Сантала - Мессия в Новом Завете в свете раввинистических писаний

Книга Ристо Санталы «Мессия в Новом Завете в свете раввинистических писаний» представляет собой своеобразную попытку восстановить историческую, религиозную и интеллектуальную среду, в которой возникло христианство, и показать, что новозаветное свидетельство об Иисусе Христе невозможно правильно понять в отрыве от многовековой традиции иудейского истолкования Священного Писания. Этот труд, вышедший на русском языке в Санкт-Петербурге в 1996 году в издательстве «Библия для всех», является продолжением исследования «Мессия в Ветхом Завете» и составляет с ним единый богословский замысел. Если первая книга посвящена мессианским ожиданиям, отраженным в еврейских Писаниях и раввинистической литературе, то вторая стремится установить, каким образом эти ожидания соотносятся с личностью, учением, служением, смертью и воскресением Иисуса из Назарета. Перед читателем не обычный комментарий к Евангелиям и не последовательное жизнеописание Христа, хотя элементы обоих жанров здесь присутствуют. Сантала предлагает историко-богословское исследование, в котором новозаветные повествования рассматриваются на пересечении библейской экзегезы, иудейской религиозной традиции, истории древнего мира и христианской апологетики. Центральная мысль автора заключается в убеждении, что христология Нового Завета не является позднейшим продуктом эллинистического религиозного воображения, но укоренена в духовном мире Израиля, в его пророческих обетованиях, богослужении, языке и представлениях о грядущем избавлении.

Исторический контекст создания книги имеет принципиальное значение для понимания ее полемической направленности. Исследование формировалось во второй половине XX века, когда западная библеистика продолжала обсуждать последствия историко-критического подхода к Новому Завету, представленного, в частности, работами Рудольфа Бультмана и его последователей. Вопрос о соотношении исторического Иисуса и Христа церковной проповеди занимал центральное место в научных дискуссиях. Одновременно обнаружение рукописей Мертвого моря и развитие исследований иудаизма периода Второго Храма открывали новые возможности для изучения религиозного мира, непосредственно предшествовавшего возникновению христианства. Для Санталы эти два обстоятельства оказались тесно связанными. Он полагал, что многие сомнения относительно достоверности новозаветного свидетельства возникали вследствие недостаточного знакомства исследователей с еврейской мыслительной традицией. Поэтому его работа представляет собой не только защиту историчности Евангелий, но и методологический призыв отказаться от привычки объяснять христианство преимущественно категориями греческой философии и поздней церковной догматики. При этом замысел автора не исчерпывается академической полемикой. Он связан также с межрелигиозным диалогом, вопросом об отношении Церкви к еврейскому народу и необходимостью осознания христианами собственного духовного наследия.

Свое исследование Сантала начинает с утверждения, определяющего содержание всей книги: «Для понимания мессианских ожиданий и христологии Церкви необходимо познакомиться с принципами еврейского мышления». Под этим он подразумевает не только знание древнееврейского и арамейского языков, но прежде всего способность воспринимать библейское откровение в категориях, характерных для традиционного иудейского толкования. Автор противопоставляет свойственную, по его мнению, еврейскому мышлению конкретность, динамичность, ассоциативность и практическую направленность преимущественно абстрактному и систематическому характеру западной философской мысли. Особое значение приобретает раввинистическая привычка истолковывать один библейский текст посредством другого, устанавливая смысловые связи между внешне отдаленными повествованиями, пророчествами и установлениями. В этой связи Сантала обращается к Таргумам, Мидрашам, Талмуду, средневековым раввинистическим комментариям и каббалистической литературе. Он убежден, что многочисленные аналогии между этими произведениями и Новым Заветом свидетельствуют о принадлежности раннего христианства к единому еврейскому религиозному пространству. Однако автор делает существенную оговорку: «Новый Завет появился в письменной форме до того, как были написаны все эти раввинистические писания, и не нуждается в том, чтобы они подтверждали его справедливость и истинность». Таким образом, раввинистическая литература рассматривается не как источник авторитета для христианского откровения, а как историко-культурное свидетельство, позволяющее точнее определить смысл новозаветных утверждений.

Первый крупный раздел книги посвящен вопросу исторической достоверности Нового Завета. Сантала начинает с обзора интеллектуальной истории критического отношения к личности Иисуса, упоминая Бруно Бауэра, Артура Древса и представителей школы мифологического истолкования христианства. Особое внимание он уделяет тому обстоятельству, что некоторые еврейские исследователи, не разделявшие христианского исповедания Иисуса как Мессии, вместе с тем выступали против отрицания Его исторического существования. Среди них выделяются Лео Бек, Готлиб Клейн, Иосеф Клаузнер и Давид Флюссер. Для Санталы свидетельства этих ученых имеют особую убедительность, поскольку исходят от исследователей, не заинтересованных в защите традиционной христианской догматики. Он рассматривает их работы как подтверждение того, что Иисус принадлежит реальной истории еврейского народа, а Его учение невозможно объяснить исключительно деятельностью поздней христианской общины. Здесь обнаруживается характерная особенность авторского метода: Сантала стремится привлечь в защиту христианского понимания истории аргументы, сформулированные за пределами собственно христианской традиции. Это делает его апологетику более содержательной, чем простое утверждение истинности Евангелий на основании церковного авторитета.

