Робинсон, Аджемоглу - Узкий коридор

Книга Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона «Узкий коридор: государства, общества и судьба свободы» представляет собой не богословский труд в строгом смысле слова, а масштабное исследование политической истории, институциональной экономики и сравнительной социологии. Однако именно поэтому она особенно интересна для богословского клуба: авторы ставят вопрос, который находится в непосредственной близости к христианскому учению о человеке, грехе, власти, насилии, праве и достоинстве личности. В центре книги находится проблема свободы, но не свободы как автономного самовыражения индивида, оторванного от морального порядка, и не свободы как простой юридической декларации, а свободы как защищенного пространства человеческой жизни, где человек не находится под произволом другого человека, группы, обычая или государства. Уже в предисловии авторы прямо говорят, что книга «о свободе и о том, почему некоторым обществам удается ее достичь, а некоторым — нет», а затем уточняют, что на фундаментальном уровне свобода начинается с отсутствия насилия, угроз и факторов, унижающих человеческое достоинство. Для богословского читателя это сразу выводит разговор за пределы политологии: речь идет о том, возможно ли в падшем мире такое устройство общей жизни, при котором образ Божий в человеке не будет систематически попираем ни анархическим насилием, ни государственным идолопоклонством, ни тиранией социальных норм.

Исторический контекст книги определяется разочарованием в двух крупных иллюзиях конца XX — начала XXI века. Первая иллюзия связана с надеждой на неизбежное торжество либеральной демократии после холодной войны, которую авторы связывают с тезисом Фрэнсиса Фукуямы о «конце истории». Вторая иллюзия, противоположная первой, состоит в мрачном ожидании универсального распада государственности, анархии, гражданских войн, племенного насилия и криминальной фрагментации, которое авторы обсуждают через Роберта Каплана и его образ «грядущей анархии». На этом фоне появляется и третья современная угроза — цифровая диктатура, особенно на примере Китая, где государственная способность соединяется с технологической возможностью тотального контроля. Аджемоглу и Робинсон отказываются принять любую из этих схем как универсальный закон истории. Их метод аргументации строится на сравнительно-историческом анализе: они перемещаются от Сирии к Древнему Шумеру, от Конго к Лагосу, от Афин к США, от раннего ислама к Китаю, Индии, Европе, Латинской Америке, Африке и современным государствам всеобщего благосостояния. Эта широта иногда делает книгу почти энциклопедической, но ее внутренний замысел достаточно строг: авторы пытаются показать, что свобода возникает не там, где государство максимально слабо, и не там, где оно максимально сильно, а там, где государственная мощь и общественная мобилизация находятся в напряженном, хрупком и постоянно воспроизводимом равновесии.

Главная метафора книги — «узкий коридор» — вводится через то, что авторы называют «проблемой Гильгамеша». С одной стороны, людям необходимо государство, потому что без закона и силы, способной сдерживать насилие, общество погружается в страх и произвол сильного. С другой стороны, само государство может стать Гильгамешем: царем, который «делает все, что захочет», присваивает себе сыновей и дочерей народа и превращает общественное благо в инструмент личной власти. Авторы формулируют свою центральную мысль предельно ясно: «для свободы необходимы государство и законы. Но она не даруется государством или контролирующими его элитами. Свободу завоевывают рядовые граждане, общество в целом». В этом заключается отличие книги от наивного конституционализма: формальные сдержки и противовесы сами по себе не спасают, если общество пассивно. Конституция без мобилизованного общества может оказаться лишь бумагой; сильное государство без общественного контроля становится деспотическим; общество без государства становится ареной насилия. Поэтому «свобода рождается из хрупкого равновесия сил между государством и обществом», и именно это равновесие авторы называют коридором.

