Альберт Эйнштейн давно перестал быть просто учёным: его имя стало синонимом гениальности, его лицо с растрёпанными седыми волосами — одним из символов XX века, а формула E = mc² — самой известной формулой в истории. О нём написаны сотни книг, и каждый новый биограф должен ответить на вопрос, что ещё можно сказать о человеке, жизнь которого изучена едва ли не по дням. Лоран Сексик, французский врач и писатель, автор романов и эссе, предлагает в своей книге, вышедшей в издательстве «Галлимар» в 2008 году и в «Малой серии» «Жизни замечательных людей» в 2012 году в переводе Е. В. Колодочкиной, не научную биографию, а скорее художественное повествование, местами переходящее во внутренний монолог героя. Его главный интерес — не физика, а человек: еврей, изгнанник, пацифист, отец и муж, совесть эпохи, в которую ему выпало жить. Основная проблема, которую ставит автор, — как совмещались в одном человеке гений чистой мысли и нравственный деятель, отказавшийся от насилия, но подтолкнувший мир к атомной бомбе; любящий отец и человек, оставивший в тайне судьбу собственной дочери. Метод Сексика — обрамлённое повествование: книга начинается и заканчивается последними днями Эйнштейна в Принстоне, и вся его жизнь проходит перед читателем как воспоминание умирающего.
Пролог, озаглавленный «Компас?», переносит читателя в весенний день 1955 года. Старый учёный, уставший от последней борьбы — письма в поддержку Роберта Оппенгеймера, ставшего жертвой «охоты на ведьм», — чувствует, что силы покидают его. Его память, по словам Сексика, осталась волшебным миром, открывавшим пути в детство: смех сестры Майи в мюнхенском доме, сонаты, которые мать играла на пианино в Павии, ликующие толпы на Манхэттене, книги, сжигаемые на площади перед Берлинской оперой. Увидев на столе какой-то предмет, он на мгновение принимает его за компас — и вдруг вся его жизнь проносится перед ним. Так возникает композиционный ключ книги: компас, подаренный отцом пятилетнему мальчику, стрелка которого несколько месяцев направляла его любознательность, в этот вечер направляет его по дороге в прошлое.
Первые главы, «Большой взрыв» и «Немецкое детство», рассказывают о рождении Альберта 14 марта 1879 года в швабском городе Ульме, о переезде семьи в Мюнхен, о родителях — Германе Эйнштейне, который читал по вечерам Гейне и Шиллера, и Паулине Кох, игравшей «Патетическую сонату» Бетховена. Сексик подробно описывает мир ассимилированных немецких евреев конца XIX века: родители читали Библию, отмечали некоторые праздники, соблюдали заповеди, не впадая в догматизм, и стремились объединить любовь к родине с религиозностью, раствориться среди немцев, не отрекаясь от себя. Мальчик учился в католической начальной школе, где, по словам автора, учитель ни разу не возложил на него вину за «богоубийство» и добросовестно преподавал историю из Нового Завета; Эйнштейн, замечает Сексик, всегда будет симпатизировать личности Христа. Но уже тогда он ощущал невидимую рану от колких замечаний однокашников по поводу его национальности. Особенно важен эпизод духовного пробуждения: в детстве Альберт пережил почти мистический религиозный подъём, сочинял собственные псалмы, возносящие хвалу Богу, создавшему мир, но к двенадцати годам этот пыл внезапно и необъяснимо исчез. Его место заняла, по выражению автора, новая религия — религия знания, которой он предался с той же набожностью, с какой прежде служил библейскому Богу. Ключевую роль здесь сыграл студент-медик из Польши Макс Талмуд, которого Эйнштейны, следуя семейной традиции, привечали по пятницам: он давал мальчику научно-популярные книги и даже Канта.
Глава «Пробуждение гения» рассказывает о кризисе юности. Семья разорилась и уехала в Италию, оставив Альберта заканчивать гимназию в Мюнхене; в пятнадцать лет он бросает гимназию, приезжает к родителям в Павию и решает отказаться от немецкого гражданства. Затем следуют кантональная школа в Аарау, жизнь в семье Винтелеров, ставших его друзьями на всю жизнь, и первая любовь к их дочери Марии, разрыв с которой поверг девушку в глубокую депрессию. Сексик тонко показывает, как родители, несмотря на внешний либерализм, оставались верны обычаю браков внутри своего народа, и как мысль о том, что сын может жениться на нееврейке, тревожила мать. В цюрихском Политехникуме Эйнштейн знакомится с Микеле Бессо, своим лучшим другом до самой смерти, и с Милевой Марич, сербкой православного вероисповедания, на которой он решает жениться вопреки возражениям матери.
