Саммерс - За пределами самости

«За пределами самости» Фрэнка Л. Саммерса принадлежит к тому этапу развития психоанализа, когда классическая теория влечений уже утратила статус почти безальтернативной метапсихологии, но многочисленные реляционные, интерсубъективные, объектно-реляционные и самостно-психологические направления еще остро обсуждали собственные границы. Саммерс включается в эту дискуссию не ради построения еще одной школы. Уже в предисловии он определяет задачу предельно практически: «Моя цель состоит именно в том, чтобы вскрыть механизм процесса личностных изменений». Для автора недостаточно объяснить, почему пациент страдает; теория должна показать, что именно происходит в терапии, благодаря чему прежняя психическая организация перестает определять жизнь человека и каким образом становятся возможными новые формы существования.

Эта установка определяет композицию всей книги. Первые три главы строят теоретическую модель развития, психопатологии и структуры самости; четвертая переводит ее в технику психоаналитической терапии; три следующие главы проверяют модель на различных уровнях психической организации; заключение возвращается к более широкому вопросу о природе психоаналитического метода. В отличие от трудов, где клинические виньетки лишь иллюстрируют уже сформулированную метапсихологию, у Саммерса клинический материал постоянно используется как критерий теоретической состоятельности. Его основной аргумент строится от вопроса: какая теория позволяет терапевту не только объяснить симптомы, но и понять, что необходимо пациенту для дальнейшего развития?

Первая глава задает этот вопрос через случай Декстера. Пациент обращается за помощью из-за хронических профессиональных неудач, конфликтов с женой и чрезмерно сильных эмоциональных реакций. Постепенно обнаруживается сложная система его отношений с родителями. Мать воспринимается им как красивая, интеллектуально одаренная, но разочарованная женщина, возложившая на сына собственные нереализованные амбиции. В психической реальности Декстера она становится «Снежной королевой» — требовательной фигурой, которую невозможно удовлетворить. Отец, напротив, оказывается объектом идентификации, соперничества и вины: успех сына означает символическую победу над отцом, но одновременно грозит разрушением связи с ним.

Именно этот случай позволяет Саммерсу провести первое крупное теоретическое сравнение. С точки зрения эго-психологии неудачи Декстера могут быть поняты как компромисс между либидинозными и агрессивными желаниями, эдиповой виной, тревогой и защитами. Успех угрожает ему как осуществление победы над отцом; поражение защищает от вины, но вызывает нарциссическую травму. Терапия в такой модели должна сделать бессознательные составляющие конфликта доступными Эго, повысив возможность более зрелого компромисса.

Реляционный психоанализ предлагает другую оптику. Центральны уже не эндогенные влечения, а устойчивые конфигурации взаимодействия — конкуренция и эксплуатация. Пациент переносит эти способы отношений в аналитическую пару, но и аналитик не является нейтральным наблюдателем: он неизбежно участвует в формировании происходящего. Поэтому терапевтическая задача заключается в анализе самой диады и создании новых способов взаимодействия, выходящих за пределы ограниченного репертуара пациента.

Саммерс принимает часть этой критики классического анализа, но считает, что реляционная модель недостаточно отвечает на вопрос, что именно развивается в результате новых отношений. Если личность полностью растворить в меняющихся интеракциях, становится трудно говорить об аутентичности, автономии, психической структуре и непрерывности самости. Поэтому теория объектных отношений у Саммерса сохраняет понятие устойчивой самости, но понимает ее не как изолированную монаду. Самость возникает и развивается в отношении с объектом, а объектные отношения становятся способом организации ее способностей и аффектов.

В случае Декстера это означает, что проблема заключается не просто в наличии определенных отношений или бессознательного конфликта. Его развитие оказалось ограничено: честолюбие, способность к близости и конструктивное использование агрессии не получили достаточного пространства. Ранние отношения сформировали такие значения, при которых успех угрожает связи с отцом, а близость означает эксплуатацию со стороны матери. Симптом тогда становится не только защитой, но и косвенным сообщением той части личности, которая не может быть выражена непосредственно. Через профессиональные провалы, ярость и саботаж Декстер как бы сигнализирует о существовании подавленного потенциала.