Первая глава задает всю типологию книги. Аджемоглу и Робинсон начинают с анархии и отсутствия государства: Конго, Лагос 1990-х годов, безгосударственные общества, в которых жизнь определяется не законом, а страхом, кровной местью, насилием или зависимостью от локальных сил. Здесь они вступают в диалог с Томасом Гоббсом и его образом Левиафана. Гоббс прав, когда утверждает, что без общей власти люди оказываются перед угрозой «войны всех против всех», но он ошибается, когда предполагает, что всякий сильный Левиафан уже сам по себе является решением проблемы. Нацистская Германия и маоистский Китай показывают, что государственная способность может быть направлена не на защиту жизни, а на массовое уничтожение, депортации, голод, надзор и принуждение. Поэтому Левиафан оказывается двуликим, «янусоликим»: он может защитить от хаоса, но может и сам стать высшей формой доминирования. В этой главе авторы различают три основных типа: Отсутствующий Левиафан, где государство не способно обеспечить порядок; Деспотический Левиафан, где порядок обеспечивается ценой свободы; и Обузданный Левиафан, где государство достаточно сильно, чтобы защищать, но достаточно ограничено обществом, чтобы не подавлять. Для богословского чтения это особенно важно: книга напоминает, что христианское отношение к власти не может быть ни анархическим, ни сакрализующим. Власть необходима в мире греха, но именно потому, что мир греховен, власть не должна становиться объектом безусловного доверия.

Вторая глава вводит один из наиболее удачных концептов книги — «эффект Красной королевы». Отсылка к Льюису Кэрроллу означает ситуацию, в которой нужно бежать изо всех сил, чтобы оставаться на месте. В политической истории это означает, что государство и общество развиваются в постоянной гонке: государство наращивает административную, военную, налоговую, юридическую способность, а общество должно одновременно наращивать способность контролировать эту силу. Если общество отстает, Обузданный Левиафан превращается в Деспотического; если государство отстает, общество скатывается к фрагментации и анархии. Авторы иллюстрируют эту динамику Афинами, где реформы Солона и Клисфена не просто создали институты, но расширили участие граждан в политике, а также США, где Конституция и Билль о правах не были магическим актом основания свободы, но включились в долгий процесс общественной мобилизации, конфликтов, протестов, гражданской войны и борьбы за гражданские права. Очень важна мысль авторов, что свобода не является моментальным результатом правильного документа. Она есть историческая дисциплина общества, постоянная бдительность и способность не позволять власти окончательно оторваться от народа.

Третья глава рассматривает «волю к власти» как силу, выталкивающую общества из состояния Отсутствующего Левиафана к политической централизации. Авторы анализируют возникновение исламского государства при Мухаммеде, государственное строительство Чаки у зулусов, Гавайи при Камеамеа и другие примеры, показывая, что безгосударственные общества редко остаются неизменными. В них возникают лидеры, военные предприниматели, религиозные реформаторы, харизматические фигуры или коалиции, способные сломать старые нормы и построить новую иерархию. Но этот переход неоднозначен: он может разрушить некоторые удушающие обычаи и дать обществу порядок, но почти никогда не приводит к свободе, если общество не способно обуздать новую власть. Здесь книга особенно чувствительна к амбивалентности религии в истории. Религиозная реформа может быть источником моральной дисциплины и нового общественного единства, но может также служить легитимацией политической концентрации власти. Для богослова это не повод к секулярному подозрению против религии как таковой, но напоминание о старой библейской проблеме: даже священный язык может быть присвоен царем, если народ Божий или гражданское общество утрачивает пророческую способность различать власть и правду.

Четвертая глава переносит разговор в экономику вне коридора. Здесь авторы показывают, что отсутствие свободы разрушает не только политическое достоинство, но и экономическое творчество. В безгосударственных обществах «клетка норм» может сдерживать зависть, перераспределять ресурсы и предотвращать открытый конфликт, но она часто подавляет личную инициативу, накопление, инновацию и долгосрочное планирование. Человек боится выделиться, потому что успех делает его уязвимым перед обвинениями, подозрениями, требованиями родственников или магическими представлениями о зависти и колдовстве. Деспотический Левиафан, напротив, способен дать порядок и даже вызвать экономический рост, как это видно в исторических халифатах или современном Китае, но этот рост остается хрупким: государство может в любой момент присвоить плоды труда, изменить правила, наказать независимых акторов или задушить инновацию. Авторы справедливо пишут, что деспотический рост ограничен, потому что он не поощряет «способность общества функционировать свободно, порождать широкий спектр возможностей и инициатив для экономической деятельности, осуществлять инвестиции, экспериментировать и внедрять инновации».

