Сборник «Арелатские проповедники V–VI вв.», вышедший под редакцией А. Р. Фокина, представляет собой не монографию одного автора, а многослойное патрологическое исследование, в котором соединены дореволюционная русская историография, современные на момент подготовки издания западные работы, переводы раннехристианских житий и проповедей, а также биографические приложения, раскрывающие важнейший догматический спор эпохи. В центре книги находятся три епископа Арелата, современного Арля, — Гонорат, Иларий и Кесарий, причем редактору удается показать их не как изолированные фигуры, а как представителей единой духовной традиции, сформированной Леринским монастырем. Историческая сцена, на которой разворачивается их служение, чрезвычайно напряженна: государственные институты Западной Римской империи ослабевают, политическая власть переходит от римской администрации к вестготам, остготам и франкам, церковная организация становится одним из немногих устойчивых начал общественной жизни, а епископ постепенно соединяет функции проповедника, богослова, монашеского наставника, благотворителя, дипломата, судьи и представителя городского населения перед новой властью. Поэтому главная проблема сборника шире истории трех выдающихся церковных деятелей: перед читателем ставится вопрос о том, каким образом монашеский идеал личного отречения, молитвы и аскетической дисциплины мог быть перенесен из уединенной общины в пространство целого города и превратиться в программу формирования христианского общества.
Метод книги определяется ее составным характером. Биографии и богословские воззрения арелатских епископов исследуются одновременно в нескольких перспективах. В. Певницкий рассматривает их преимущественно как проповедников и представителей определенного этапа латинской церковной словесности; Иларий Арелатский и Гонорат Массилийский предлагают не критические биографии в современном смысле, а богословски насыщенные образы святости; У. Е. Клингширн читает деятельность Кесария в социально-политическом контексте позднеантичной Галлии; Р. Х. Уивер анализирует его место в споре о благодати и свободе воли; Г. Барди систематизирует литературное наследие и духовно-нравственное учение святителя; наконец, избранные проповеди позволяют услышать голос самого Кесария. Благодаря этому читатель постоянно движется между внешней историей, агиографической памятью, догматическим анализом и непосредственным пастырским словом. Такое построение предохраняет книгу от сведения церковной истории либо к политической хронике, либо к отвлеченной истории идей. Христианское учение здесь существует в форме конкретного служения: в устройстве монастыря, проповеди перед малообразованными горожанами, выкупе пленников, борьбе с языческими обычаями, регулировании жизни духовенства и попытке выразить соотношение благодати и человеческой ответственности.
Первая глава первой части, написанная В. Певницким и впервые опубликованная в 1870 году, начинает повествование с широкой картины Южной Галлии. Автор подчеркивает ее культурную жизнеспособность в эпоху распада империи, развитость городских школ, устойчивость риторического образования и особую любовь галло-римской аристократии к словесному искусству. Этот обширный фон необходим Певницкому, чтобы объяснить происхождение арелатской проповеди. Гонорат и Иларий появляются не в культурной пустоте: они принадлежат миру, в котором читали Вергилия и Горация, упражнялись в декламациях, составляли панегирики и ценили художественную форму речи. Однако христианская проповедь должна была не просто воспользоваться риторической культурой, но и преобразить ее. На место светского искусства похвалы, нередко служившего тщеславию образованного сословия, приходит слово, призванное обратить человека, обличить страсти и сформировать церковную общину. Певницкий прослеживает и другое важнейшее движение: перенос центра духовной жизни из позднеримского аристократического общества в монастырь. Лерин становится новой школой — не школой грамматического упражнения, а школой Писания, молитвы, послушания и духовного руководства. Именно отсюда выходят епископы, которые соединяют классическую образованность с монашеской аскезой.
