Книга французского историка Женевьевы Шастенэ, вышедшая по-русски в серии «Жизнь замечательных людей» в 2004 году в переводе Наталии Кардановой, принадлежит к давней традиции реабилитации Лукреции Борджа, начатой еще Фердинандом Грегоровиусом, на чью книгу автор не раз ссылается в примечаниях. Имя Лукреции на протяжении пяти столетий служило синонимом порока: ее изображали отравительницей, кровосмесительницей, развратницей, и эта репутация, как показывает Шастенэ, достигла апогея в XIX веке благодаря драме Виктора Гюго и опере Доницетти. Задача, которую ставит перед собой автор, заявлена в первой главе: освободиться от «накопившихся за столетия предрассудков» и обратиться к первоисточникам. Для этого она привлекает огромный архивный материал – донесения послов Мантуи, Феррары, Венеции, дневник папского церемониймейстера Иоганна Бурхарда, хроники Инфессуры, переписку семейств Гонзага и д'Эсте, письма самой Лукреции и ее отца. Но с первых же страниц становится ясно, что книга не будет бесстрастным расследованием: Шастенэ занимает позицию адвоката, причем не только Лукреции, но и всего семейства Борджа. Ее исходный тезис формулируется недвусмысленно: «Борджа вполне соответствуют своему времени. Таким образом, в этом семействе нет ничего чудовищного, а отсутствие лицемерия скорее говорит в его пользу». Метод автора – погружение героини в широкую культурную панораму Возрождения, где каждый эпизод ее жизни окружен описаниями празднеств, интерьеров, костюмов, произведений искусства и портретами десятков современников, а моральная оценка событий постоянно соотносится с нравами эпохи.
Первая глава, озаглавленная словами моденского епископа об отце Лукреции – «самый чувственный мужчина», – рисует Рим второй половины XV века. Шастенэ описывает переход от средневековой суровости нравов к духу Возрождения, который, по ее словам, расцвел «под солнцем Италии с пышностью тропического растения» и проявился в насилии, эгоизме и дерзости, в грубости и утонченности одновременно. Особенно важно для понимания всей книги наблюдение о религиозной жизни Рима: «Религиозные обряды по-прежнему соблюдаются, религия остается авторитетом, но она все меньше проникает в духовный мир человека». Автор объясняет механизм непотизма, ставшего при Сиксте IV почти обязательной нормой, и вводит фигуру Родриго Борджа, племянника папы Каликста III, который, по одному из приведенных эпизодов, с непоколебимым спокойствием вступает в беснующуюся толпу, грабящую дом умирающего дяди, и усмиряет ее одним жестом благословения. Уже здесь читатель видит, с каким сочувствием автор пишет о будущем Александре VI.
Вторая глава, «Золотой век бастардов», посвящена матери Лукреции Ваноцце Каттанеи, которой удалось в течение пятнадцати лет удерживать любовь кардинала, и Адриане де Мила, родственнице и доверенному лицу Родриго, в чьем доме росла девочка. Шастенэ описывает Рим конца XV века, где кардиналы открыто признавали своих детей, на раскопках античных памятников процветал грабеж, а лжесвященники продавали паломникам поддельные реликвии. В третьей главе, «Воспитание языческое и христианское», рассказано об образовании Лукреции: она прекрасно знала мифологию, говорила на нескольких языках, писала стихи, и одновременно воспитывалась в монастыре Сан-Систо, одном из немногих мест, где богослужение совершалось в тишине, тогда как в большинстве римских церквей на мессе было шумно, как на ярмарке. Глава завершается смертью Иннокентия VIII, которого врачи, по свидетельству современника, пытались спасти питьем из крови трех детей, погибших от чрезмерных кровопусканий. Четвертая глава описывает конклав 1492 года и избрание Родриго Борджа, принявшего имя Александра VI; автор подчеркивает, что слухи о подкупе распространяли обиженные кардиналы, и приводит восторженный отзыв нюрнбергского хрониста Гартмана Шеделя о новом папе как человеке необыкновенной учености и опыта, а затем подробно описывает пышную коронацию.