Глава «Год света» и следующая за ней «В начале была тьма» посвящены годам в Берне. Не получив места ассистента, Эйнштейн живёт частными уроками, пока не поступает экспертом в Швейцарское патентное бюро. В январе 1902 года Милева рождает дочь Лизерль, судьба которой осталась неизвестной. Сексик с горечью замечает, что Альберт так и не поехал к жене, чтобы подержать на руках свою дочь, и задаётся вопросом, осознал ли он значение этого события или погряз в собственных проблемах. Брак был заключён в январе 1903 года, в 1904 году родился сын Ганс Альберт, а 1905 год стал «годом чудес»: двадцатишестилетний эксперт патентного бюро опубликовал в «Анналах физики» пять статей, в том числе работы о специальной теории относительности, о формуле E = mc² и о фотоэлектрическом эффекте. Сексик описывает, как эта «бомба», заброшенная в учёный мир, произвела медленное, но верное сотрясение основ, и как в Берлине Макс Планк, прочитав статьи, оказался околдован ими.
Бернские годы Сексик описывает как время интеллектуального подъёма и дружбы. Вместе с Морисом Соловиным, эксцентричным студентом-философом из Румынии, и Конрадом Габихтом Эйнштейн основал шутливую «академию Олимпия»: за забавным, претенциозным обликом этого предприятия, по словам автора, скрывались подлинная работа и бурление идей. Друзья собирались поздними вечерами, читали Платона и Пуанкаре, Спинозу и Маха; вскоре к ним присоединился Микеле Бессо. Сексик показывает, что именно в этом кругу, а не в университетских аудиториях, вызревали идеи, перевернувшие физику. Скромная должность в патентном бюро, приличная зарплата и время для размышлений оказались для двадцатичетырёхлетнего учёного лучше любой академической карьеры. Этот эпизод говорит о многом: великие открытия рождаются не только в лабораториях, но и в живом общении людей, ищущих истину, и в свободе от суеты. Вместе с тем автор не позволяет читателю забыть, что за этой интеллектуальной идиллией стояла семейная драма: тайна Лизерль и растущее отчуждение Милевы, которая когда-то сама мечтала о научной карьере.
Главы «От Берна до Берлина», «Войны Эйнштейна» и «Движение планет» прослеживают академическую карьеру: профессуру в Цюрихе и Праге, где учёный знакомится с Максом Бродом, Гуго Бергманом и Францем Кафкой, триумф на Сольвеевском конгрессе 1911 года, переезд в Берлин в 1914 году. Брак с Милевой распадается; рождение в 1910 году младшего сына Эдуарда, которому суждено провести большую часть жизни в психиатрической лечебнице Цюриха, бередит рану, нанесённую исчезновением Лизерль. Начинается связь Эйнштейна с кузиной Эльзой Левенталь. Первая мировая война застаёт его в Берлине; когда девяносто три немецких интеллектуала подписывают манифест в поддержку войны, Эйнштейн ставит подпись под «Манифестом европейцев», под которым оказалось всего три подписи. В 1915 году он завершает общую теорию относительности, объясняя смещение перигелия Меркурия. Глава «В путь к славе» рассказывает о 1919 годе: развод с Милевой, брак с Эльзой и солнечное затмение 29 мая, когда британские экспедиции подтвердили предсказанное отклонение света, после чего газеты всего мира провозгласили победу Эйнштейна над Ньютоном.
