадлежит сыну. Отсюда ключевое определение: «Ад – наше нежелание выслушать, как Бог рассказывает нашу историю». Ад и рай оказываются не двумя удалёнными местами, а двумя способами присутствовать на одном пиру. В этой главе звучит и наиболее резкая полемика автора с традиционным учением: по его словам, Бог, который при жизни человека любит его, а в момент смерти навсегда превращается в беспощадного палача, был бы травмирующим божеством, и многие христиане втайне не любят такого Бога. Белл обличает «Евангелие козлищ», то есть религию выгоревших служителей, которые, подобно старшему брату, служат из страха и утешаются тем, что другие попадут в ад. Здесь же он утверждает: «Давайте-ка проясним: нас не надо спасать от Бога. Бог спасает нас от смерти, греха, разрушения». Прощение представлено как односторонний акт, совершённый на кресте прежде всякой нашей веры, со ссылкой на 2 Кор 5:19, и от человека требуется лишь довериться уже свершившемуся.

Заключительная восьмая глава, «Конец близок», неожиданно возвращает читателя к детской молитве самого автора, которую он произнёс, стоя на коленях между родителями и прося Иисуса войти в его сердце. Белл не отрекается от этого опыта и называет его решающим моментом своей жизни. Затем он перечисляет притчи о закрытых дверях, тьме внешней и отделении козлов от овец и подчёркивает, что история движется только вперёд, упущенные возможности не возвращаются, а последствия выбора серьёзнее, чем мы можем себе представить. Книга завершается призывом довериться любви, которая побеждает.

Если говорить о читательской аудитории, то книга Белла будет полезна прежде всего пасторам, проповедникам и служителям, работающим с молодёжью и с людьми, оставившими церковь. Она позволяет услышать, как звучит евангельская проповедь об аде в ушах тех, кто вырос в церкви и отошёл от неё, какие вопросы люди задают про себя и не решаются задать вслух, и почему неосторожное слово у гроба неверующего может на годы закрыть человеку путь к вере. Студентам богословия книга нужна как первоисточник важной полемики начала века и как хорошее упражнение в критическом чтении, поскольку в ней сосредоточен почти весь набор современных аргументов против традиционного учения о вечном наказании, изложенных популярно и эмоционально убедительно. Для преподавателей систематического богословия и эсхатологии это удобный материал для семинара, где студенты могут проверить лексические и исторические утверждения автора по источникам. Мирянам, ищущим интеллектуальных ответов, книгу следует рекомендовать с осторожностью и лучше в сопровождении наставника или вместе с одной из книг-ответов: её риторика сильна, а экзегетические основания слабее, чем кажется при первом чтении, и неподготовленный читатель легко примет яркость образа за доказательство.

Начиная оценку, необходимо прежде всего признать сильные стороны труда, тем более что в разгар полемики их нередко не замечали. Белл ставит законные и пастырски важные вопросы. Карикатурный образ избранной горстки, безразличной к судьбе остальных, действительно встречается в евангельской среде, и упрёк в самодовольстве тех, кто всегда относит себя к спасённым, справедлив. Вторая глава содержит здоровую библейскую эсхатологию нового творения: акцент на воскресении тела, обновлении земли, преемственности между нынешним трудом и грядущим веком и на том, что эсхатология формирует этику, вполне соответствует широкой библейской перспективе, хорошо знакомой по работам Н. Т. Райта. Для премилленаристов, ожидающих земного царства Мессии и новой земли, этот акцент особенно близок, а критика «евангелия эвакуации» может послужить полезным напоминанием о том, что надежда на восхищение церкви никогда не была оправданием равнодушия к страданиям мира. Белл всерьёз говорит о гневе Божьем как о реакции святой любви на насилие и несправедливость, о свободе человека, способного избрать ад, и о срочности решения, причём делает это в выражениях, под которыми подписался бы любой арминианин. Его христология ортодоксальна: он исповедует предсуществующее Слово, воплощение, телесное воскресение и единственность Христа как пути к Отцу. Глубоко и проницательно прочитана притча о двух сыновьях: мысль о том, что и «хорошее» может отделить человека от отца, если оно превращено в заслугу, и что служение из страха рождает «Евангелие козлищ», является подлинным пастырским прозрением, весьма уместным в консервативных общинах, где законничество нередко соседствует с выгоранием. Наконец, сама пастырская интонация книги, её внимание к раненым людям, будь то женщина, отмечающая дни без самоповреждения, или мать, оплакивающая неверующих родных, напоминает проповеднику, что учение об аде нельзя произносить без слёз.