С пятой главы начинается история браков Лукреции. Тринадцатилетнюю девушку, помолвленную прежде с испанским дворянином, выдают за Джованни Сфорца, графа Пезаро, племянника Лодовико Моро и кардинала Асканио Сфорца, чтобы скрепить союз папы с Миланом против Неаполя. Шастенэ подробно описывает брачный контракт с приданым в 31 тысячу дукатов, свадебную церемонию в Ватикане и жизнь Лукреции во дворце Санта-Мария-ин-Портику, где вместе с Адрианой и юной Джулией Фарнезе, возлюбленной папы, она принимала просителей, искавших милости Александра VI. В шестой главе, «Хуан и Гоффредо – пешки в игре папы», рассказывается о браках братьев Лукреции, о пребывании в Риме турецкого принца-заложника Джема, о приближении французского вторжения Карла VIII. Седьмая глава, «Звезда и катастрофа», описывает отъезд в Пезаро, где Лукреция обнаруживает, что ее муж, по ее словам, «почти ничтожество», и в одиночестве занимается майоликой, расписывая ее мифологическими сюжетами. Глава рисует и Флоренцию Савонаролы, которую автор изображает городом-монастырем, где игроков пытали, а дети доносили на родителей, и описывает «сожжение сует» в феврале 1497 года.
Восьмая глава, «Беременная девственница», – одна из центральных в книге. Когда союз с Миланом утратил для папы ценность, Александр VI решил расторгнуть брак дочери. Его посланец, генерал августинцев Марианно Генаццано, «скорее юрист, чем духовное лицо», добивается от Сфорца согласия на аннулирование брака под предлогом отсутствия супружеских отношений. Шастенэ не скрывает абсурдности процедуры: когда отец объявил Лукреции, что она по-прежнему девственница, та не смогла скрыть удивления, и все же была вынуждена подписать документы, утверждающие, что «соитие никогда не имело места». В ответ униженный Джованни Сфорца обвинил Борджа в кровосмешении, и, по словам автора, хотя позже он отрекся от своей лжи, клевета прожила столетия. Здесь же описано убийство старшего сына папы Хуана, герцога Гандийского, тело которого с девятью ранами выловили из Тибра; Шастенэ рассказывает о горе Александра VI, три дня рыдавшего взаперти, а затем объявившего консистории о намерении реформировать Церковь, и приводит мнение Макиавелли и современников, указывавших на Чезаре как на убийцу. Глава касается и рождения таинственного «римского инфанта» Джованни, об отцовстве которого спорили и современники, и историки.
Девятая глава, «Алонсо Арагонский. Брак по любви», посвящена второму браку Лукреции – с Алонсо, герцогом Бишелье, внебрачным сыном неаполитанского короля Альфонсо II. Этот союз, заключенный ради сближения с Неаполем, неожиданно оказался счастливым: Лукреция полюбила мужа, родила сына Родриго, а бедняки Рима стали приносить свои прошения не папе, а его дочери. Но после того как Чезаре связал свою судьбу с Людовиком XII, неаполитанский зять стал помехой его планам. Десятая глава, «Несчастнейшая из женщин», рассказывает о покушении на Алонсо 15 июля 1500 года на ступенях собора Святого Петра, о том, как Лукреция и Санча выхаживали раненого, и о его убийстве в покоях Ватикана людьми Микелетто Корельи. Шастенэ приводит слова самого Чезаре, который даже не скрывал преступления и повторял близким: «Он хотел убить меня... а теперь больше не сможет». Автор подчеркивает, что Александр VI, согласившийся на это убийство, навсегда остался виновником страданий дочери.
Одиннадцатая глава, «Наместница папы», описывает поразительный эпизод: отправляясь в поход против баронов Лацио, Александр VI доверил дочери управление делами Святого престола. Лукреция поселилась в апартаментах папы и решала все гражданские дела, тогда как духовная область оставалась вне ее полномочий; Шастенэ сравнивает этот случай с правлением знаменитых римлянок X века Теодоры и Марозии. Здесь же начинаются переговоры о третьем браке – с Альфонсо д'Эсте, наследником Феррарского герцогства, которые Лукреция приветствовала как возможность покинуть «семейный ад Борджа». Двенадцатая глава, «Приданое века», рассказывает о торге между Ватиканом и Эркуле д'Эсте, выторговавшим уменьшение ежегодного ценза Феррары с четырех тысяч дукатов до ста, замки и огромное приданое, и о пышной свадьбе в Риме. Автор приводит и памфлет, обвинявший папу в том, что подать, собранная со всех христианских храмов на войну с турками, ушла на драгоценности Лукреции, но относится к нему как к образцу политической клеветы. Расставаясь с Римом, Лукреция, по свидетельству автора, скажет: «Рим был моей темницей», – а тюремщиком ее был Чезаре.