Главы «Нарастание опасности» и «Эйнштейн и еврейский вопрос» посвящены 1920-м годам. Эйнштейн становится мировой знаменитостью и одновременно мишенью антисемитских нападок в Германии. Он поддерживает сионистское движение, вместе с Хаимом Вейцманом собирает в Америке средства на создание Еврейского университета в Иерусалиме, а в 1922 году переживает убийство своего друга, министра иностранных дел Вальтера Ратенау. Сексик показывает, как вопрос о происхождении, который юный Эйнштейн, казалось, решил в двенадцать лет, отказавшись от веры отцов, вновь встал перед ним в Праге и затем преследовал его до последних дней. В той же части рассказано о Нобелевской премии 1921 года, присуждённой не за теорию относительности, а за объяснение фотоэффекта, и о том, что всю премию учёный перечислил Милеве на воспитание сыновей. Глава «Первые невзгоды» рассказывает о научном одиночестве Эйнштейна: на Сольвеевском конгрессе 1927 года он вступает в спор с Бором и молодыми создателями квантовой механики и отвергает их выводы знаменитой фразой: «Бог не играет с миром в кости». Сексик описывает, как эта фраза вызвала недоумение даже у близких людей, и как сорокасемилетний учёный, ещё недавно ниспровергатель основ, оказался в положении защитника старого порядка. Глава «Слабость к слабому полу?» касается многочисленных увлечений Эйнштейна, которые, по словам автора, сосуществовали с образом чистого гения.
Особенно сильны страницы, посвящённые убийству Ратенау. Сексик рисует весну 1922 года, когда Веймарская республика казалась воплощением надежды на новый мир, а министр иностранных дел, выходец из крупной еврейской буржуазии, сын основателя компании AEG и личный друг Эйнштейна, добивался возвращения Германии в мировое сообщество и сближения с Францией. Его убийство ультранационалистами 24 июня 1922 года стало, по словам автора, началом медленной агонии республики. Эйнштейн признался Максу Планку, что чувствует себя в опасности. В Праге, рассказывает Сексик, учёный впервые встретил еврейскую общину, рассматривавшую иудаизм как интеллектуальную позицию, богатую своим разнообразием, — далёкую и от снисходительного презрения его отца к любой ортодоксии, и от бессознательной верности семейной традиции, которую хранила мать. Именно эти встречи, начиная с Макса Брода, пробудили в нём интерес к собственному происхождению, который затем, под давлением антисемитизма, превратился в деятельную поддержку сионизма.
Глава «Время изгнания» рассказывает о приходе нацистов к власти. Эйнштейн, уехавший в Америку незадолго до этого, отказывается от своего поста в Прусской академии наук, вторично отказывается от немецкого гражданства, нацисты захватывают его дом в Капуте, в Берлине сжигают книги. Сексик подробно описывает месяцы, проведённые в бельгийском Кок-сюр-Мере, и окончательный переезд в Принстон, в новый Институт перспективных исследований. Глава «Принстон» рисует жизнь в американском университетском городке, смерть Эльзы в 1936 году, чей голос, называвший его ласковым «Альбертле», будет звучать вечным эхом утраченного прошлого. Главы «Бомба» и «Манхэттенский проект» — центральные для нравственной проблематики книги. Сексик рассказывает, как Лео Силард убедил Эйнштейна подписать письмо Рузвельту, как экономист Александр Сакс передал его президенту и как Эйнштейн и Силард радовались быстрой реакции Рузвельта, думая, что спасли человечество. Дальше следует история Манхэттенского проекта: двести пятьдесят тысяч человек в сорока разных местах, два миллиарда долларов, Лос-Аламос, Оппенгеймер, Бор, безуспешно пытавшийся убедить Черчилля остановить гонку. Глава «Последний бой» посвящена послевоенным годам: призывам к отказу от ядерного оружия, выступлениям против маккартизма, давлению ФБР, отказу от поста президента Израиля, предложенного Бен-Гурионом в 1952 году.
Отдельной темой проходит через последние главы книги образ Эльзы. Сексик пишет, что её голос, с мягким южнонемецким «Альбертле», звучал для Эйнштейна вечным эхом утраченного прошлого, песнью исчезнувшего мира, и что до самой своей смерти в 1936 году она оставалась его надёжным свидетелем, «отрицанием забвения». После её смерти рядом с учёным остаются близкие и верный секретарь Элен Дюкас, которая в последние дни будет разгонять журналистов, дежуривших под окнами. Эти страницы показывают, что за образом одинокого гения, обращённого к звёздам, стоял человек, глубоко зависевший от тепла близких и болезненно переживавший их уход.