Образ Гонората в исследовании Певницкого неотделим от основания Леринского монастыря. Гонорат показан как человек, сумевший превратить физически неприветливый остров в средоточие галльского христианства. При этом значение Лерина определяется не только строгостью подвига. Он становится своего рода духовной лабораторией, где представители разных областей, языков и характеров учатся жить в согласии, подчиняя индивидуальные стремления общей любви ко Христу. Уже здесь обнаруживается центральная тема всего сборника: истинный церковный руководитель не просто устанавливает правила, а различает состояние каждого человека и применяет к нему соответствующее духовное врачевство. Характерная формула Илария гласит: «Всякий, кто желал Христа, устремлялся к Гонорату, и равным образом всякий, кто искал Гонората, находил Христа». В этой фразе выражена не только личная преданность ученика наставнику. Гонорат получает значение именно потому, что не замыкает людей на собственной личности, а становится прозрачным указателем на Христа. Его авторитет имеет христоцентрическую, а не самодовлеющую природу. Поэтому и монастырь понимается не как убежище духовной элиты, удалившейся от мира, а как пространство преобразования, из которого впоследствии выходят пастыри для галльских городов.
Вторая глава содержит «Слово святого Илария о жизни святого Гонората», произнесенное после смерти наставника. По форме это надгробная речь, продолжающая античную традицию похвального слова, но содержание ее радикально христианизировано. Иларий рассказывает о юности Гонората, его обращении, противодействии семьи, путешествии на Восток, смерти брата Венантия, возвращении в Галлию, поселении на Лерине, устроении монастырской общины, привлечении учеников, избрании на Арелатскую кафедру и последней болезни. Биографическая последовательность постоянно прерывается богословским толкованием событий. Отказ от наследства становится не просто аскетическим жестом, а исходом из духовного Египта; пустыня превращается в место новой жизни; монастырское руководство описывается как участие в пастырстве Христа; телесная смерть истолковывается как переход к полноте общения с Богом. Иларий не скрывает собственного присутствия в рассказе: история Гонората одновременно становится историей обращения его ученика. Наставник преследует удалившегося родственника любовью, молитвой и словом, пока тот не оставляет светскую карьеру и не присоединяется к Лерину. Это придает речи особую личную напряженность: автор не составляет беспристрастный портрет, а свидетельствует о человеке, через которого сам был приведен к монашеской и церковной жизни.
Особенно выразительно в Слове раскрыта пастырская антропология Гонората. Он не управляет братией посредством единообразного давления, а соотносит наставление с силами, темпераментом и духовным состоянием каждого. Сильных он удерживает от праздности, чрезмерно ревностных побуждает к умеренности, скорбящих утешает, враждующих примиряет, больным служит телесно и духовно. Иларий пишет: «Страдания всех он считал своими и словно свои оплакивал; своими же полагал успехи и труды всех». Здесь предложено важное понимание церковного руководства: пастырь не остается внешним наблюдателем нравственного состояния общины, но принимает ее раны внутрь собственного опыта. Дисциплина поэтому не противопоставляется любви. Напротив, страх совершить грех рождается из любви к наставнику, а строгость его требований воспринимается как проявление заботы. Иларий, несомненно, идеализирует Гонората, но эта идеализация обладает богословской последовательностью. Святость выражается не в демонстративной необычности, а в способности объединять созерцание, аскезу, милосердие, административную мудрость и глубокое знание человеческой души.
Третья глава первой части, «Житие святого Илария, епископа Арелатского», написанная Гоноратом Массилийским, продолжает повествование уже после смерти основателя Лерина. Иларий, обращенный и воспитанный Гоноратом, наследует ему не только как близкий ученик, но и как епископ Арелата. Житие показывает, насколько трудно было сохранить монашеский строй души в условиях епископского служения. Иларий продолжает поститься, заниматься физическим трудом, читать Писание и молиться, однако теперь его аскеза должна приносить плод в заботе о целой епархии. Автор рассказывает о его проповеднической ревности, участии в поставлении епископов, заботе о бедных, продаже церковной утвари ради выкупа пленников, вмешательстве в дисциплинарные конфликты и непрерывных поездках. Существенное место занимает столкновение Илария с Римской кафедрой при папе Льве Великом, связанное с делом епископа Целидония и пределами арелатской митрополичьей власти. Агиограф старается представить действия Илария как следствие ревности о церковном порядке, а его последующее смирение — как доказательство подлинной святости. Для историка этот эпизод раскрывает напряжение между региональной галльской традицией соборного управления и усиливающимися притязаниями Рима; для автора Жития он служит прежде всего испытанием смирения.