Главы с тринадцатой по шестнадцатую описывают путешествие в Феррару через Непи, Урбино и Болонью, торжественную встречу и первые трудные годы в новом доме. Шастенэ рисует суровый город, правители которого, как напоминают Лукреции ее друзья, поэты Тито и Эркуле Строцци, вошли в «Божественную комедию» как отцеубийцы, и характеры д'Эсте: сдержанного и расчетливого Эркуле, могучего и эксцентричного Альфонсо, страстно привязанного к своей литейной мастерской, честолюбивого кардинала Ипполито. В главе «Выбор Лукреции» рассказано о тяжелой болезни, о рождении мертвого ребенка и о визите Чезаре, после которого здоровье Лукреции снова ухудшилось. Семнадцатая глава, «Любовь с первого взгляда», посвящена платонической любви Лукреции и венецианского поэта Пьетро Бембо, автора «Азоланских бесед». Шастенэ цитирует их переписку и рассказывает, что девять писем Лукреции хранятся в миланской библиотеке вместе с прядью ее волос, которыми восхищался Байрон. Бембо писал ей, что будет «вашим верным гелиотропом, а вы – моим солнцем», и посылал образок Agnus Dei, который носил на груди. Глава завершается смертью Александра VI в августе 1503 года.
Восемнадцатая глава, «Падение дома Борджа», рассказывает о горе Лукреции, которая, несмотря ни на что, продолжала любить отца, о крушении власти Чезаре при новом папе Юлии II, его аресте и бегстве. Девятнадцатая глава, «Время убийц», открывается находкой античной группы «Лаокоон» в 1506 году и переходит к братоубийственной драме д'Эсте: расправе кардинала Ипполито над сводным братом Джулио, начавшейся с неосторожных слов возлюбленной: «Вы не стоите даже глаза вашего брата», а также к гибели Чезаре Борджа близ Вианы и загадочному убийству поэта Эркуле Строцци. Весть о смерти брата Лукреция встретила словами, в которых автор слышит и боль, и смирение: «Чем больше я стараюсь жить в согласии с законами Божьими, тем чаще он посылает мне весть». В двадцатой главе, «Последняя любовь», описывается тайная переписка Лукреции с маркизом Мантуанским Франческо Гонзага, мужем ее золовки Изабеллы д'Эсте, и рождение долгожданного наследника, будущего Эркуле II. Шастенэ упоминает и о пребывании в Ферраре Эразма Роттердамского, на лекции которого ходила Лукреция. Двадцать первая глава, «Слава и отлучение от Церкви», посвящена войне Юлия II против Феррары, отлучению Альфонсо от Церкви и героизму Лукреции, которая управляла герцогством и принимала французских союзников; ее красноречиво восхвалял сам Байяр, «рыцарь без страха и упрека». Здесь же звучит важный мотив поздних лет: Лукреция посещает монастырь Святого Бернардина, где ее племянница, внебрачная дочь Чезаре, сестра Лукреция, учит ее тому, что «главное в жизни – это не то, какие события происходят с нами, а то, как мы их принимаем».