Пятая глава, построенная вокруг фресок Амброджо Лоренцетти в сиенском Палаццо Публико, дает положительный образ Обузданного Левиафана. «Аллегория доброго правления» становится для авторов не просто художественным произведением, а визуальной политической теологией гражданского порядка: добродетели, справедливость, мир, городская жизнь, торговля, ремесло, сельское хозяйство и общественное доверие соединяются в образе правления, которое не уничтожает общество, но дает ему возможность процветать. Авторы показывают, что в Сиене, Афинах, некоторых ранних городах-государствах и других случаях коридора государственная способность не подавляла общество, а создавала условия для безопасности, права и экономической активности. Это один из наиболее богословски плодотворных разделов книги, потому что он позволяет говорить о политическом порядке не только как о «мече» из Римлянам 13, но и как об инструменте общего блага. Государство не спасает человека в сотериологическом смысле, но оно может служить делу относительного мира, справедливости и защиты слабых. Там, где оно обуздано, оно становится не идолом и не чудовищем, а ограниченным служителем общественного блага.

Шестая глава объясняет, почему именно Европа, особенно Западная и Северная, оказалась пространством относительно устойчивого Обузданного Левиафана. Авторы отвергают простые объяснения европейской исключительности через культуру, климат, расу или неизбежное превосходство Запада. Их аргумент сложнее: после падения Западной Римской империи в Европе сошлись два «лезвия ножниц» — наследие римских государственных институтов и коллективные, собранические, родовые нормы германских племен. Ни одного лезвия по отдельности было бы недостаточно. Одна только римская государственность могла породить Византийский деспотизм; одни только германские обычаи могли оставить общество в слабой политической раздробленности. Но их конфликтное соединение создало условия, при которых государство постепенно усиливалось, а общество сохраняло способность сопротивляться, договариваться, ограничивать, требовать представительства. Великая хартия вольностей, парламенты, городские коммуны, правовые корпорации и позднейшая промышленная революция вписаны в эту долгую динамику. Авторы особо подчеркивают, что вход в коридор не означал немедленного расцвета свободы: насилие и беспорядки продолжались столетиями, но был запущен процесс ограничения деспотизма.

Седьмая глава посвящена Китаю и показывает альтернативную траекторию мощного государства без соответствующего общественного обуздания. Китайская имперская традиция, «небесный мандат», легистские практики, конфуцианская моральная иерархия и бюрократическая рациональность создают чрезвычайно дееспособного Левиафана. Однако общество в этой модели не является равным участником гонки Красной королевы. Оно зависит от государства, морально дисциплинируется государством и остается лишенным устойчивых механизмов принуждения власти к ответственности. Отсюда возникает впечатляющая способность к порядку, инфраструктуре, мобилизации ресурсов и экономическому подъему, но не свобода в смысле недоминирования. Современный Китай в этой логике не является отклонением от собственной истории, а обновлением старой деспотической способности с новыми технологическими инструментами. Для богословского читателя эта глава важна как предупреждение против соблазна эффективности: порядок, рост и дисциплина не тождественны правде. Библейская традиция знает сильные империи — Египет, Вавилон, Рим, — но не отождествляет их великолепие с праведностью.

Восьмая глава обращается к Индии и показывает противоположную проблему: не столько всемогущий Левиафан, сколько «сломанная Красная королева» и чрезвычайно прочная клетка норм. Индийская кастовая система, социальная иерархия, ритуальная чистота и нечистота, исключение «разбитых людей», то есть далитов и других низших групп, создают форму доминирования, которая может существовать независимо от прямого государственного насилия. Это особенно важно для богословского анализа, потому что книга не сводит несвободу к государству. Общество само может быть тираном. Обычай, религия, семья, честь, статус, ритуальная идентичность могут превращаться в невидимую тюрьму, где угнетение воспринимается как естественный порядок. Индийская демократия, парламентские формы и современное государство не полностью уничтожили эту клетку, потому что социальные нормы часто глубже юридических процедур. Здесь христианский читатель неизбежно вспоминает, что грех действует не только в институтах власти, но и в сердцах, общинах, традициях и благочестиво оформленных системах исключения.