Первая часть в целом выстраивает духовную преемственность: Гонорат создает монастырь, Лерин формирует Илария, а Иларий переносит леринский идеал в епископское служение. Однако эта преемственность не означает простого повторения. У Гонората главной средой деятельности остается монашеская община, хотя в конце жизни он становится епископом. Иларий уже вынужден решать сложные институциональные вопросы, соприкасаясь с канонической властью, региональными соборами и римским первенством. Тем самым сборник показывает внутреннее напряжение монашеского епископата: человек, воспитанный в послушании, бедности и удалении от мира, оказывается вовлеченным в управление имуществом, церковную политику и споры о юрисдикции. Агиография отвечает на это напряжение утверждением, что внешняя власть остается христианской лишь тогда, когда питается внутренней аскезой. Именно поэтому физический труд, бедность, ночная молитва и забота о пленниках занимают в Житии не меньше места, чем соборы и административные решения.
Вторая часть, значительно превосходящая первую по объему, посвящена Кесарию Арелатскому. Исследование Певницкого вновь соединяет биографию с историей проповеди. Кесарий представлен как наиболее зрелое воплощение арелатской пастырской традиции. Воспитанный на Лерине, он становится епископом большого города и на протяжении десятилетий служит в условиях неоднократной смены политической власти. Его жизнь проходит при вестготском, остготском и затем франкском господстве; его подозревают в измене, отправляют к правителям для разбирательства, но одновременно признают значительным церковным руководителем. Певницкий подробно рассматривает его борьбу за регулярное участие народа в богослужении, наставление духовенства, заботу о воскресном дне, требование слушать проповедь до конца, противодействие пьянству, распутству, суевериям, гаданиям и остаткам языческих обычаев. Перед нами возникает пастырь, которому приходится иметь дело не с идеальным христианским обществом, а с крещеным населением, продолжавшим жить в значительной степени по дохристианским нравственным и религиозным привычкам. Простота проповедей Кесария поэтому является не недостатком образования, а сознательным миссионерским выбором.
Реферат исследования У. Е. Клингширна углубляет эту картину, используя методы социальной истории. Его центральный тезис заключается в том, что Кесарий стремился распространить на городскую церковь те принципы, которые усвоил в монастыре. Лерин дал ему опыт дисциплинированной общины, в которой время, имущество, телесные привычки и отношения между людьми подчинены общей цели спасения. В Арле он старается создать подобие такого сообщества среди мирян, не требуя от всех буквального монашества. Отсюда происходят его настойчивость в проповеди, попытки организовать аскетическую общину кафедрального духовенства, регулирование церковных праздников и постов, устройство больницы, помощь бедным, выкуп пленников и основание женского монастыря. Кесарий видит задачу епископа прежде всего в том, чтобы привести вверенный народ к Царству Божию. Поэтому административная власть для него оправдана лишь как средство духовного попечения. Даже материальная состоятельность церкви имеет смысл постольку, поскольку позволяет содержать духовенство, заботиться о храмах, помогать больным и освобождать пленников.
Вместе с тем Клингширн предохраняет читателя от слишком гладкого агиографического образа. Кесарий оказывается не только святым аскетом, но и умелым церковным политиком. Он укрепляет отношения с римскими епископами, добивается папских привилегий, созывает соборы, стремится распространить дисциплинарные нормы за пределы собственной кафедры и защищает основанный им женский монастырь от будущего вмешательства епископов. Его проекты встречают сопротивление духовенства, соседних епископов и светской власти. Некоторые реформы остаются ограниченными, а положение Арля как церковного центра зависит от быстро меняющейся политической географии. Особенно ценным является наблюдение автора, что епископская власть Кесария была одновременно духовной и социальной, но никогда не была безграничной. Святитель должен был вести переговоры, искать покровителей и приспосабливать программу к обстоятельствам. Благодаря этому образ «создания христианского общества» не превращается в рассказ о безусловном успехе. Кесарий формирует устойчивые практики, но не устраняет полностью ни языческих обычаев, ни социальной несправедливости, ни сопротивления церковной дисциплине.