Сексик подробно описывает драматические дни весны 1933 года. 28 марта Эйнштейн высадился в Антверпене и решил поселиться в бельгийском городке Кок-сюр-Мер. Через два дня он вошёл в германское консульство в Брюсселе и совершил поступок, потребовавший, по словам автора, личного мужества: как когда-то в пятнадцать лет, он во второй раз отказался от немецкого гражданства и сдал паспорт, одновременно отправив прошение об отставке в Прусскую академию наук. Тем временем нацисты обыскивали его берлинскую квартиру и загородный дом в Капуте, а сестра Эльзы Марго была потрясена грубостью их методов. Сексик показывает, как стремительно рушился мир, в котором вырос Эйнштейн, и как человек, ещё недавно чествуемый всей Германией, в одночасье превратился в изгнанника, которого преследовала официальная пропаганда. Эти страницы особенно важны для понимания того, почему пацифист Эйнштейн впоследствии счёл необходимым предупредить Рузвельта о возможности создания нацистской атомной бомбы.
Заключительная глава, «Конец», возвращает читателя в принстонскую больницу. Эйнштейн, у которого ещё с 1949 года была обнаружена аневризма брюшной аорты, 13 апреля чувствует страшную боль, отказывается от предложенной врачами операции, просит привезти в больницу перо, бумагу и очки, чтобы продолжить начатые расчёты, прощается с сыном Гансом Альбертом, прилетевшим из Калифорнии, завещает свою скрипку внуку Бернарду, повторяет, что не боится смерти. Сексик передаёт его последние размышления в форме внутреннего монолога: он гордится тем, что никогда не перекладывал ответственность на чужие плечи, не изменял ни убеждениям, ни друзьям, не отрекался от себя, даже когда происхождение грозило ему смертью, и всегда протягивал руку тем, кому было плохо. И в последний вечер ему кажется, что он понял: «Есть свет и есть черные дыры; есть Добро и Зло». Сексик завершает эту мысль фразой, которую можно считать итогом всей книги: «Возможно, есть Бог, но совершенно точно есть человек». Эйнштейн умер 18 апреля 1955 года в четверть второго ночи; его тело кремировали, а пепел развеяли в тайном месте.
Перед этой развязкой Сексик помещает один из самых драматичных эпизодов книги. Узнав, насколько продвинулись работы над бомбой, хотя его самого к этой тайне не подпускали и ему не доверяли, Эйнштейн решает остановить «безумную махину». Он отвергает мысль обратиться к горячему Силарду и пишет тревожное письмо Нильсу Бору, которого считает признанным мудрецом, пользующимся доверием властей; не зная, где находится засекреченный друг, он отправляет письмо через датское посольство в Вашингтоне. Через несколько недель Бор появляется в доме на Мерсер-стрит, изображает гнев, выслушивает Эйнштейна, накрывает его руку своей и обещает, что никогда не допустит непоправимого. Успокоенный Эйнштейн выходит прогуляться в сад, а Бор, по словам Сексика, сам пребывающий в смятении, пишет генералу Гровсу и президенту Рузвельту, но его попытки, как и встреча с Черчиллем, оказываются тщетными. Эта сцена, при всей её художественной обработке, передаёт трагизм положения учёных, создавших силу, которую уже не могли контролировать: двое величайших физиков века, отцы и квантовой, и релятивистской революции, оказываются бессильны перед машиной войны, запущенной в том числе их собственными словами.
Книга Лорана Сексика рассчитана на широкого читателя, не обладающего специальными знаниями в физике, и может быть рекомендована старшеклассникам, студентам гуманитарных специальностей, всем, кто интересуется историей XX века и судьбами людей, оказавшихся в центре её катастроф. Особенно интересна она будет тем, кто хочет понять еврейскую сторону жизни Эйнштейна: его отношение к ассимиляции, сионизму, антисемитизму, Холокосту. Для христианских учителей, пасторов и преподавателей богословия, занимающихся вопросами взаимоотношения науки и веры, книга полезна как живое свидетельство о том, как один из величайших умов человечества относился к Богу и религии. Преподаватели этики найдут в ней материал для обсуждения ответственности учёного за последствия своих открытий, а родители и воспитатели — повод задуматься о том, как рано в душе ребёнка формируются вопросы о Боге, о мире и о своём месте в нём.