Двадцать вторая глава, «Муза Ариосто и Тициана», рисует культурный расцвет феррарского двора: «Неистового Роланда» Ариосто, «Вакханалию» Тициана, написанную для кабинета Альфонсо, и «Мадонну со святыми», для которой Лукреция позировала в образе святой. Здесь же рассказано о смерти Ваноццы, по которой в церкви Санта-Мария-дель-Пополо, где она погребена, два века служили поминальные мессы. Двадцать третья глава, «Амарант», описывает последние годы Лукреции, ее заботу о воспитании детей и смерть после одиннадцатой беременности. Особенно трогательно письмо, продиктованное ею за два дня до смерти папе Льву X, в котором она, сознавая, что через несколько часов умрет, и уже приняв причастие, «хоть и будучи грешницей», просит его благословения и поручает его заботам мужа и детей. Название главы объясняется ее финалом: умирая, Лукреция просила мужа позаботиться о том, чтобы садовники берегли ее цветник из амарантов, которые она выращивала в память о сыне Родриго и Алонсо Бишелье, – цветка, который у древних был символом бессмертия, поскольку никогда не увядал. Автор с большим тактом передает последние часы героини, ее предсмертное завещание с дарами церквям и монастырям и соборование, и в этих страницах книга достигает подлинной высоты. Шастенэ отмечает, что с уходом Лукреции, а вскоре после нее и Рафаэля, завершился один из самых блестящих периодов истории, а безутешный Альфонсо лишь через год утешился любовью Лауры Дианти, чей портрет написал Тициан. Двадцать четвертая глава, «Дети солнца», прослеживает судьбы потомков Лукреции, в том числе ее невестки Рене Французской, жены Эркуле II, покровительствовавшей Кальвину и Клеману Маро. Наконец, заключительная глава «Сера и фимиам» подводит итоги: автор утверждает, что Александр VI использовал браки дочери ради восстановления авторитета Римской церкви и объединения Италии, прослеживает историю «черной легенды» от памфлетистов до Гюго и Мишле и завершает книгу похвалой добродетелям Лукреции.
Особую ценность книге придают страницы, где автор показывает, как рождалась «черная легенда». Шастенэ прослеживает ее истоки не только в обиде Джованни Сфорца, но и в «Истории Италии» Гвиччардини, написанной через пятнадцать лет после смерти Лукреции, где повторялись слухи о кровосмесительной связи папы с дочерью и о любовниках-братьях. Она напоминает, что уже Вольтер яростно возражал Гвиччардини: «Европа была обманута вами, тогда как вы были введены в заблуждение вашими чувствами. Вы поверили собственной ненависти». Далее автор показывает, как легенда переходила из рук в руки – к Гиббону, к Гюго, к Мишле, видевшему в Лукреции «дьявола в женском обличье на Ватиканском троне», – и завершает этот обзор язвительной фразой Талейрана: «Все, что преувеличено, – ничтожно». Столь же показателен рассказ о так называемых апартаментах Борджа в Ватикане, расписанных Пинтуриккьо. На протяжении четырех столетий они оставались закрытыми, и о них ходили слухи как о «храме порока» с непристойными фресками; когда же в 1897 году Лев XIII велел их отреставрировать и открыть для публики, зрители увидели сияющие золотом и ультрамарином сцены, на одной из которых, как считается, изображена и юная Лукреция. Этот эпизод в книге становится своего рода притчей о том, как воображение потомков заполняет пустоту, оставленную отсутствием документов.
Немало места автор уделяет и тому, как Лукреция проявила себя в качестве правительницы. Помимо римского «наместничества» 1501 года, Шастенэ рассказывает о многочисленных случаях, когда Альфонсо, отправляясь на войну или в путешествие, оставлял управление Феррарой в ее руках. Одним из первых ее распоряжений стал эдикт от 28 мая 1506 года, защищавший евреев герцогства от оскорблений и требовавший наказывать обидчиков так же, как если бы речь шла о преступлениях одних христиан против других. Знаменитый издатель Альдо Мануций, посвящая ей книгу стихов Эркуле Строцци, прославлял ее мудрость, серьезность и доброту, а Ариосто в «Неистовом Роланде» поставил ее в ряд самых знаменитых женщин своего времени. Шастенэ подчеркивает и то, что в Ферраре Лукреция искала утешения в монастыре кларисс Corpus Domini, основанном ее свекровью Элеонорой Арагонской, и что с годами религиозная сторона ее жизни становилась все более заметной: она посещала монастыри и слушала проповеди. Эти страницы позволяют увидеть в героине не только жертву интриг, но и человека, сумевшего прожить вторую половину жизни достойно и с пользой для своих подданных.