Продолжая исследование, автор обращается к свидетельствам античных историков о раннем христианстве. Особое место занимают упоминания христиан у Светония, Тацита и Плиния Младшего, а также произведения Иосифа Флавия. Сантала сопоставляет эти материалы с новозаветными повествованиями, стремясь показать, что христианское движение возникло в конкретных исторических обстоятельствах и достаточно быстро приобрело общественную известность. Особенно подробно обсуждаются сообщения Иосифа Флавия об Иоанне Крестителе, Иакове, брате Иисуса, и Самом Иисусе. Автор рассматривает знаменитое свидетельство об Иисусе из «Иудейских древностей» как важное подтверждение евангельской истории, хотя вопрос о степени подлинности этого отрывка является гораздо более сложным, чем предполагает его изложение. Вместе с тем здесь проявляется существенное достоинство книги: историческая аргументация постоянно соотносится с реальными социальными и политическими условиями Палестины I века. Иисус предстает не отвлеченным религиозным символом, но человеком, жившим в обществе с определенными правовыми институтами, религиозными партиями, культурными обычаями и ожиданиями.

От рассмотрения внешних свидетельств Сантала переходит к анализу древней иудейской литературы, содержащей упоминания об Иисусе. Он обращается к Талмуду и полемическому произведению «Толдот Иешу», исследуя как исторические сведения, так и очевидные легендарные наслоения. При этом автор показывает, каким образом напряженные отношения между Церковью и Синагогой постепенно влияли на изображение личности Иисуса в позднейших источниках. Особенно важным представляется его замечание о необходимости учитывать хронологию раввинистических свидетельств: высказывания учителей разных столетий нельзя рассматривать как непосредственные свидетельства эпохи земного служения Христа. Сантала связывает развитие отрицательной полемики с борьбой за сохранение религиозной самостоятельности иудаизма после разрушения Иерусалимского храма. Одновременно он признает, что история конфликта включает ответственность обеих сторон, поскольку анти-иудейские мотивы обнаруживаются и в христианской литературе. Подобный подход придает исследованию определенную нравственную глубину: восстановление еврейских корней христианства должно сопровождаться преодолением исторических предубеждений, а не воспроизведением старой религиозной вражды.

Следующий этап аргументации посвящен происхождению Евангелий и времени их написания. Для Санталы это не второстепенный вопрос исторической хронологии, а проблема, непосредственно связанная с достоверностью евангельского образа Иисуса. Он убежден, что чем ближе письменная фиксация свидетельств ко времени описываемых событий, тем меньше оснований предполагать существенное изменение первоначальной проповеди под влиянием позднейших богословских потребностей христианских общин. Автор подробно обсуждает предсказания Иисуса о разрушении Иерусалима, отвергая предположение, будто наличие этих пророчеств неизбежно свидетельствует о написании соответствующих текстов после 70 года. В подтверждение он приводит примеры других иудейских предостережений о возможной катастрофе Храма. Подобным образом Сантала рассматривает проблему языковой среды Нового Завета, обращая внимание на использование иврита и арамейского языка в Палестине периода Второго Храма. На основании семитских особенностей евангельского текста он предполагает существование ранних письменных источников, предшествовавших окончательной греческой форме Евангелий.

Особое внимание уделяется гипотезам Джона А. Т. Робинсона и исследованиям Иерусалимской школы, связанным с именами Давида Флюссера и Роберта Линдсея. Сантала рассматривает возможность значительно более ранней датировки новозаветных книг, а также ставит под сомнение общепринятую в библеистике последовательность возникновения синоптических Евангелий. Вместо привычной модели, согласно которой Евангелие от Марка послужило одним из основных источников для Матфея и Луки, он подробно излагает альтернативную реконструкцию, предполагающую ранний еврейский письменный материал, его последующий перевод на греческий язык и использование этих источников авторами канонических повествований. В определенных вариантах такой реконструкции Лука оказывается литературным предшественником Марка. При всей спорности подобных предположений их значение для общей концепции книги очевидно: Сантала стремится показать, что за греческим текстом Нового Завета просматривается не столько эллинистическая богословская система, сколько первоначальная еврейская традиция свидетельства об Иисусе. Вместе с тем подобные реконструкции требуют критического отношения, поскольку сравнительная лингвистика сама по себе не способна окончательно установить ни последовательность написания Евангелий, ни существование конкретных предполагаемых документов.

После обширного историко-методологического введения автор обращается непосредственно к мессианскому содержанию евангельской истории. Начальным звеном становится служение Иоанна Крестителя, представленное как осуществление ветхозаветных ожиданий о предвестнике Господня пришествия. Сантала сопоставляет образ Иоанна с пророчествами Малахии, Исаии и Михея, а также с раввинистическими представлениями об Илии, который должен приготовить путь грядущему Избавителю. Особое значение приобретают иудейские истолкования, связывающие мессианское избавление с восстановлением духовного состояния Израиля и пришествием Святого Духа. В этой перспективе Иоанн предстает не самостоятельным религиозным реформатором, а последним великим пророческим свидетелем, служение которого связывает ветхозаветное ожидание и новозаветное исполнение. Его призыв к покаянию приобретает эсхатологический характер: народ должен приготовиться к решающему вмешательству Бога в историю. Сантала тем самым подчеркивает, что первое пришествие Иисуса невозможно понять без напряженного ожидания Царства Божьего, характерного для значительной части иудейского мира I века.

Размышления о рождении Иисуса продолжают ту же линию. Автор рассматривает особенности четырех Евангелий, обращая внимание на различия их литературных задач и предполагаемой аудитории. Матфей подчеркивает исполнение пророчеств и принадлежность Иисуса к дому Давида; Лука раскрывает универсальное значение спасения и особую Божью заботу о смиренных; Марк сосредоточивается на общественном служении и власти Иисуса; Иоанн начинает повествование с вечного бытия Слова. Для Санталы эти особенности не являются свидетельством несовместимости евангельских традиций. Напротив, он воспринимает их как различные стороны единого исторического и богословского свидетельства. Особое место занимает анализ родословий, где автор обращается к древним принципам генеалогического мышления, юридическому значению происхождения и символической структуре перечней предков. Он стремится показать, что связь Иисуса с Давидовым домом имела решающее значение для признания Его мессианства и что различия между повествованиями Матфея и Луки следует рассматривать с учетом особенностей древних родословных традиций.