Сильные стороны книги очевидны. Прежде всего это живость и увлекательность изложения: Сексик пишет как романист, его книга читается легко и не требует от читателя специальной подготовки. Он умеет передать атмосферу эпохи — Мюнхена конца XIX века, Праги начала XX, Берлина времён Веймарской республики, Принстона военных лет. Ценно и то, что автор не идеализирует героя: он прямо говорит о его отношении к Лизерль, о холодности к Милеве, о многочисленных увлечениях, о трудных отношениях с сыновьями. Особенно удачны страницы, посвящённые еврейскому вопросу и Манхэттенскому проекту: здесь автор передаёт трагизм положения учёного, вынужденного выбирать между пацифистскими убеждениями и угрозой нацистской бомбы. Удачно и то, что книга снабжена подробной хронологией жизни и деятельности учёного, примечаниями и списком литературы. Наконец, обрамляющая композиция, когда вся жизнь проходит перед взором умирающего, придаёт книге цельность и эмоциональную силу.
Вместе с тем книга вызывает и серьёзные возражения. Главное из них связано с её жанром. Перед нами не биография в строгом смысле, а художественная интерпретация, где внутренний монолог героя, его мысли и чувства, особенно в прологе и заключительной главе, — плод воображения автора. Читатель, не знакомый с документами, не всегда сможет отличить свидетельство от вымысла. Второй недостаток — почти полное отсутствие разговора о физике. Сексик упоминает теорию относительности, фотоэффект, квантовую механику, но не объясняет их сути, и читатель, желающий понять, в чём состояла научная революция Эйнштейна, будет разочарован. Третий недостаток — фактические неточности. Так, автор пишет, что Манхэттенский проект был запущен 6 сентября 1941 года, «накануне Пёрл-Харбора», и что «с лета 1941 года, когда Америка вступила в войну», работа ускорилась, хотя Соединённые Штаты вступили в войну лишь в декабре 1941 года. Наконец, стиль книги, с его короткими рублеными фразами, риторическими вопросами и восклицаниями, местами кажется излишне патетичным, а некоторые главы, как «Слабость к слабому полу?», не столько проясняют, сколько интригуют.
С богословской точки зрения книга ставит важнейший для христианского читателя вопрос — о вере Эйнштейна. Сексик рассказывает, как ребёнок, сочинявший псалмы Творцу, в двенадцать лет утратил веру и предался «религии знания». Это знакомый путь многих учёных Нового времени: восхищение порядком мироздания отрывается от Того, Кто этот порядок установил, и превращается в поклонение самому познанию. Но Эйнштейн, как показывает книга, так и не смог полностью отказаться от слова «Бог». Его знаменитая фраза о том, что Бог не играет в кости, вызвала недоумение у коллег именно потому, что в ней звучала убеждённость в разумности и упорядоченности мира, которую трудно обосновать без веры в Разум, стоящий за ним. Для христианского богословия это очень значимое свидетельство: величайший физик XX века оставался в глубине души убеждён, что мир создан не случайно и подчиняется законам, которые человек способен постичь, потому что они отражают некую высшую рациональность. Апостол Павел говорит, что невидимое Божие, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы. Эйнштейн видел эту силу, но не признал в ней личного Бога, открывшегося в Писании.
Особенно трогательна в этом отношении деталь, которую Сексик сообщает о детстве учёного: мальчик сочинял собственные псалмы, проникнутые лиризмом, в которых возносил хвалу Богу, создавшему мир. Это почти дословно перекликается с библейскими псалмами, где небеса проповедуют славу Божию и о делах рук Его вещает твердь. Сексик пишет, что, утратив веру, Эйнштейн продолжал служить познанию с той же набожностью, с какой прежде служил библейскому Богу, только теперь его молитвы были обращены прежде всего к самому себе, а псалмы стали зашифрованными посланиями. В этой формуле автора заключена глубокая правда о судьбе многих учёных Нового времени: благоговение перед мирозданием остаётся, но лишается Адресата. Для христианского читателя здесь открывается и пастырская перспектива. Удивление перед порядком Вселенной, которое Эйнштейн пронёс через всю жизнь, — не враг веры, а её возможное преддверие; задача Церкви — не отталкивать людей науки, а показывать им, что их изумление перед законами природы находит свой ответ в Том, Кто есть Слово, через Которое всё начало быть. История мальчика, переставшего писать псалмы, может стать для проповедника и учителя напоминанием о том, как важно сопровождать пытливых подростков в их вопросах, а не оставлять их наедине с сомнениями.