Вместе с тем книга вызывает серьёзные возражения, и начинать их следует с метода. Белл почти не ведёт последовательной экзегезы, предпочитая ряды вопросов, которые подталкивают читателя к нужному выводу, но редко выдерживают проверку контекстом. Каталог «условий спасения» в первой главе смешивает основание спасения, его средства и его плоды, тогда как новозаветное богословие вполне внятно различает оправдание по вере и дела, в которых вера себя являет. Лексические утверждения автора особенно уязвимы. Слово aion действительно означает век, но выражение «будущий век» в иудейской и новозаветной мысли обозначает именно эпоху, которая не сменяется другой, а прилагательное aionios в Мф 25:46 стоит в одном стихе дважды: и о наказании, и о жизни. Ещё Августин указывал, что невозможно, не нарушив логики текста, считать одно из них конечным, а другое бесконечным. Что касается слова kolasis, то в языке эпохи Нового Завета оно означало наказание, а утверждение, будто речь идёт о садовой «подрезке», опирается на этимологию, а не на употребление. Представление о геенне как о городской свалке с вечным огнём восходит к средневековому комментарию и не подтверждено ни археологией, ни источниками времени Иисуса, тогда как в иудейской апокалиптике того периода геенна уже была названием места посмертного суда. Белл также просто не замечает ряда ключевых текстов: озера огненного и дыма мучения, восходящего во веки веков, в Откровении, вечной погибели от лица Господа во Втором послании к Фессалоникийцам, огня вечного, уготованного диаволу, в Мф 25:41. Его уверенное заключение о том, что все упоминания ада исчерпываются несколькими стихами, поэтому не соответствует действительности.

Не менее проблематично обращение с пророческими текстами. Обетования о восстановлении Израиля после плена, о возвращении Содома и об алтаре в Египте говорят об исторических судах над народами и о национальном восстановлении внутри истории, а Белл переносит их на индивидуальную посмертную участь каждого человека, что является смешением категорий. Сравнительная формулировка о том, что Содому будет отраднее в день суда, говорит о степени наказания, но вовсе не о надежде на освобождение от него. Сведение предупреждений Иисуса к разрушению Иерусалима в 70 году, при всей исторической обоснованности части Его пророчеств, неприменимо к словам о Том, Кто может и душу, и тело погубить в геенне. Историческая аргументация также требует поправок. Василий Великий и Августин действительно упоминали, что многие в их время надеялись на конечность мук, но упоминали, чтобы этому мнению возразить, а оригенистский апокатастасис был осуждён в VI веке в анафематизмах эпохи Юстиниана, связываемых с V Вселенским собором. В письме 1522 года Лютер, допуская, что Бог может даровать веру и в смертный час, и после смерти, тут же оговаривается, что никто не может доказать, что Он действительно так поступает. Наконец, слова о восстановлении всего из третьей главы Деяний принадлежат не Павлу, как утверждает автор, а Петру. Апелляция к «широкому потоку» традиции, таким образом, выдаёт меньшинственную, а местами и осуждённую линию за равноправный голос неразделённой церкви.

Наиболее глубокое богословское возражение касается учения о кресте. Признание множественности новозаветных образов искупления само по себе справедливо, однако Белл ставит их в один ряд как культурно обусловленные метафоры и тем самым лишает основания тот образ, на котором держатся остальные. Жертвенная система Израиля была не языческим умилостивлением капризных богов, а Божьим установлением, указывающим на Агнца, и в Рим 3:25–26 крест является явлением правды Божьей, благодаря которому Бог остаётся праведным, оправдывая верующего. Противопоставление, сформулированное в седьмой главе, когда автор утверждает, что нас не нужно спасать от Бога, есть ложная дилемма. Павел прямо говорит, что мы спасёмся Христом от гнева (Рим 5:9), и при этом именно Отец по любви отдаёт Сына, так что в кресте нет борьбы любящего Сына с гневным Отцом, но есть единая воля Троицы, удовлетворяющая святость любовью. Утверждение об одностороннем прощении, совершённом прежде всякой веры, со ссылкой на 2 Кор 5:19 игнорирует следующий стих, где апостол умоляет: примиритесь с Богом. Объективное примирение мира на кресте и личное его усвоение верой не одно и то же, и именно поэтому апостол благовествует, а не просто констатирует. Точно так же Рим 5:18 нельзя читать в отрыве от предыдущего стиха, где речь идёт о принимающих обилие благодати, а слова о том, что во Христе все оживут, в 1 Кор 15 немедленно уточнены: Христовы в пришествие Его.