Третья глава второй части, представляющая заключительный раздел исследования Р. Х. Уивер о Божественной благодати и человеческом действии, является догматическим центром сборника. Здесь деятельность Кесария рассматривается в перспективе споров, возникших после публикации антипелагианских трудов Августина. Галльские монашеские богословы, особенно Иоанн Кассиан, принимали необходимость благодати, но опасались, что строгая августиновская доктрина предопределения разрушит реальность человеческого нравственного усилия. Они стремились сохранить возможность свободного ответа, а в некоторых случаях допускали, что первоначальное движение веры может возникнуть в человеческой воле и затем получить помощь благодати. Августиновская сторона настаивала, что даже начало веры является даром Бога. Кесарий наследует обеим традициям: как леринский монах, он высоко оценивает аскетическое действие; как читатель Августина, он утверждает поврежденность человеческой воли и первенство предваряющей благодати.
Кульминацией спора становится II Оранжский собор 529 года. В интерпретации Уивер его определения отвергают мысль, что человек способен собственными естественными силами положить начало спасительной вере. Желание обратиться, согласие с проповедью, молитва и стремление к крещению уже предполагают действие благодати. Тем самым собор решительно отсекает тот вариант монашеской позиции, при котором человеческая воля первой инициирует движение к Богу. Однако Оранж не принимает всю систему позднего Августина. Собор осуждает предопределение ко злу и не утверждает безусловное предопределение отдельных крещеных к конечной славе. После крещения, восстанавливающего свободу, благодать содействует человеческому послушанию, а верующий реально участвует в совершении добра. Уивер формулирует это как своеобразный водораздел: до крещения определяющим образом действует предваряющая благодать, после крещения на первый план выходит человеческое действие, которое, впрочем, остается невозможным без Божией помощи. Эта схема позволяет сохранить и августиновское учение о первенстве благодати, и монашескую убежденность в серьезности нравственного подвига. Ее нельзя понимать как механическое деление спасения на Божью и человеческую половины; речь идет о различении порядка призвания и порядка освященной жизни.
Статья Г. Барди «Святой Кесарий» систематизирует то, что в предшествующих исследованиях было распределено между биографией, политикой и догматикой. Автор обозревает произведения Кесария, включая проповеди, монашеские правила, письма и догматические сочинения, а затем сосредоточивается на его духовно-нравственном учении. Кесарий предстает прежде всего проповедником практического христианства. Он различает тяжкие и повседневные грехи, но не позволяет превратить это различие в оправдание духовной небрежности. Рассеянная молитва, опоздание на богослужение, злословие, раздражительность, невнимание к бедным и нарушение поста могут казаться малозначительными, однако их накопление формирует устойчивое состояние души. Средствами исцеления становятся покаяние, пост, молитва, милостыня и особенно прощение ближнего. Барди справедливо подчеркивает пастырский реализм Кесария: он не питает иллюзий относительно паствы, но и не требует от мирян невозможного. Его проповедь начинается с фактического состояния слушателей и ведет их к посильному, конкретному послушанию.
Три избранных Слова Кесария, помещенные в пятой главе, дают читателю возможность проверить выводы исследователей. Слово 12 посвящено вере, которую святитель этимологически связывает с исполнением. Такая этимология филологически условна, но пастырски чрезвычайно выразительна: вера существует не как произнесенная формула, а как верность крещальному обещанию. «Если ты тысячу раз скажешь, что у тебя есть вера, — утверждает Кесарий, — но при этом… выполнить не желаешь, то внутри у тебя нет веры». Он одинаково отвергает самоуверенное упование на милосердие без покаяния и отчаяние, забывающее о милосердии Божием. Вера должна принимать всерьез и обещание вечной жизни, и предупреждение о суде, но ее истинность обнаруживается в отказе от зла и совершении добра. Особенно важен образ крещения как договора с Богом. Отречение от сатаны требует последующего разрыва с идолопоклонством, гаданиями, развратом, пьянством, насилием и несправедливостью. Сакраментальная реальность крещения не отрицается, но она не может быть превращена в магическую гарантию спасения независимо от образа жизни.