Девятая глава, «Дьявол в деталях», усложняет теорию. Авторы показывают, что одни и те же потрясения могут вести к разным результатам в зависимости от исторического положения общества относительно коридора. Война может создать государство, как утверждал Чарльз Тилли, но вопрос в том, какое именно государство она создает. Швейцарские горные общества, Польша после коммунизма, Россия, Таджикистан и другие случаи показывают, что внешнее давление, распад империй, войны, революции и кризисы не имеют автоматического результата. Польша смогла войти в коридор благодаря уже существовавшим формам общественной организации, гражданской мобилизации и сопротивления; Россия, даже после ослабления советского государства, в значительной мере осталась вне коридора; Таджикистан провалился в дезинтеграцию и гражданскую войну. История имеет значение не как фаталистическое проклятие, но как набор унаследованных отношений между государством, элитами, обществом и нормами.

Десятая глава, задающая вопрос «Что не так в Фергусоне?», является одной из наиболее ценных и одновременно болезненных частей книги. Авторы показывают, что даже США, часто приводимые как пример Обузданного Левиафана, вошли в коридор через «фаустовскую сделку», включавшую рабство, расовый компромисс, ограниченное федеральное государство и исключение значительной части населения из полноценной свободы. Американская свобода исторически сосуществовала с американским рабством, а последующее развитие прав чернокожих граждан требовало не только конституционных поправок, но и гражданской войны, Реконструкции, движения за гражданские права, общественной мобилизации и борьбы против полицейского и судебного неравенства. С богословской точки зрения эта глава разрушает всякий романтический национальный миф. Даже относительно свободные общества несут в себе глубокие греховные противоречия. Наличие Билля о правах не гарантирует праведного обращения с ближним; юридическая форма нуждается в моральном пробуждении общества, а общественная мобилизация нуждается в правовой институционализации.

Одиннадцатая глава вводит тип «Бумажного Левиафана» — государства, которое внешне выглядит как современное, имеет конституцию, министерства, флаги, международное признание и бюрократические формы, но фактически не способно или не желает исполнять базовые обязанности. Это особенно относится к ряду постколониальных государств Африки и Латинской Америки, где колониальное наследие, непрямое правление, неравенство, коррупция и слабая подотчетность создали государства, существующие на бумаге, но не в реальной защите граждан. Бумажный Левиафан хуже простого деспотизма в том смысле, что он не дает даже устойчивого порядка, но сохраняет достаточно власти для эксплуатации, коррупции и произвольного вмешательства. Авторы прямо говорят, что такой Левиафан «не только плох для свободы», но и «катастрофичен для экономического процветания», потому что не обеспечивает закон, безопасность, общественные услуги и доверие.

Двенадцатая глава, «Дети Ваххаба», обращается к Саудовской Аравии и Ближнему Востоку, где авторы анализируют необычное соединение деспотического государства и усиленной клетки норм. В истории союза дома Саудов и ваххабитского религиозного движения они видят пример того, как государственная власть может не разрушать ограничительные нормы, а, напротив, укреплять их, делая религиозно-социальный контроль частью политического порядка. Здесь книга касается болезненной темы религии как инструмента дисциплинирования общества. Для христианского богословского клуба важно читать эту главу не как повод к самодовольному противопоставлению «их» религиозного авторитаризма «нашей» свободе, а как зеркало: всякая религиозная традиция должна спрашивать себя, не превращает ли она благочестие в механизм доминирования, не подменяет ли пастырское попечение контролем, не освящает ли культурные нормы авторитетом Бога. Авторы, как секулярные исследователи, иногда недостаточно различают живую религиозную веру и политизированную религиозную норму, но сама поставленная ими проблема реальна.