Во второй главе автор формулирует теоретический фундамент этой модели. Его полемика с классической теорией влечений основывается одновременно на клинических аргументах и данных психологии развития. Саммерс обращается к Боулби, Штерну, Демос, Бибе и Лачманн, Томкинсу, а также к известным исследованиям ранней привязанности. Для него эти данные показывают, что человеческая мотивация не может быть сведена к поиску разрядки напряжения. Младенец с первых месяцев жизни активно ориентирован на окружающий мир, способен инициировать взаимодействие, организовывать опыт и формировать ожидания относительно объекта.

Отсюда возникает важнейшее положение: существуют по меньшей мере две автономные мотивационные линии — потребность в отношениях и потребность в реализации собственной самости. Они не совпадают и могут вступать в конфликт. Именно такой конфликт переживает Декстер: ему необходимы отношения с отцом, но реализация честолюбия воспринимается как угроза этим отношениям.

Саммерс подробно сопоставляет собственную модель с Винникоттом, Болласом и Кохутом. От Винникотта он берет идею истинной самости и «достаточно хорошей» среды, которая не создает развитие ребенка извне, а предоставляет пространство для созревания его внутренних возможностей. У Болласа ему близко понятие «влечения к судьбе» — стремления стать тем, кем человек потенциально может быть. С психологией самости Кохута его объединяет внимание к ядерному потенциалу и роли объектов самости, но Саммерс критикует идею преобразующей интернализации как слишком пассивную. Ребенок, по его мнению, не просто усваивает родительские функции: он творчески использует объект для формирования собственных значений.

Это различие существенно для всей книги. Объект необходим, но он не конструирует ребенка односторонне. Развивающийся человек приносит в отношения собственные аффективные возможности, а объект либо помогает им оформиться, либо делает их выражение слишком опасным. Самость поэтому понимается как результат взаимодействия врожденного потенциала и межличностной среды, но ни к одному из этих факторов не сводится.

Особенно важным является обсуждение агрессии. Саммерс отвергает представление о ней как изначально деструктивном влечении. Опираясь прежде всего на исследования Паренса, он трактует первичную агрессию как адаптивную способность воздействовать на окружающий мир, исследовать его, добиваться цели, утверждать себя. Враждебность возникает тогда, когда нормальная агрессивная активность хронически блокируется или связывается с угрозой объектным отношениям. Такая позиция позволяет по-новому интерпретировать клиническую ярость: не всегда как прорыв врожденной деструктивности, а иногда как патологически преобразованную способность к самоутверждению.

Аналогичным образом рассматривается сексуальность. Хотя ее биологический компонент не отрицается, сексуальное переживание получает собственно человеческий смысл внутри объектных отношений. Сексуальность может стать одной из наиболее глубоких форм близости и реализации самости либо превратиться в безличную разрядку, если отношения и телесность оказываются разъединены. Здесь Саммерс последовательно противостоит редукционизму: биологический фундамент не исчерпывает психологического значения поведения.

Итог второй главы выражен одной из ключевых формул книги: «Погребенный потенциал самости, переживаемый как аутентичные аффекты и стремления, является целью психоаналитической работы». Именно понятие «погребенного потенциала» связывает теорию развития с психопатологией.

Третья глава рассматривает «судьбу захороненной самости». Если воспитатель систематически не способен отвечать на аффекты ребенка или допускает только ограниченный диапазон эмоционального существования, ребенок оказывается перед дилеммой: сохранить необходимый объект или выражать собственные переживания. Поскольку потеря отношений для него опаснее, аутентичная часть опыта подавляется. Однако она не исчезает. Она продолжает искать косвенные формы выражения — и именно здесь Саммерс видит источник симптома.

Такой взгляд существенно отличается от классического понимания симптома как компромисса между влечением и защитой. У Саммерса симптом может быть сообщением подавленной самости. Он одновременно скрывает определенное переживание и свидетельствует о нем. Патология возникает не просто потому, что человек имеет конфликт, а потому, что важная линия развития оказывается заблокирована.

Автор предлагает несколько типов такой патологии. «Хрупкая самость» характеризует людей, у которых недостаточно сформировано устойчивое ощущение собственного существования и границ. «Поврежденная» или дефектная самость связана с глубинным переживанием собственной несостоятельности. «Недостойная самость» формируется тогда, когда человек способен воспринимать собственные возможности, но бессознательно переживает их реализацию как морально опасную или угрожающую значимому объекту. Эти категории затем становятся структурой трех клинических глав.