Одной из наиболее содержательных частей книги становится исследование пролога Евангелия от Иоанна. Сантала выступает против представления, будто понятие Логоса необходимо объяснять главным образом влиянием греческой философии. Он сопоставляет это понятие с арамейским выражением «Мемра», обозначающим Божье Слово в Таргумах, а также обращается к образам творческой мудрости, света и жизни в ветхозаветной и иудейской литературе. Особую роль играют рукописи Мертвого моря, в которых обнаруживаются представления о свете и тьме, Божьем замысле творения и предвечном порядке мироздания. Автор считает, что подобные параллели позволяют увидеть органическую связь между Иоанновой христологией и религиозным миром древнего Израиля. Христос предстает как предсуществующий Сын, через Которого Бог сотворил мир и в Котором открывается полнота божественной жизни. Таким образом, учение о воплощении приобретает у Санталы не характер поздней философской конструкции, а значение раскрытия представлений, уже подготовленных библейской историей и определенными направлениями иудейского богословия.

Наиболее важным догматическим следствием этого анализа становится понимание Иисуса как личности, существовавшей прежде сотворения мира. Сантала соединяет пролог Иоанна с высказываниями Христа о Его единстве с Отцом, с образом Сына Человеческого в книге Даниила и с мессианскими истолкованиями отдельных ветхозаветных текстов. Здесь обнаруживается характерная для всей книги особенность: автор не ограничивается доказательством того, что Иисус соответствовал определенным ожиданиям о будущем земном царе. Его задача состоит в раскрытии более высокого, трансцендентного измерения мессианской личности. Мессия является не просто продолжателем царской династии Давида, но носителем божественных полномочий, посредником Божьего присутствия, источником жизни и окончательного спасения. В то же время этот раздел особенно ясно показывает конфессиональную перспективу исследования. Сантала читает древние иудейские источники через призму христианского исповедания предвечного Сына Божьего, поэтому обнаруживаемые параллели нередко приобретают более определенное христологическое содержание, чем допускает их первоначальный литературный контекст.

Продолжая рассмотрение рождественских повествований, автор подробно анализирует Евангелие от Матфея, включая пророчество о рождении от Девы, происхождение Иисуса от Давида, явление Вифлеемской звезды, поклонение волхвов, принесенные ими дары и избиение младенцев по приказу Ирода. В этих событиях он ищет соответствия ветхозаветным пророчествам, древним представлениям о царском достоинстве Мессии и историческим обстоятельствам эпохи Ирода Великого. Рассуждения о Вифлеемской звезде особенно показательны для его метода: Сантала соединяет библейскую символику, астрономические гипотезы и сведения о мессианских ожиданиях. Не менее подробно он рассматривает повествование Луки, уделяя внимание непорочному зачатию, переписи населения, деятельности Квириния, обстоятельствам рождения Иисуса и Его раннему детству. При этом особое значение приобретают гимны Марии, Захарии и Симеона. Автор рассматривает их как выражение глубоко еврейской богословской традиции, в которой прославление Бога неразрывно связано с памятью о завете, надеждой на избавление Израиля и ожиданием исполнения древних обетований. Эта часть исследования убедительно показывает, что евангельские повествования о Рождестве обладают не только историческим, но и насыщенным богословским содержанием.

Далее Сантала переходит к общественному служению Иисуса и пытается восстановить последовательность важнейших событий Его жизни. Здесь книга приобретает черты историко-географического исследования. Автор сопоставляет евангельские свидетельства, анализирует маршруты передвижения Иисуса, особенности Галилеи и Иудеи, природные условия, расстояния между населенными пунктами и календарную последовательность событий. Особенно примечательны карты, предлагающие реконструкцию служения Христа на протяжении нескольких лет, от крещения Иоанном до последней Пасхи в Иерусалиме. Сантала рассматривает различные эпизоды как части единого исторического повествования, стремясь устранить впечатление случайности, которое может возникать при чтении отдельных евангельских отрывков. Вместе с тем он не сводит Евангелия к строгим биографическим хроникам. По его выразительному замечанию, «Евангелия напоминают скорее картину, чем фотографию». Эта мысль помогает понять его подход к различиям между евангелистами: каждый автор передает историческую действительность, выделяя те особенности личности и служения Иисуса, которые наиболее полно раскрывают богословский смысл происходящего.

При рассмотрении конкретных событий особое место занимают беседа Иисуса с Никодимом, встреча с самарянкой, история женщины, обвиненной в прелюбодеянии, и очищение Храма. Каждое повествование Сантала стремится истолковать в контексте религиозных обычаев и социальных отношений времени. Беседа с Никодимом раскрывается как разговор двух еврейских учителей о необходимости внутреннего духовного обновления, которое невозможно заменить внешней принадлежностью к народу завета. История самарянки демонстрирует преодоление этнических и религиозных границ посредством откровения о живой воде и поклонении Богу в духе и истине. Эпизод с женщиной, обвиненной в прелюбодеянии, используется для раскрытия напряжения между формальным применением религиозного закона и милосердием, способным восстановить человека. Очищение Храма приобретает мессианское значение как проявление власти Иисуса над религиозной жизнью Израиля. Во всех этих случаях автор стремится показать, что действия Христа не были произвольными нарушениями традиций, но раскрывали глубинные требования святости, справедливости и истинного поклонения Богу.