Слово 39 развивает тему прощения и любви к врагам. Кесарий начинает с признания человеческой слабости и предлагает два общедоступных лекарства от греха: милостыню и милосердие. Бедный человек, возможно, не способен выкупить пленника или накормить множество голодных, но никто не может оправдаться полной неспособностью простить. Принцип суда сформулирован с предельной ясностью: «Если будете прощать, простится вам; если не будете прощать, то и вам не простится». Любовь здесь не является эмоциональной симпатией. Это отказ сохранять ненависть, готовность к примирению и несение бремени другого. Даже мученичество, девство и щедрая благотворительность лишаются спасительного значения, если человек уничтожил в себе корень любви. Слово 40 затрагивает значительно более трудную тему — телесные наказания, совершенные Моисеем, Илией, Елисеем и апостолом Петром. Его исходная формула звучит весомо: «Суды Божии… почти всегда сокровенны, но никогда не несправедливы». Кесарий объясняет библейские наказания не личной местью праведников, а действием Святого Духа, пресекающим зло ради спасения многих. Современному читателю такая аргументация может показаться недостаточной, однако она обнаруживает важное намерение автора: отделить ревность о Божией правде от частной ненависти и запретить человеку оправдывать собственную мстительность примерами пророков.
Два приложения о преподобном Иоанне Кассиане и Проспере Аквитанском выполняют не вспомогательную, а концептуально необходимую функцию. Без Кассиана невозможно понять леринское монашество, его антропологический оптимизм и настойчивое внимание к духовному упражнению. Статья рассматривает его жизненный путь, «Монашеские установления», «Собеседования» и трактат о воплощении, а также учение о борьбе со страстями, молитве, различении помыслов и взаимодействии воли с благодатью. Проспер представлен как главный галльский защитник Августина, полемизировавший с монашеским богословием, обращавшийся за поддержкой к самому Августину и постепенно смягчивший некоторые первоначально жесткие формулировки. В совокупности приложения показывают, что Оранжский собор не возник изолированно. Его каноны стали результатом столетнего процесса, в котором августиновская сотериология была воспринята, оспорена, уточнена и адаптирована к пастырской традиции Галлии. Кесарий оказывается не оригинатором новой системы, а церковным посредником, сумевшим придать длительному спору соборную форму.
Наибольшую пользу книга принесет нескольким типам читателей. Для студентов богословия она может служить введением в западную патристику V–VI веков, поскольку показывает связь между догматом, экзегезой, аскетикой и церковными институтами. Для пастырей особенно ценны страницы о духовном руководстве Гонората и проповедническом служении Кесария. Здесь пастырство описывается не как красноречие само по себе, а как длительный труд по формированию привычек общины: участию в богослужении, прощению, милостыне, трезвости и вниманию к Писанию. Историки Церкви найдут богатый материал о Лерине, Арле, взаимодействии епископов с варварскими правителями, становлении римского первенства и развитии соборной практики. Специалистам по гомилетике книга позволяет увидеть переход от позднеантичной риторики к массовой пастырской проповеди. Подготовленный мирянин также сможет получить от нее значительную пользу, хотя отдельные разделы, особенно исследование Уивер и приложения, требуют знакомства с терминологией споров о благодати и предопределении.
Сильнейшая сторона сборника заключается в удачном соединении первичных источников и исследовательской литературы. Читателю не предлагают принять на веру итоговую характеристику святого, но дают возможность сопоставить житие, проповедь, историческую реконструкцию и богословский анализ. Певницкий показывает арелатских епископов глазами русского церковного ученого XIX века; Клингширн подвергает агиографические свидетельства социально-исторической проверке; Уивер анализирует логику догматических формулировок; Барди систематизирует нравственное учение; переводы источников возвращают исследованию живой голос эпохи. Особенно удачно выявлена преемственность между монастырем и епископской кафедрой. Лерин оказывается не периферийным эпизодом истории западного монашества, а школой церковного руководства, оказавшей влияние на целый регион. Не менее важна пастырская конкретность книги. Богословие благодати рассматривается рядом с выкупом пленников, а учение о вере — рядом с вопросами воскресного богослужения, прощения врагов и отказа от гаданий. Благодаря этому древняя догматика предстает не отвлеченной метафизикой, а основанием практики.