В третьей главе особенно примечателен анализ знаменитого случая Анны О. Саммерс возвращается к Берте Паппенгейм не ради очередной реконструкции истоков психоанализа, а для демонстрации ограничений модели конфликта. Брейер помог пациентке восстановить связь симптомов с вытесненными переживаниями, однако, по Саммерсу, не распознал в должной мере ее огромный интеллектуальный, организационный и этический потенциал. Последующая жизнь Берты Паппенгейм — социальная работа, борьба за права женщин, организационная деятельность — становится для автора свидетельством того, что симптоматика была связана не только с вытеснением, но и с невозможностью найти форму для реализации мощной части ее личности. Это спорная ретроспективная интерпретация, но в логике книги она служит важным переходом от понимания патологии к вопросу о терапевтическом действии.

Четвертая глава — методологический центр всей работы. Здесь Саммерс формулирует собственную клиническую технику. Он пишет: «цель психоаналитической терапии состоит в том, чтобы расшифровать эти знаки, раскрыть потенциал самости и помочь его реализации». Терапия должна не просто интерпретировать историю пациента, а предоставить среду, в которой прежде невозможный способ существования становится переживаемым.

Для этого вводится винникоттовское понятие переходного пространства. Аналитические отношения рассматриваются как особая область между внутренним и внешним, в которой пациент может экспериментировать с новыми аффектами и объектными отношениями, не неся всех последствий обычной жизни. Аналитик здесь не просто экран для переноса и не симметричный партнер. Его задача — предоставить достаточно устойчивое пространство и одновременно быть реальным отдельным субъектом.

Это позволяет Саммерсу избежать двух крайностей. С одной стороны, интерпретация необходима: пациент должен понять, какие объектные отношения ограничивают его и почему они сформировались. С другой — одного инсайта недостаточно. Декстер способен интеллектуально осознать происхождение своего паттерна, но продолжает его воспроизводить. Новая структура самости требует нового опыта. Поэтому терапевтическое действие объединяет интерпретацию и отношения.

Пятая глава посвящена хрупкой самости и прежде всего пограничной организации. Основным клиническим примером служит Шэрон, отношения которой с предыдущим терапевтом постепенно превратились в систему почти неограниченных требований: ночные звонки, стремление продлевать встречи, потребность в физическом контакте, ярость при установлении границ. Саммерс показывает, почему пограничный пациент способен вызвать в терапевте ощущение полной безвыходности. Удовлетворение требований усиливает зависимость, отказ переживается как катастрофическое оставление.

Ключевой механизм автор видит в стремлении к слиянию. Пациент нуждается в объекте, чтобы сохранять чувство существования, но одновременно не выдерживает его отдельности. Попытка сделать терапевта частью себя стирает границу между субъектами, однако именно это затем угрожает остаточному чувству самости и вызывает ужас уничтожения. Поэтому пациент одновременно требует максимальной близости и защищается от нее.

Саммерс сближает пограничные и шизоидные состояния как варианты одной проблемы хрупкости самости. Пограничный пациент продолжает искать объект и колеблется между стремлением к слиянию и страхом; шизоидный чаще прекращает поиск и уходит в изоляцию. Для терапии отсюда следует весьма конкретный вывод: специалист должен понять, какая именно форма раннего единства необходима этому пациенту, и создать достаточно безопасное переживание связи, не уничтожающее отдельность сторон. В одном случае решающим может оказаться физическое присутствие, в другом — эмоциональное знание о терапевте, в третьем — голос или определенный тип аффективной доступности. Саммерс сознательно избегает универсальной техники: одинаковая структура патологии не означает одинакового способа терапии.

При этом именно эта глава сегодня требует особенно осторожного чтения. Современная практика лечения пограничного расстройства значительно сильнее акцентирует рамки, оценку риска, структурированные методы и безопасность терапевтического контракта. Некоторые описанные Саммерсом способы отвечать на стремление к слиянию могут показаться слишком свободными вне контекста квалифицированной психоаналитической работы. Это не опровергает его концептуальный тезис, но показывает жанровое и историческое ограничение книги: она является психоаналитической клинической теорией, а не универсальным руководством для любой психотерапевтической практики.