Особенно интересным представляется раздел, посвященный Иисусу как Целителю. Сантала рассматривает евангельские чудеса не только как свидетельства сверхъестественной силы, но и как знамения приближающегося Царства Божьего. Исцеление слепорожденного, очищение прокаженного, возвращение к жизни умерших и другие чудеса приобретают смысл восстановления нарушенного грехопадением порядка творения. Автор обращается к иудейскому понятию исправления и восстановления, связывая целительное служение Мессии с надеждой на окончательное освобождение человека от власти зла, болезни и смерти. При этом он делает важное пастырское замечание, имеющее особую ценность для современной церковной практики: «Болезнь и немощь являются не последствием содеянного нами греха, но результатом грехопадения!» Сантала предостерегает от представления, согласно которому каждое заболевание непосредственно связано с личным нравственным проступком, а отсутствие немедленного исцеления свидетельствует о недостатке веры. Подобная позиция позволяет соединить библейское учение о грехопадении с уважением к человеческому страданию и утверждением надежды на окончательное воскресение. Христос является Победителем смерти, однако полнота Его победы ожидает своего окончательного осуществления.

Переходя к учению Иисуса, автор сосредоточивается прежде всего на Нагорной проповеди, которую рассматривает как своеобразный манифест мессианского Царства. Для Санталы она представляет собой не отмену Моисеева закона, а раскрытие его истинного нравственного и духовного содержания. Он обращает внимание на то, что Иисус стремится изменить не только внешние поступки человека, но и внутренние побуждения, определяющие отношение к Богу и ближнему. Заповеди о гневе, примирении, чистоте сердца, верности и любви к врагам свидетельствуют о переходе от формального исполнения предписаний к полноте нравственной ответственности. Важную роль играет сопоставление евангельских утверждений с раввинистическими размышлениями о Торе. Сантала показывает, что некоторые темы Нагорной проповеди имеют близкие аналогии в иудейской традиции, однако их соединение в учении Иисуса создает особое нравственное единство. Христос не просто повторяет наставления древних мудрецов, но выступает как Учитель, обладающий исключительным авторитетом в определении Божьей воли. Здесь экзегетические наблюдения автора приобретают непосредственное значение для христианской этики: верность Христу предполагает не только согласие с определенными догматическими положениями, но и преобразование всей жизни.

Рассмотрение заповедей блаженства позволяет Сантале особенно глубоко раскрыть тему духовной нищеты, смирения и зависимости от Божьей благодати. Он обращается к древнееврейским выражениям, связанным с сокрушенным сердцем, страданием и нуждой, и показывает, что Христово благословение обращено не к религиозно самодовольным людям, а к осознающим собственную ограниченность. В этом контексте Нагорная проповедь становится не абстрактной программой нравственного совершенства, а благой вестью о Божьем милосердии. Автор рассматривает Иисуса как Утешителя, Который возвращает достоинство униженным, надежду скорбящим и возможность новой жизни тем, кто не способен оправдать себя собственными заслугами. Одновременно он подчеркивает практическое измерение ученичества: подлинное слушание Божьего слова предполагает послушание. Евангельская притча о доме, построенном на камне, сопоставляется с раввинистическими представлениями о неразрывности изучения Торы и добрых дел. Для Санталы вера, не выражающаяся в конкретной жизни, противоречит самому характеру библейского откровения.

Значительная часть последующего обсуждения посвящена истолкованию отдельных нравственных наставлений Иисуса, включая отношение к богатству, соблюдение заповедей, любовь к ближнему, пост, молитву и доверие Божьему промыслу. Особенно содержательным становится анализ молитвы «Отче наш». Сантала обнаруживает в ней многочисленные связи с древними еврейскими молитвенными традициями, прежде всего с прославлением Божьего имени, ожиданием Его Царства, просьбой о хлебе насущном, прощении и избавлении. При этом он не считает сходство молитвенных выражений признаком отсутствия оригинальности у Иисуса. Напротив, своеобразие Христовой молитвы заключается в особом соединении известных мотивов, их духовной глубине и непосредственном характере обращения к Небесному Отцу. Важной особенностью является также рассмотрение молитвы в контексте грядущего Божьего Царства. Просьба о ежедневном хлебе связывается не только с материальными нуждами, но и с полной зависимостью человека от Бога. Прощение грехов приобретает неразрывную связь с готовностью прощать других. Таким образом, молитва становится практическим выражением нового образа жизни, соответствующего мессианскому откровению.

Отдельного внимания заслуживает исследование притч Иисуса и структуры Его проповеднического служения. Сантала предлагает хронологическое расположение притч и пространных бесед, пытаясь соотнести их с различными периодами деятельности Христа. Он различает галилейский этап, когда особое внимание уделяется природе Царства Божьего, последующее служение, связанное с требованиями ученичества и принятием Божьей любви, и последние наставления в Иерусалиме, направленные на раскрытие ответственности перед грядущим судом. В притчах о сеятеле, горчичном зерне, сокрытом сокровище и драгоценной жемчужине автор видит изображение парадоксальной природы Божьего Царства, которое приходит незаметно, но обладает преобразующей силой. Притчи о потерянной овце, блудном сыне, добром самарянине и милосердии раскрывают характер отношений между Богом и человеком. Эсхатологические притчи последних дней подчеркивают необходимость верности и бодрствования. Хотя предлагаемая хронология остается реконструкцией, сам подход позволяет увидеть, что учение Иисуса обладает внутренней тематической последовательностью и не сводится к случайному собранию нравственных афоризмов.