Тринадцатая глава показывает, как Красная королева может выйти из-под контроля. На примерах Веймарской Германии, Чили и других обществ авторы объясняют, что борьба государства и общества не всегда плодотворна. Она может стать игрой с нулевой суммой, где элиты боятся демократизации, массы радикализуются, компромисс исчезает, политические противники начинают восприниматься как экзистенциальные враги, и коридор разрушается. Веймарская Германия особенно важна: формальные демократические институты не спасли страну, потому что коридор был слишком узок, землевладельческие и консервативные элиты боялись потери статуса, общество поляризовалось, а нацисты смогли использовать страхи и конфликты для уничтожения свободы. Это одна из глав, которые особенно актуальны для церковного осмысления политической жизни: там, где исчезает практика терпеливого компромисса, где политический противник демонизируется, где страх становится главным источником мобилизации, общество легко начинает просить себе тирана.

Четырнадцатая глава посвящена вхождению в коридор и задает вопрос, каким образом общества, находившиеся вне свободы, могут приблизиться к Обузданному Левиафану. Южная Африка, Турция, Япония после Второй мировой войны, Лагос и другие примеры показывают, что вход требует широкой коалиции, изменения баланса сил, ослабления принудительного труда, компромисса между старыми элитами и новыми мобилизованными группами, а также благоприятной формы самого коридора. Авторы подчеркивают, что глобализация может расширять коридор, создавая новые ресурсы, внешние стимулы и социальные связи, но не гарантирует свободу автоматически. Особенно важен их вывод: общества, которые не смогут создать новые широкие коалиции и обеспечить компромиссы, не смогут надежно закрепиться в коридоре. Это близко к христианской политической мудрости: мирное общежитие требует не только справедливых принципов, но и практик примирения, взаимного ограничения, отказа от мести и готовности видеть в другом не только угрозу, но и ближнего.

Пятнадцатая глава переносит теорию в современность и обсуждает жизнь с Левиафаном в условиях административного государства, рынков, социального обеспечения, терроризма, крупных корпораций и неравенства. Авторы полемизируют с Хайеком, утверждая, что он верно увидел опасность расширения государства, но недооценил эффект Красной королевы: общество может не только сдерживать государство путем минимизации его функций, но и развивать новые формы контроля над более сложным государством. Государство всеобщего благосостояния, регулирование рынков, борьба с финансовыми злоупотреблениями, защита прав на практике, противодействие терроризму — все это требует сильного государства, но одновременно требует бдительного общества, чтобы эта сила не превратилась в новый деспотизм. Завершение книги не оптимистично в простом смысле, но и не апокалиптично. Свобода возможна, но она не самоподдерживающаяся. Ее нужно поддерживать, обновлять, защищать, институционально оформлять и морально воспитывать.

Аудитория этой книги широка, но наибольшую пользу от нее получат несколько типов читателей. Пастыри и церковные лидеры найдут в ней богатый материал для размышления о власти, общественной ответственности, гражданском мужестве и опасности как политического идолопоклонства, так и антигосударственного романтизма. Студенты богословия смогут использовать книгу как собеседника при изучении политической теологии, социальной этики, учения о грехе и общей благодати. Миряне, ищущие интеллектуальных ответов на вопросы о свободе, демократии, авторитаризме и общественном порядке, получат ясную концептуальную карту, помогающую не мыслить примитивными бинарными схемами «больше государства — хуже» или «сильная власть — порядок». Специалисты по истории церкви и миссии также могут извлечь пользу, потому что книга показывает, как нормы, обычаи, религиозные институты и государственная власть взаимодействуют в долгой истории народов. Особенно полезной она будет для читателей из евангельской традиции, склонной иногда мыслить свободу преимущественно как свободу от государства: Аджемоглу и Робинсон убедительно показывают, что слабое государство часто не освобождает, а оставляет слабых во власти бандитов, кланов, олигархов, семейных тиранов и жестоких норм.