Шестая глава переносит внимание на нарциссическую патологию, которую Саммерс описывает через образ «поврежденной самости» и «защищающего объекта». Клинический случай Зельды начинается с предельно емкого самоопределения: «Я ненавижу себя. Всегда ненавидела». Ее проблема состоит не в отсутствии отдельности самости, как у пограничного пациента, а в глубоко организованном убеждении в собственной дефектности. Любой опыт может быть использован как подтверждение несостоятельности, тогда как успехи не интегрируются в самовосприятие.

Эта асимметрия чрезвычайно важна. Нарциссическая патология у Саммерса не сводится к грандиозности. Грандиозность, соблазнительность, стремление к контролю, избегание риска, депрессия или ярость могут быть различными защитами от фундаментального переживания дефекта. Зельда, например, использует внешность и обаяние как средство управления другими, но даже эту способность переживает как подтверждение собственной «фальши».

Особое внимание уделяется стыду. Саммерс понимает нарциссическое напряжение как постоянный страх того, что скрытая дефектность будет разоблачена. Это объясняет непропорциональные реакции на критику, ошибки и бытовые фрустрации: конкретное событие становится не локальной неудачей, а угрозой всей самости. Терапевтическая задача заключается в том, чтобы пациент смог пережить объект, не подтверждающий его дефектность, но одновременно не превращающийся в защитную идеализированную фигуру.

Именно здесь особенно проявляется развивающая логика Саммерса. Терапевт должен видеть пациента не как набор нарциссических защит, а как личность с нереализованным потенциалом. Признание этого потенциала отличается от простого повышения самооценки. Речь идет не о внушении человеку, что он «хороший», а о создании условий, в которых способности, ранее организованные вокруг защиты от стыда, могут использоваться продуктивно.

Седьмая глава возвращает читателя к Декстеру, но теперь уже как к представителю «недостойной самости». Он отличается от Зельды: не считает себя принципиально неспособным или дефектным. Напротив, он знает о собственных возможностях, однако постоянно организует жизнь так, чтобы не воспользоваться ими. В центре лежит бессознательная убежденность не столько «я не могу», сколько «я не имею права».

Саммерс связывает такую организацию с интернализированным «плохим объектом». Если реализация собственных способностей переживается как угроза важному человеку, субъект может сохранять отношения ценой самоограничения. Именно так у Декстера успех связан с превосходством над отцом и удовлетворением амбиций матери. Тогда поражение становится способом сохранить лояльность объекту.

Эта глава важна тем, что различает внешне сходные случаи хронической неуспешности. Один пациент не действует, потому что считает себя неспособным; другой — потому что успех угрожает его идентичности, вине или значимому отношению. Для терапии это принципиально разные структуры. Саммерс тем самым выступает против симптоматической диагностики: одинаковое поведение может выполнять различные психические функции.

Заключительная глава собирает все линии книги в понятии «искусства психоаналитической терапии». Саммерс спорит и с классической моделью, в которой терапевт якобы способен наблюдать психику пациента с нейтральной позиции, и с радикальным реляционным подходом, делающим терапию практически неописуемой уникальной встречей двух субъектов. Если терапевтическое изменение зависит только от неповторимых отношений, невозможно построить теорию метода. Если оно зависит только от правильной интерпретации, игнорируется развивающее воздействие отношений.

Собственную позицию Саммерс формулирует афористически: «понимание без отношений бесполезно, а отношения без инсайта слепы». Понимание раскрывает структуру, защиты и скрытый потенциал; отношения создают среду, где этот потенциал может получить форму. В этом смысле аналитик должен одновременно знать и не знать. Он обязан достаточно хорошо видеть пациента, чтобы заметить нереализованные возможности, но не имеет права заранее решать, каким тот должен стать. В финале Саммерс пишет, что «сущность искусства аналитической терапии заключается именно в способности аналитика выдерживать напряжение одновременного знания и незнания».

Это определение удачно выражает гуманистическое измерение его модели. «Реализация самости» не означает нормативного социального успеха. Один пациент после терапии может сделать карьеру, другой — отказаться от карьерного достижения ради близости, семьи или более эмоционально насыщенного существования. Критерием является не соответствие внешнему идеалу, а способность человека пользоваться собственными аффектами и возможностями, контролировать свою жизнь и выбирать ее направление.