Кульминацией исследования становится обширное рассмотрение страданий и смерти Иисуса. Сантала справедливо отмечает исключительное место повествований о Страстной неделе в структуре Евангелий. Он последовательно рассматривает предсказания Христа о Своей смерти, торжественный въезд в Иерусалим, очищение Храма, последние споры с религиозными руководителями, пасхальную трапезу, арест, судебный процесс и распятие. Основная мысль заключается в том, что смерть Иисуса не была случайным завершением неудавшейся религиозной деятельности. Она являлась осознанной частью Его мессианского служения и осуществлением Божьего искупительного замысла. Особенно важным оказывается сопоставление въезда Иисуса в Иерусалим с пророчеством Захарии о кротком Царе, приходящем на осле. Сантала обращает внимание на парадоксальное соединение царского достоинства и добровольного уничижения. Народ встречает Иисуса как долгожданного Избавителя, однако Его путь ведет не к политическому господству, а к жертвенной смерти. Это противоречие между распространенными ожиданиями земного освобождения и действительным характером мессианского служения составляет одну из центральных богословских тем книги.

Особенно подробно автор исследует исторический и богослужебный контекст последней Пасхи Иисуса. Он знакомит читателя с устройством иерусалимского Храма, порядком жертвоприношений, подготовкой к празднику, обычаями пасхальной трапезы и символическим значением хлеба, вина и других ее элементов. Эти подробности необходимы ему для понимания установления Вечери Господней. Сантала стремится показать, что последняя трапеза Иисуса с учениками должна рассматриваться в свете библейского повествования об Исходе, заключения завета и мессианских представлений о грядущем избавлении. Важную роль играет истолкование слов Христа о Его Теле и Крови, которые связываются с жертвенным характером Пасхи, освобождением от греха и обетованием вечного общения с Богом. Автор обращается также к раввинистическим представлениям о мессианской трапезе и сопоставляет их с новозаветным учением о причастии. Его богословский вывод выражен предельно ясно: «Мы всегда должны помнить о том, что Причастие является Вечерей Мессии, на которой Сам Бог преподносит нам Свои дары». В этом утверждении сосредоточена одна из наиболее плодотворных идей книги: Вечеря Господня одновременно обращает верующих к совершившейся искупительной смерти Христа и открывает перспективу будущего Царства.

Рассмотрение судебного процесса над Иисусом представляет собой попытку соединить евангельские повествования с известными сведениями о древнееврейском и римском судопроизводстве. Сантала обсуждает функции синедриона, полномочия первосвященников, требования к свидетельствам, порядок рассмотрения обвинений и особенности римской юрисдикции. Он стремится восстановить последовательность событий от ареста в Гефсимании до вынесения смертного приговора Пилатом. При этом автор уделяет внимание напряженным отношениям между различными религиозными группами и политическим руководством Иудеи, предостерегая от чрезмерно упрощенного представления о единой позиции всего еврейского народа в отношении Иисуса. Особое значение приобретает вопрос о причинах Его осуждения. Мессианские притязания Христа оказываются предметом конфликта как в религиозной, так и в политической плоскости. Провозглашение Иисуса Царем могло быть истолковано римской властью как вызов императорскому господству, тогда как Его отношение к Храму и собственному божественному достоинству вызывало обвинения в богохульстве. Таким образом, Сантала показывает, что распятие необходимо рассматривать в контексте сложного взаимодействия религиозных убеждений, политических интересов и исторических обстоятельств.

Повествование о смерти Иисуса продолжается рассмотрением различных деталей распятия, включая устройство римских орудий казни, ветхозаветные образы страдающего праведника и символическое значение отдельных событий на Голгофе. Для Санталы центральным остается не физическое описание страданий, а их искупительный смысл. Христос предстает одновременно как отвергнутый Мессия, страдающий Праведник и жертвенный Агнец, принимающий на Себя грех мира. В этом контексте особую роль играют ветхозаветные тексты, прежде всего пророчества Исаии и псалмы, которые ранняя Церковь воспринимала как свидетельства о страданиях Мессии. Завершением повествования становится исследование воскресения Иисуса. Автор рассматривает свидетельства о пустой гробнице, явлениях Воскресшего ученикам и преобразовании апостольской общины. Его аргументация носит преимущественно историко-апологетический характер: стремительное возникновение проповеди о воскресении, готовность свидетелей терпеть преследования и устойчивость раннего христианского движения представляются ему обстоятельствами, требующими серьезного объяснения. При этом богословское значение воскресения выходит за пределы вопроса исторической достоверности. Оно понимается как окончательное подтверждение мессианского достоинства Иисуса и начало нового творения, в котором власть смерти уже принципиально побеждена.

Последний крупный раздел книги посвящен эсхатологическому учению Иисуса и вопросу о будущем Израиля. Сантала убежден, что ожидание последних дней не является периферийным элементом евангельской проповеди. Напротив, оно определяет содержание многих наставлений Христа, характер Его мессианских притязаний и перспективу христианской надежды. Автор рассматривает предсказания о разрушении Иерусалима, грядущих потрясениях, распространении Евангелия среди народов, возвращении Сына Человеческого и окончательном торжестве Божьего Царства. Особое значение имеет различение первоначального наступления мессианской эры и ее окончательного завершения. Для понимания этого различия Сантала обращается к иудейским представлениям о днях Мессии, будущем веке, родовых муках избавления и признаках последнего времени. Он считает, что подобные параллели позволяют избежать упрощенного представления, будто Иисус ожидал немедленного завершения мировой истории и ошибся в Своих предсказаниях. Эсхатология Нового Завета раскрывается как многоступенчатое осуществление Божьего замысла, в котором уже совершившееся пришествие Мессии не устраняет ожидания Его окончательного явления.