Не забывает автор и о тех, кто окружал Лукрецию в разные годы, создавая плотную ткань повествования, в которой рядом с героиней оживают десятки лиц. Здесь и Джулия Фарнезе, чей брат, прозванный «кардиналом-юбочником», впоследствии станет папой Павлом III; и турецкий принц-заложник Джем, гость-пленник Ватикана, которому общество Лукреции помогало забыть о своем положении; и Санча Арагонская, капризная и высокомерная невестка, ставшая подругой; и Изабелла д'Эсте, маркиза Мантуанская, золовка и соперница; и поэты Строцци, и Бембо, и Ариосто, и художники Пинтуриккьо, Тициан, Доссо Досси. Шастенэ с явным удовольствием пересказывает остроты и анекдоты эпохи, например средневековое толкование латинского слова uxor, «супруга», где буквы будто бы изображали виселицу, крест, колесо и топор, предупреждая жениха об опасностях брака. Эта избыточность, о которой еще будет сказано, вместе с тем позволяет читателю ощутить атмосферу итальянских дворов того времени лучше, чем это сделала бы сухая монография.
Книга будет интересна широкому кругу читателей. Прежде всего это любители истории итальянского Возрождения, которые найдут здесь богатейшую панораму быта, искусства, дипломатии и придворной культуры конца XV – начала XVI века. Студентам-историкам и искусствоведам она будет полезна как введение в эпоху и как сводка архивных данных о семействах Борджа, д'Эсте и Гонзага. Для пасторов и преподавателей церковной истории она представляет особый интерес как свидетельство о состоянии папства накануне Реформации: именно такой Рим – с его непотизмом, торговлей церковными должностями, роскошью и политическими убийствами – увидел Лютер, приехавший в Вечный город через несколько лет после смерти Александра VI. Проповеднику книга может дать яркие иллюстрации к теме того, что происходит с Церковью, когда духовная власть сливается с мирской, а также к теме благодати, действующей в человеке, выросшем в самой гуще порока.
Достоинства книги несомненны. Шастенэ проделала огромную работу с источниками, и ее повествование насыщено подлинными документами – письмами, донесениями послов, записями Бурхарда, – что придает ему достоверность и живость. Автор убедительно показывает, что многие обвинения против Лукреции, прежде всего обвинения в кровосмешении и отравлениях, не подкреплены доказательствами и восходят к политической клевете, в частности к мести униженного Джованни Сфорца. Ценно и то, что книга возвращает Лукреции человеческое лицо: перед нами не демоническая отравительница, а образованная, умная, обаятельная женщина, которую отец и брат превратили в орудие своей политики, которая любила, страдала, теряла близких и в конце концов сумела стать мудрой правительницей и щедрой покровительницей искусств. Живописный стиль, богатство деталей и культурный кругозор автора делают чтение увлекательным, а иллюстрации и обширные примечания служат хорошим подспорьем.
Вместе с тем книга вызывает серьезные возражения. Главное из них – апологетическая позиция автора по отношению не только к Лукреции, но и к Александру VI и всему дому Борджа. Утверждение, что в этом семействе «нет ничего чудовищного», плохо согласуется с фактами, которые приводит сама Шастенэ: убийство Алонсо в покоях Ватикана, скорее всего, совершенное с согласия папы, убийство Хуана, приписываемое Чезаре, фарс с аннулированием брака, торговля кардинальскими шапками. Автор постоянно оправдывает поступки героев нравами эпохи, но такой релятивизм лишает историю нравственного измерения: если все так поступали, то и судить никого нельзя. Неубедителен и итоговый тезис о том, что Александр VI стремился прежде всего восстановить авторитет Церкви и объединить Италию: слишком очевидно, что его политика служила возвышению собственной семьи. Изобилие придворных подробностей, перечни нарядов, драгоценностей и гостей нередко заслоняют главную героиню, о внутренней жизни которой источники говорят гораздо меньше, чем о ее платьях. Встречаются и фактические неточности: так, автор относит соединение «воображения Виктора Гюго» с оперой Доницетти к 1840 году, тогда как и драма, и опера появились в 1833 году, а в последней главе пишет, что Леонардо да Винчи умер через несколько месяцев после Лукреции, хотя он скончался раньше нее, весной того же 1519 года.