Итоговая формула книги — «возможно, есть Бог, но совершенно точно есть человек» — требует отдельного размышления. Это кредо гуманизма, ставящего человека в центр мироздания и оставляющего Бога в области возможного. С евангельской точки зрения такая позиция внутренне противоречива: именно перед лицом смерти, перед которой Эйнштейн, по словам Сексика, оказывается в последний вечер, человек обнаруживает, насколько он не «совершенно точно» есть, насколько хрупок и конечен. «Вечная ночь — верил ли он в это когда-нибудь?» — спрашивает автор. Христианин скажет, что ответ на этот вопрос не может дать ни физика, ни гуманизм, а только Тот, Кто Сам прошёл через смерть и воскрес. Книга не даёт оснований судить о последних мыслях Эйнштейна, поскольку его внутренний монолог — реконструкция биографа; но она честно показывает, что даже величайший ум, «исследовавший весь мир от бесконечно малого до бесконечно большого», стоял перед смертью без ясной надежды.
Не менее важна для христианского читателя нравственная проблематика книги. Сексик подчёркивает, что Эйнштейн гордился своей верностью убеждениям, своей готовностью защищать слабых, своим отказом молчать перед лицом зла. Эти качества достойны глубокого уважения, и христианин может лишь склонить голову перед мужеством человека, который в годы нацизма шёл «под развёрнутым флагом». Но книга показывает и другое: тот же человек оставил в неизвестности судьбу собственной дочери, мало участвовал в жизни больного сына, был неверен обеим жёнам. Самооценка умирающего, как её передаёт Сексик, — «он ни разу не изменил своему человеческому долгу» — звучит как самооправдание, которое Евангелие не может принять. Библейское понимание праведности включает не только мужество в общественной жизни, но и верность в малом — в семье, в отношениях с самыми близкими. Здесь книга невольно становится иллюстрацией того, что даже самые выдающиеся люди нуждаются в прощении и не могут оправдать себя собственными добродетелями.
Особого внимания заслуживает история письма Рузвельту. Сексик показывает, как Эйнштейн, убеждённый пацифист, подписал письмо, открывшее дорогу атомной бомбе, движимый страхом перед нацистской Германией, и как радовался вместе с Силардом, думая, что спасает человечество. Трагедия этого выбора — в том, что благие намерения привели к Хиросиме и Нагасаки. Для христианской этики это классический пример того, как в падшем мире человек оказывается перед выбором между злом и большим злом, и как последствия наших решений выходят далеко за пределы нашего замысла. Книга не даёт простых ответов, и в этом её честность; но она напоминает, что знание, отделённое от смирения перед Богом, становится силой, которой человек не в состоянии управлять. Библейская мудрость, начало которой — страх Господень, здесь звучит особенно убедительно.
Наконец, стоит отметить еврейскую линию книги. Сексик показывает, как Эйнштейн, отказавшийся от веры отцов, всю жизнь ощущал себя частью еврейского народа, защищал его, поддерживал создание еврейского государства и при этом отклонил предложение стать президентом Израиля. Для христианского читателя, верящего в особое место Израиля в Божьем замысле, эта история особенно трогательна. Эйнштейн, симпатизировавший, по словам автора, личности Христа, но не признавший в Нём Мессию, — живое свидетельство того, о чём говорит апостол Павел в Послании к Римлянам: ревность по Боге, но не по разуму, и вместе с тем Божья верность Своему народу, которая не отменяется неверием.
В целом книга Лорана Сексика — увлекательная, эмоционально насыщенная и во многом честная художественная биография великого учёного. Её достоинства — живость изложения, внимание к человеческой стороне жизни Эйнштейна, глубокое понимание еврейской проблематики и нравственной трагедии атомной бомбы — сочетаются с недостатками: смешением факта и вымысла, отсутствием научного содержания, фактическими неточностями и излишней патетикой. Христианский читатель найдёт в ней не только рассказ о гении, но и серьёзный повод для размышления о границах человеческого знания, об ответственности учёного, о вере, утраченной в детстве, и о вопросе, который каждый человек, даже величайший, должен задать себе перед лицом вечности.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!