Особое место в заключительных размышлениях занимает судьба еврейского народа. Сантала рассматривает слова апостола Павла о будущем спасении Израиля в связи с ветхозаветными пророчествами и раввинистическими представлениями о последнем избавлении. Он убежден, что история спасения не предполагает простого устранения Израиля из Божьего замысла, но сохраняет особое значение заветных обетований. При этом его рассуждения пронизаны ожиданием будущего признания Иисуса Мессией со стороны Израиля. Автор сопоставляет различные пророческие образы очищения, испытания и восстановления народа, подчеркивая, что окончательное избавление связано не с человеческой политической силой, а с Божьей милостью. Такой подход соединяет характерную для евангельского христианства надежду на обращение Израиля с признанием непреходящего значения еврейского народа в библейской истории. Однако именно здесь особенно необходима богословская осторожность, поскольку отдельные эсхатологические интерпретации Санталы предполагают весьма определенное понимание исторического будущего Израиля и не могут рассматриваться как единственно возможное прочтение соответствующих пророчеств.

Завершая исследование, автор возвращается к исходному методологическому вопросу о необходимости изучения еврейских корней христианства. Он убежден, что пренебрежение религиозным контекстом Нового Завета обедняет не только академическую библеистику, но и духовную жизнь Церкви. Восстановление исторической связи с Израилем должно, по его мнению, способствовать более глубокому пониманию личности Христа, преодолению межконфессиональных разногласий и обновлению христианской проповеди. В этой связи Сантала выступает за расширение диалога между различными христианскими традициями, а также между христианами и иудеями. Для него исследование древних источников представляет собой не интеллектуальное увлечение, а форму верности библейскому откровению. Последние страницы книги приобретают почти пастырский характер: автор предостерегает читателя от превращения веры в безжизненную религиозную систему, оторванную от собственного духовного основания. Его заключительная мысль выражена в серьезном предупреждении: «Если христианская церковь не обратится к своим корням, то ей грозит такая же опасность». Так историко-богословское исследование завершается призывом к духовному обновлению.

Одним из наиболее существенных достоинств книги является последовательное возвращение читателя к исторической еврейской среде Нового Завета. Для многих христиан, особенно воспитанных в традиции преимущественно догматического или нравственно-назидательного чтения Библии, подобный подход оказывается чрезвычайно полезным. Сантала помогает увидеть, что Иисус говорил, проповедовал, молился и вступал в богословские споры в мире, где Священное Писание было не просто религиозным текстом, но основой коллективной памяти, общественной жизни и повседневных нравственных представлений. Отдельные слова и образы Евангелий обретают дополнительную выразительность, когда рассматриваются в связи с соответствующими еврейскими выражениями, молитвенными традициями и правилами истолкования. Особенно плодотворными представляются исследования Нагорной проповеди, молитвы «Отче наш», пасхальной трапезы и мессианского значения страданий Христа. Даже там, где конкретные выводы автора вызывают возражения, его материал часто открывает перспективы, которые остаются незамеченными при поверхностном чтении Нового Завета.

Не менее значительной сильной стороной является стремление Санталы представить христианскую веру как органическое продолжение истории Божьего откровения. В его исследовании Ветхий и Новый Заветы не противостоят друг другу как несовместимые религиозные системы. Напротив, вся история Израиля рассматривается как пространство постепенного раскрытия Божьего замысла, достигающего полноты в личности Иисуса Христа. Особенно важно, что автор не ограничивает мессианство Иисуса отдельными пророческими предсказаниями. Он рассматривает гораздо более широкий круг тем: творение, божественную мудрость, свет, завет, жертвоприношение, царское достоинство, страдание праведника, духовное обновление и надежду на воскресение. Благодаря этому образ Мессии приобретает целостность, объединяющую христологию, сотериологию, этику и эсхатологию. Для христианского богословия подобная перспектива обладает несомненной ценностью, поскольку помогает противостоять фрагментарному восприятию библейского откровения и показывает внутреннее единство его основных тем.

Важным достоинством труда является также способность автора соединять научную проблематику с живой пастырской заинтересованностью. Сантала не скрывает своего христианского исповедания и не стремится представить исследование как мировоззренчески нейтральное. Однако это не обязательно ослабляет значение книги. Напротив, читатель достаточно ясно понимает исходные убеждения автора и может оценивать предложенные аргументы с учетом их конфессиональной направленности. Особенно удачны те разделы, где историческое толкование приводит к глубоким нравственным выводам. Рассуждения о болезнях и исцелениях предостерегают от жестокого осуждения страдающих; исследование Нагорной проповеди раскрывает необходимость внутреннего обновления; анализ пасхальной трапезы подчеркивает значение благодарности, заветной верности и надежды на грядущее Царство. В подобных случаях историческое исследование действительно служит духовному назиданию, не превращаясь при этом в простое собрание благочестивых размышлений.

Вместе с тем научная оценка книги требует серьезного рассмотрения ограничений ее методологии. Прежде всего необходимо различать историческую близость отдельных иудейских источников к эпохе Иисуса. Сантала активно использует Таргумы, Мидраши, Талмуд, средневековые комментарии и каббалистическую литературу, однако эти произведения создавались и редактировались на протяжении многих столетий. Следовательно, обнаружение в них определенных мессианских представлений не обязательно доказывает существование тех же самых интерпретаций в I веке. Некоторые традиции действительно могут сохранять более ранний материал, но установление их древности требует самостоятельной историко-филологической аргументации. Особенно осторожно следует обращаться с книгой «Зохар», письменная история которой в ее известном виде относится преимущественно к средневековой еврейской мистической традиции. Использование подобных текстов для реконструкции богословских ожиданий современников Иисуса возможно лишь с существенными оговорками. Сантала признает значение хронологии источников, но не всегда последовательно применяет этот принцип к собственным заключениям.