В этом же заключается связь названия книги с ее основной идеей. «Выход за пределы самости» не означает отказа от самости или растворения в отношениях. Напротив, человек выходит за пределы той структуры самости, которая была сформирована страхом и ограничивающими объектными отношениями. Терапия открывает возможность строить новую психическую организацию, в которой прежние защиты больше не определяют весь диапазон допустимого опыта.

Сильная сторона книги — редкая последовательность между метапсихологией и техникой. Саммерс не просто перечисляет Винникотта, Кохута, Болласа, Боулби и представителей реляционного анализа, а пытается показать, какие конкретные терапевтические следствия вытекают из каждого теоретического решения. Если самость обладает скрытым потенциалом, аналитик должен искать не только причину симптома, но и то, какую неразвитую способность симптом представляет. Если объектные отношения участвуют в формировании структуры личности, аналитические отношения должны быть не только местом воспроизведения прошлого, но и пространством развития. Если инсайт сам по себе недостаточен, терапия требует нового опыта.

С другой стороны, модель имеет методологические ограничения. Саммерс достаточно уверенно переносит результаты исследований раннего детства на сложные психоаналитические конструкции взрослой личности. Данные о привязанности, аффективной регуляции или ранней активности ребенка действительно проблематизируют классическую теорию редукции напряжения, но сами по себе не доказывают существования единого «врожденного потенциала самости» в том смысле, который придает ему автор. Здесь между эмпирическими наблюдениями и психоаналитической метапсихологией остается интерпретационный переход.

Проблематична и сама категория аутентичности. Саммерс постоянно различает подлинные переживания и отношения, организованные страхом, но критерий этого различия не всегда может быть установлен независимо от терапевтической интерпретации. Идея «истинной» или потенциальной самости клинически продуктивна, однако теоретически существует риск ретроспективно объявлять желательные изменения раскрытием подлинного потенциала пациента.

Есть и историческое ограничение: книга вышла в оригинале в эпоху, когда многие приводимые автором эмпирические аргументы воспринимались как особенно сильная альтернатива классической метапсихологии. Современная психология развития и психотерапевтические исследования существенно расширили и усложнили эту картину. Поэтому ссылки на ранние исследования младенцев следует читать как часть аргументации своего времени, а не как окончательное подтверждение всей объектно-реляционной модели.

Тем не менее эти ограничения не отменяют ценности книги. Саммерс предлагает необычно ясный способ мыслить о симптоме не только как о нарушении, которое необходимо устранить, но и как о следе неосуществившейся возможности. Это позволяет изменить сам вопрос, который терапевт задает пациенту. Вместо исключительно «почему вы стали таким?» возникает второй вопрос: «каким способом существования вы не смогли воспользоваться?» Именно соединение исторического понимания с перспективой возможного делает модель Саммерса отличительной.

Практическая ценность книги особенно велика для психоаналитиков, психодинамических психотерапевтов и клинических психологов. Она дает язык для различения пограничной, нарциссической и невротической организации не только по симптомам, но по структуре отношений между самостью и объектом; показывает, почему одна и та же техника не подходит пациентам с разными уровнями организации; демонстрирует, как контрпереносные переживания терапевта могут служить диагностическим материалом; и объясняет, почему интеллектуально точная интерпретация иногда не производит никаких изменений.

Для читателя, интересующегося историей психоаналитической мысли, труд важен еще и как попытка синтеза. Саммерс не возвращается к ортодоксальному фрейдизму, но и не принимает радикальное растворение психики в межсубъективном поле. Его теория сохраняет бессознательное, защиту, перенос, структуру, развитие и интерпретацию, одновременно включая привязанность, отношения, эмпатию, взаимное влияние и реальное эмоциональное присутствие аналитика.

Главный результат книги можно сформулировать так: человек заболевает не только потому, что в нем сталкиваются запретные желания и защиты, но и потому, что определенные возможности его существования никогда не получили условий для развития. Терапевтическое изменение поэтому предполагает двойную работу — понимание того, почему развитие было остановлено, и создание такого пространства отношений, где оно может продолжиться. В этом смысле «За пределами самости» — не только книга об объектных отношениях, но и последовательно разработанная теория психотерапии как возобновления прерванного развития.