С арминианской точки зрения особенно важно показать, что любовь Божья и свобода человека не требуют универсализма, а скорее делают его маловероятным. Белл сам в четвёртой и седьмой главах приходит к тезису, что любовь не принуждает и что человек получает то, чего хочет, вплоть до ада. Но если это так, вопрос о том, получает ли Бог желаемое, разрешается старым различением, которое восходит к Иоанну Дамаскину и было воспринято Арминием: различением предшествующей воли Бога, желающего спасения всех, и последующей воли, которая учитывает свободный ответ творения. Всемогущество не унижается тем, что Бог суверенно избрал создать существ, способных отвергнуть Его любовь. Поэтому ирония автора над «маленьким величием» Бога направлена скорее против кальвинистского детерминизма, чем против арминианского исповедания, и сама книга колеблется между двумя несовместимыми утверждениями: что Бог не сдастся, пока не вернёт всё утраченное, и что Бог уважает выбор отвергающих Его навсегда. Белл оставляет это противоречие без разрешения, объявляя вопрос открытым, однако вся риторика книги, от иронии над «Кумбайей» до образа никогда не закрывающихся ворот, склоняет читателя в сторону надежды на всеобщее спасение. Между тем текст Откровения, на который он ссылается, через два стиха говорит, что не войдёт туда ничто нечистое, а в конце книги прямо называет тех, кто остаётся вне города. Мысль о бесконечных посмертных возможностях покаяния не имеет прямой опоры в Писании, тогда как Евр 9:27 связывает суд именно с завершением земной жизни, а пропасть в притче о богаче и Лазаре, при всём остроумии психологического толкования автора, остаётся непреодолимой по слову Авраама. Показательно, что в последней главе Белл сам подчёркивает невозвратность упущенных возможностей, но не объясняет, как это согласуется с надеждой на открытые двери вечности.

Инклюзивизм шестой главы также вызывает вопросы. Мысль о том, что вечное Слово просвещает каждого человека, имеет древние корни, но из того, что Христос сопровождал Израиль в пустыне, ещё не следует, что Он спасительно действует в любой религиозной системе: Павел говорит о народе завета, получившем откровение. Слова о других овцах в Ин 10:16 продолжаются обещанием, что они услышат голос Пастыря, а апостольское богословие миссии, которое Белл сам цитирует в первой главе, связывает веру со слышанием проповедуемого слова. Если же церковь лишь даёт имя тайне, которой и без того живут все, то миссия неизбежно теряет ту срочность, которую так настойчиво подчёркивает последняя глава. Сомнителен и эстетический критерий четвёртой главы: истинность откровения не определяется тем, насколько хорошим кажется нам сюжет, иначе богословие превращается в литературную критику Бога. Наконец, изложение традиционной позиции в седьмой главе остаётся карикатурным. Историческое учение церкви не утверждает, что Бог меняет Свой характер в момент смерти человека; оно утверждает, что неизменный Бог, Который есть и любовь, и святость, окончательно утверждает выбор, сделанный человеком, и что именно неизменность Его праведности делает суд возможным. Белл знает этот довод, ибо сам формулирует его в словах о том, что мы получаем то, чего хотим, но не применяет его к собственной полемике.

В итоге книга Роба Белла предстаёт трудом пастырски чутким, риторически ярким и во многом верно указывающим на болезни современного евангельского благовестия, но богословски неустойчивым и экзегетически небрежным в тех самых пунктах, которые для её замысла являются решающими. Автор прав, когда напоминает, что Бог хочет спасения всех, что Христос пришёл не судить, а спасти мир, что благая весть больше пропуска на небо и что учение об аде нельзя использовать как оружие самодовольства. Но из этих истин не следует ни конечность наказания, ни надежда на всеобщее примирение. Евангельский читатель, стоящий на арминианских позициях, найдёт в книге немало мыслей, которые сам разделяет, и именно поэтому сможет увидеть, где Белл переступает границу: там, где свобода, которую он так ценит, перестаёт иметь окончательные последствия, а любовь, которую он так прекрасно описывает, отделяется от святости. Читать эту книгу стоит, но читать с Библией в руках и с готовностью проверять каждую ссылку, ибо любовь действительно побеждает, однако побеждает она на кресте, где правда и мир облобызались, а не через отмену суда.