С этой проблемой тесно связана опасность превращения литературного сходства в доказательство непосредственной исторической зависимости. Если определенный раввинистический текст содержит выражение, напоминающее новозаветное учение о Мессии, это может объясняться общим обращением к Ветхому Завету, сходством религиозных представлений, самостоятельным развитием традиций или позднейшими взаимодействиями между иудаизмом и христианством. Само по себе подобие формулировок еще не устанавливает направление влияния. В некоторых случаях Сантала склонен рассматривать найденную аналогию как почти окончательное подтверждение собственного христологического истолкования. Особенно заметно это при анализе представлений о предвечном Мессии, божественном Слове и отдельных символических образов. Между тем необходимо различать первоначальное значение текста в его историческом контексте, возможные варианты его понимания в позднейшей иудейской традиции и христианское богословское прочтение. Все эти уровни могут быть связаны между собой, однако они не тождественны. Более строгое разграничение исторической реконструкции и конфессиональной интерпретации сделало бы аргументацию автора значительно убедительнее.

Определенные трудности вызывает и отношение Санталы к историко-критическим методам исследования Нового Завета. Его критика иногда строится на противопоставлении благожелательного еврейского понимания Писания и чрезмерно скептической западной научной традиции. Подобное разграничение может иметь эвристическую ценность, но в качестве общей характеристики оно слишком схематично. Еврейская религиозная мысль сама по себе многообразна, как многообразны и методы современной библеистики. Историческая критика не обязательно предполагает отрицание сверхъестественного, а филологический анализ не является по своей природе враждебным вере. Напротив, многие исследователи, сохраняющие высокое представление об авторитете Священного Писания, признают необходимость изучения литературных источников, особенностей редакционной работы евангелистов и исторических обстоятельств формирования новозаветных книг. Критическое исследование может не только ставить под вопрос привычные интерпретации, но и способствовать более точному пониманию текста. Поэтому наиболее убедительная защита историчности Евангелий должна основываться не на общем отрицании критических подходов, а на тщательном рассмотрении конкретных аргументов.

Особенно показательна в этом отношении проблема датировки Евангелий. Сантала придает чрезвычайно большое значение гипотезам раннего написания новозаветных книг и альтернативным реконструкциям литературной зависимости синоптиков. Однако предлагаемые им модели не получили статуса общепринятого решения в современной библеистике. Приоритет Евангелия от Марка продолжает оставаться широко распространенной научной гипотезой, хотя альтернативные варианты заслуживают обсуждения. Подобным образом вопрос о точной датировке Евангелий требует учета целого комплекса литературных, исторических и текстологических свидетельств. Нельзя считать, что более поздняя датировка автоматически означает вымышленность евангельских событий, равно как ранняя дата сама по себе не устраняет всех вопросов о формировании традиции. Здесь Сантала иногда делает слишком прямолинейный переход от предполагаемой хронологии к заключению об исторической надежности текста. Более осторожная аргументация должна была бы различать дату окончательной литературной редакции, древность использованных источников и историческую достоверность отдельных повествований.

Сходная проблема обнаруживается в оценке некоторых внебиблейских свидетельств. Утверждение о практически полной подлинности знаменитого свидетельства Иосифа Флавия об Иисусе не учитывает всей сложности современной дискуссии о возможных христианских изменениях текста. Наличие исторического ядра этого сообщения и подлинность каждой сохранившейся формулировки представляют собой разные вопросы. Не менее осторожного отношения требуют отдельные утверждения о древнейших новозаветных рукописях и предполагаемом обнаружении христианских текстов среди кумранских фрагментов. Наличие надежных рукописных свидетельств Нового Завета действительно имеет исключительное значение для текстологии, однако спорные идентификации отдельных папирусов не следует представлять как установленные факты. Аналогичные оговорки необходимы при анализе переписи Квириния, согласовании родословий Матфея и Луки и реконструкции последней Пасхи Иисуса. Например, утверждение о том, что Лука приводит именно родословную Марии, является известным объяснением различий между Евангелиями, но непосредственно текст Луки не устанавливает этого с полной определенностью. Такие замечания не опровергают христианскую веру, однако показывают необходимость различать ее фундаментальные утверждения и отдельные исторические гипотезы, призванные их обосновать.

Не вполне убедительным представляется также использование некоторых символических и числовых соответствий. Обращение к гематрии, ассоциативным связям между еврейскими словами и совпадениям числовых значений иногда позволяет Сантале обнаруживать весьма выразительные параллели, но доказательная сила подобных наблюдений существенно ограничена. Существование нескольких слов с одинаковыми числовыми значениями не означает, что древний автор сознательно предполагал соответствующую богословскую связь. Для установления такого намерения необходимо учитывать литературный контекст, традиции употребления выражения и наличие независимых свидетельств. В противном случае возникает опасность произвольного расширения смыслового содержания текста. Примечательно, что сам Сантала временами признает ограниченность подобных аргументов. Однако более последовательное разграничение иллюстративного и доказательного материала позволило бы придать исследованию большую методологическую строгость.