С евангельской точки зрения книга ставит важные вопросы, на которые сама автор не отвечает. Шастенэ видит в Риме Борджа прежде всего блестящую культуру Возрождения и почти не замечает трагедии Церкви, превращенной в орудие семейной политики. Показательно ее отношение к Савонароле, чьи проповеди покаяния она называет «колдовскими заклинаниями», а самого проповедника – «доминиканским фанатиком»: можно по-разному оценивать методы флорентийского реформатора, но его обличения римского разврата слишком точно подтверждаются материалом самой книги. Характерно и то, что слово «Реформация» появляется лишь в связи с Рене Французской, тогда как именно папство Александра VI стало одной из причин, по которым призыв вернуться к Писанию и к благодати, а не к купленным индульгенциям и должностям, прозвучал с такой силой через полтора десятилетия. Завершая книгу, автор приписывает Лукреции соблюдение «третьей заповеди», которая будто бы призывает любить ближнего, как самого себя, хотя в Декалоге эти слова отсутствуют, а в Евангелии Христос называет их второй наибольшей заповедью после любви к Богу. Эта неточность симптоматична: в книге, щедрой на описания месс, процессий и праздников, почти нет места живой вере, и религия предстает скорее элементом придворного церемониала. Тем ценнее немногие моменты, где сквозь этот блеск проступает подлинное – урок о смиренном принятии испытаний, услышанный Лукрецией в монастыре, и предсмертное письмо, в котором она называет себя грешницей и уповает на милость Создателя.
Есть в книге и эпизоды, которые сам автор оставляет без комментария, но которые многое говорят христианскому читателю. Рассказывая о дружбе Лукреции с Бембо, Шастенэ сообщает, что поэт стал ее наставником в чтении, причем «суровым наставником», не позволявшим ей читать Послания апостола Павла, поскольку их средневековая латынь могла бы испортить ее стиль. В этой детали, как в капле воды, отражается вся духовная атмосфера гуманистического двора: изящество цицероновской фразы ценилось выше апостольского слова, и Писание воспринималось прежде всего как образец языка, причем образец неудачный. Столь же выразителен рассказ о первых годах Лукреции в Риме, где она получила религиозное воспитание в монастыре Сан-Систо, одном из немногих монастырей с незапятнанной репутацией, и стала, по выражению одного из биографов, «образцом веры и добродетели», а затем, повзрослев, вместе с Санчей Арагонской во время проповеди в соборе Святого Петра уселась на места, предназначенные для каноников, к возмущению церемониймейстера Бурхарда. Шастенэ рассказывает эти эпизоды с улыбкой, как жанровые сценки, но в совокупности они складываются в картину эпохи, когда благочестие было прежде всего формой, а вера, по словам самого автора, все меньше проникала в духовный мир человека.
С этой точки зрения особенно значима судьба Лукреции в последние феррарские годы. Шастенэ отмечает, что после всех потерь – отца, двух мужей, брата, любимого сына Родриго, умершего вдали от нее, – героиня все чаще обращается к монастырям, к молитве, к беседам с монахинями. Автор не исследует эту перемену глубоко, однако приводимые ею слова Лукреции, сказанные при известии о гибели Чезаре, и предсмертное письмо Льву X позволяют увидеть путь, который проходит человек от блестящей придворной жизни к осознанию собственной греховности и упованию на милость Божию. Евангельский читатель увидит здесь, как благодать может действовать даже в той среде, где Церковь, казалось бы, утратила все, кроме внешнего облика, и как Бог не оставляет человека, рожденного в самом центре духовной катастрофы. Жаль лишь, что эта линия в книге остается намеченной пунктиром, тогда как описаниям тканей, драгоценностей и праздничных шествий отведены десятки страниц.
В итоге книга Женевьевы Шастенэ – яркое, богато документированное и увлекательное жизнеописание, которое убедительно опровергает многие легенды о Лукреции Борджа и позволяет увидеть в ней не чудовище, а человека, оказавшегося заложником честолюбия своей семьи. Читать ее стоит, сохраняя критическое отношение к авторской апологии Борджа и держа в уме вопрос, который книга обходит, – вопрос о том, что происходит с Церковью, когда она забывает о Евангелии. Для христианского читателя история Лукреции может стать и предостережением, и утешением: предостережением о плодах духовной власти, ставшей мирской, и утешением, потому что даже в такой среде человек может прийти к покаянию и уповать на милость Божию.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!