Сильнейшая сторона книги — ее способность удерживать вместе два тезиса, которые в публичных дискуссиях часто разводятся по разным лагерям. Авторы одновременно защищают необходимость сильного государства и необходимость сильного общества. Они не поклоняются государству и не демонизируют его; не романтизируют общество и не считают его естественно добрым. Это делает их политическую антропологию неожиданно близкой к христианскому реализму. Человек нуждается в законе, потому что грех разрушает мир; но человек, обладающий властью закона, сам остается грешником, поэтому нуждается в ограничении. Другой сильной стороной является историческая широта: книга заставляет читателя видеть свободу не как западную абстракцию, а как редкий, трудный и хрупкий результат множества конфликтов, компромиссов, реформ и сопротивлений. Третье достоинство — внимание к социальным нормам. Авторы понимают, что несвобода может жить не только в тюрьмах и тайной полиции, но и в семье, касте, племени, религиозной санкции, экономической зависимости и страхе перед чужим произволом.

Тем не менее книга имеет и слабые места. Ее богословская ограниченность очевидна: свобода почти полностью определяется как недоминирование и защищенность от произвола, но мало обсуждается вопрос о свободе для добра, для истины, для добродетели, для служения Богу и ближнему. В христианской традиции свобода не сводится к отсутствию принуждения; она достигает полноты только тогда, когда человек освобождается от рабства греха и становится способным любить. Поэтому политическая свобода, как ее описывают авторы, является великим, но предпоследним благом. Она создает пространство для ответственной жизни, но не отвечает на вопрос, чем это пространство должно быть наполнено. Кроме того, авторы иногда склонны трактовать религиозные нормы преимущественно как элементы клетки норм или политической мобилизации, недостаточно различая между верой как источником пророческого сопротивления тирании и религией как инструментом социального контроля. История церкви знает не только союзы престола и алтаря, но и мучеников, исповедников, аболиционистов, защитников бедных, правозащитников и общины, которые обуздывали Левиафана именно из послушания Богу.

Есть и методологическая проблема: из-за грандиозного охвата книга неизбежно упрощает отдельные исторические сюжеты. Китай, Индия, исламский мир, Африка, Европа и Америка становятся частями большой схемы, и хотя схема продуктивна, специалист по каждому региону наверняка найдет спорные акценты, недоговоренности и чрезмерно гладкие переходы от фактов к теории. Иногда возникает ощущение, что почти вся история мира переписывается на языке одного концептуального аппарата: Левиафан, клетка норм, коридор, Красная королева. Это делает аргумент ясным, но может обеднять моральную, духовную и культурную сложность обществ. Наконец, книга недостаточно глубоко обсуждает проблему истины и морального содержания общественной мобилизации. Мобилизованное общество может обуздывать государство, но может также требовать несправедливости, травить меньшинства, поклоняться идолам национального величия или превращать демократию в коллективный деспотизм. Авторы это понимают, особенно в главе о Красной королеве с нулевой суммой, но богослов сказал бы жестче: общественная энергия сама нуждается не только в институциональном балансе, но и в нравственном обращении.

И все же, несмотря на эти ограничения, «Узкий коридор» является чрезвычайно ценным трудом для богословского чтения. Его центральный урок можно сформулировать так: свобода в падшем мире не возникает автоматически ни из доброй воли правителей, ни из мудрости конституций, ни из силы рынка, ни из разрушения государства, ни из традиционных норм. Она требует сильного, но ограниченного государства; активного, но не разрушительного общества; закона, но не юридического фетишизма; моральных норм, но не удушающей клетки; памяти о прошлом, но не исторического фатализма. Для христианского сознания эта книга может стать полезным напоминанием о том, что земной град не превращается в Царство Божие, но и не должен быть оставлен на произвол насилия. Между анархией и деспотизмом действительно существует узкий путь, и хотя Аджемоглу и Робинсон описывают его языком политической экономики, богословский читатель может увидеть в этом пути пространство ответственного служения ближнему, защиты слабого, ограничения греховной власти и терпеливого строительства общего блага.