Вместе с тем сборник неизбежно страдает от неоднородности. Исследования принадлежат разным эпохам, жанрам и научным школам, поэтому между ними нет единого понятийного аппарата. Одни и те же биографические события неоднократно пересказываются Певницким, Клингширном и Барди, тогда как некоторые вопросы освещаются лишь фрагментарно. Труд Певницкого сохраняет высокую литературную и историографическую ценность, но его широкие рассуждения о «духе свободы» Южной Галлии, связях позднеантичной культуры с трубадурами и последующими религиозными движениями нередко имеют романтический и телеологический характер. Они больше говорят о методе историка XIX века, чем о доказуемой преемственности явлений. Издание выиграло бы от более развернутого редакторского комментария, который систематически отделял бы устойчивые наблюдения Певницкого от предположений, обусловленных его временем. Подобным образом жития требуют постоянной критической осторожности: мотив отказа от епископства, чудеса, единодушное избрание и совершенное соединение всех добродетелей принадлежат не только биографии конкретного святого, но и литературной грамматике агиографии.
Определенную ограниченность имеет и подбор текстов Кесария. Три проповеди хорошо представляют его учение о деятельной вере, прощении и библейском суде, но не позволяют увидеть все разнообразие огромного корпуса. Почти не представлена его последовательная библейская экзегеза, проповеди церковного года, наставления монашествующим и более широкий круг социальных тем. Глава Уивер, будучи заключительной частью более обширного исследования, временами предполагает знание предыдущих этапов спора, которые приложения восполняют лишь частично. Сам термин «полупелагианство», хотя в книге нередко заключается в кавычки, способен создать впечатление устойчивой партии с единым учением, тогда как галльская традиция включала различные позиции. Наконец, Слово 40 заслуживало бы специального богословского комментария. Его попытка истолковать насильственные библейские эпизоды через различение личной мести и действия Божия важна, но не снимает вопросов о христианской герменевтике насилия, отношении Ветхого и Нового Заветов и границах подражания священной истории.
Несмотря на эти оговорки, книга достигает своей главной цели. Она показывает, что арелатская традиция не сводится ни к выдающемуся красноречию, ни к монашеской суровости, ни к административной силе епископата. Ее внутренним принципом является превращение веры в церковную форму жизни. У Гонората это происходит через личное духовное руководство и устройство Лерина; у Илария — через соединение монашеского самоотречения с ответственностью митрополита; у Кесария — через систематическую христианизацию повседневности целого народа. Поэтому наиболее характерная мысль сборника заключена в кесариевском требовании подтверждать веру делами. Благодать предшествует человеку, призывает его и исцеляет волю, но полученный дар требует реального ответа; монастырь удаляется от мира, но затем возвращает миру воспитанных пастырей; епископ обладает властью, но ее подлинность проверяется служением слабым, пленным и бедным; проповедник владеет словом, но сила слова измеряется не восхищением слушателей, а преображением их жизни.
В результате перед нами не просто полезная антология переводов, а цельный, хотя и полифонический портрет галльского христианства на рубеже античности и Средневековья. Сборник особенно ценен тем, что избегает упрощенного рассказа о «падении Рима» и наступлении культурной тьмы. На фоне политического разрушения здесь происходит созидание новых форм общественной и духовной жизни. Лерин сохраняет и преобразует античную образованность; Арелатская кафедра становится центром пастырской организации; споры о благодати приводят к соборному уточнению учения; проповедь обращает догматические истины к людям, которые должны были научиться жить по-христиански среди войн, переселений, социальной незащищенности и сохранявшихся языческих практик. Книга заслуживает высокой оценки как серьезное патрологическое издание, способное одновременно обогатить историка, богослова и пастыря. Ее следует читать вдумчиво, различая исторические слои и авторские методы, но именно эта необходимость сопоставления голосов делает сборник интеллектуально плодотворным: он показывает Церковь не как неподвижную систему, а как живую традицию, в которой святость, учение и пастырское действие непрерывно проверяют и истолковывают друг друга.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!