Особого внимания заслуживает межрелигиозное измерение авторского подхода. Стремление Санталы вернуть христианству осознание еврейских корней представляется чрезвычайно важным и плодотворным. Однако уважительный диалог с иудейской традицией требует не только знания ее текстов, но и признания самостоятельности ее богословского самоопределения. Далеко не все мессианские интерпретации, предлагаемые автором, будут убедительны для иудейского читателя, поскольку исходят из христианского понимания исполнения пророчеств. В отдельных случаях Сантала склонен объяснять несогласие раввинов с христианской христологией преимущественно полемической защитой от влияния Церкви. Между тем различия между иудаизмом и христианством связаны также с самостоятельными герменевтическими предпосылками, представлениями о божественном единстве, значении Торы и характере мессианского избавления. Признание этих различий не требует отказа от христианского исповедания, но делает диалог более точным и ответственным. Сходная осторожность необходима при истолковании эсхатологических пророчеств о будущем Израиля, особенно там, где исторические страдания еврейского народа рассматриваются в рамках определенных предсказаний о последних временах.

Следует учитывать и особенности литературного построения книги. Несмотря на достаточно ясную общую последовательность, повествование иногда оказывается перегруженным многочисленными историческими деталями, языковыми наблюдениями, именами исследователей и параллельными текстами. Автор нередко переходит от анализа конкретного евангельского отрывка к пространному обсуждению сравнительно отдаленных вопросов, после чего возвращается к первоначальной теме. Такая композиция отчасти соответствует его стремлению воспроизвести ассоциативный характер еврейского мышления, однако может затруднять восприятие основных аргументов. Кроме того, в книге не всегда отчетливо отделены утверждения, имеющие широкую научную поддержку, от спорных предположений и личных реконструкций автора. Русское издание также сохраняет особенности переводного богословского языка, а местами недостаточно последовательно передает некоторые транслитерированные термины. Для неподготовленного читателя это создает дополнительные трудности. Вместе с тем подобные недостатки не отменяют богатства собранного материала и его значимости для серьезного самостоятельного исследования.

Наибольшую пользу труд Санталы принесет пасторам, проповедникам, преподавателям Библии и студентам богословских учебных заведений, стремящимся глубже понять историческое и религиозное содержание Нового Завета. Для проповедника особую ценность представляют многочисленные сведения об обычаях иудейского общества, молитвенной жизни, Храме, пасхальной трапезе и религиозном языке времен Иисуса. Эти наблюдения помогают сделать библейское толкование более конкретным и содержательным. Студенты богословия получат возможность познакомиться с целым кругом источников и исследовательских вопросов, которые нередко остаются за пределами вводных курсов по Новому Завету. Для специалистов по библеистике книга может оказаться полезной прежде всего как пример определенного направления христианско-иудейского сравнительного исследования, хотя ее выводы требуют самостоятельной проверки. Образованные миряне найдут здесь богатый материал для углубленного чтения Евангелий, особенно если будут воспринимать исследование не как окончательный справочник по всем историческим вопросам, а как приглашение к дальнейшему изучению. Наконец, для христиан, заинтересованных в диалоге с иудаизмом, работа представляет ценность благодаря настойчивому напоминанию о том, что первоначальная история Церкви неотделима от истории Израиля.

Особенно полезной книга может оказаться в контексте евангельского богословского образования, где существует постоянная потребность соединять уважение к авторитету Священного Писания с серьезным историческим исследованием. Сантала показывает, что высокая оценка библейского откровения не должна приводить к пренебрежению языками оригинала, древней литературой и культурной средой. Напротив, чем глубже исследователь понимает мир библейских авторов, тем яснее становится историческая конкретность Божьего откровения. Вместе с тем чтение Санталы требует определенной интеллектуальной дисциплины: его интересные интерпретации необходимо сопоставлять с первоисточниками и современными критическими комментариями. Для пастора особенно важно не превращать каждую предложенную языковую или раввинистическую параллель в бесспорное доказательство, используемое с церковной кафедры. Наиболее плодотворное применение книги заключается в расширении горизонта библейского мышления, формировании исследовательской любознательности и более ответственном отношении к историческому содержанию евангельского свидетельства.

В конечном счете «Мессия в Новом Завете в свете раввинистических писаний» представляет собой значительный и своеобразный труд, достоинства которого выходят за пределы отдельных исторических гипотез. Главная заслуга Ристо Санталы заключается в настойчивом стремлении показать органическую связь между личностью Иисуса Христа и религиозным наследием Израиля. Он убедительно напоминает, что христианское богословие не возникло в культурном вакууме и что многие его центральные понятия — Мессия, Царство Божье, завет, искупление, праведность, воскресение и вечная жизнь — невозможно полноценно осмыслить без обращения к ветхозаветной истории и ее иудейскому истолкованию. При этом книга сохраняет характер христианского исповедания: для автора Иисус является не просто выдающимся еврейским Учителем, но предвечным Сыном Божьим, обещанным Мессией, Искупителем и Господом истории. Именно соединение исторической конкретности и высокой христологии определяет ее богословскую направленность. Хотя отдельные аргументы нуждаются в уточнении, а некоторые выводы представляются чрезмерно категоричными, основная постановка проблемы остается актуальной. Христианство невозможно адекватно понять ни посредством полного отделения от иудаизма, ни посредством сведения личности Иисуса к одной из разновидностей древней еврейской религиозности. Его историческое происхождение и богословское своеобразие необходимо исследовать одновременно. В этом отношении книга Санталы выполняет важную задачу: она побуждает читателя выйти за пределы привычных схем, вновь обратиться к миру библейского откровения и увидеть в Новом Завете свидетельство о Мессии, Который, согласно христианской вере, исполняет надежду Израиля и открывает путь спасения всем народам. Именно в этом состоит ее непреходящая ценность для богословского исследования, церковного служения и серьезного христианского чтения.