Книга Игоря Олеговича Шайтанова, литературоведа, профессора РГГУ и одного из ведущих отечественных шекспироведов, вышла в серии «Жизнь замечательных людей» в 2013 году, более чем через полвека после классических «жезээловских» биографий Шекспира, написанных М. М. Морозовым и А. А. Аникстом. Время, разделяющее эти книги, вместило огромную работу англоязычных биографов – от документальных сводов Сэмюэла Шенбаума до новейших книг Стивена Гринблатта, Джеймса Шапиро, Кэтрин Данкен-Джоунз, – и одновременно бурный всплеск интереса к так называемому «шекспировскому вопросу», который в России начала XXI века получил неожиданно широкий резонанс. Шайтанов пишет в ситуации, когда отвечать на этот вопрос, по его признанию, стало необходимо, и задает тон всей книге первыми же строками предисловия, где перечисляет претендентов – Бэкона, Марло, графа Оксфорда, графа Ретленда – и коротко заключает: «Из всех претендентов там родился только Уильям Шекспир». Но книга вовсе не сводится к полемике. Главный вызов, который принимает автор, состоит в другом: как написать связную биографию человека, о котором сохранилось много документов, но почти нет личных свидетельств, и сделать это так, чтобы не подменить жизнь домыслами. Метод Шайтанова сформулирован в первой главе: «Биограф всегда вышивает по документальной канве, расцвечивая ее красками воображения и интуиции». Он расставляет, как сигнальные флажки, документально подтвержденные факты и определяет «дистанцию допустимого удаления от них», последовательно различая факт, гипотезу и легенду. При этом биография в его понимании неотделима от творчества: каждый период жизни Шекспира рассматривается вместе с пьесами и стихами, которые были в это время написаны, так что книга оказывается одновременно жизнеописанием и введением в шекспировскую драматургию.
Предисловие «О драматурге из Стрэтфорда» посвящено «шекспировскому вопросу». Шайтанов относится к нему «положительно» в том смысле, что сомнения стимулируют биографа, подобно тому как алхимия стимулировала науку, но решительно возражает против того, чтобы очередная «разгадка» преподносилась читателю как истина в последней инстанции. Он замечает, что интерес к личности автора почему-то не побуждает антистрэтфордианцев читать самого Шекспира, и приводит доводы в пользу стрэтфордского авторства, порой «до смешного простые», вроде истории Уильяма Давенанта, любившего намекать, что он – сын Шекспира. Здесь же автор приводит резкое сопоставление из книги одного из англоязычных исследователей, где логика отрицателей шекспировского авторства сравнивается с логикой отрицателей Холокоста, и делает собственный вывод о бесплодности подобных споров: «Спорить с ними бессмысленно, поскольку это не теория, это – вера».
Первая часть книги, «Стрэтфорд», начинается с главы «Семейство из Снитерфилда на фоне эпохи». Привычная фраза о том, что Шекспир родился 23 апреля 1564 года в семье перчаточника, подвергается проверке: Джон Шекспир, перебравшийся в Стрэтфорд из деревни Снитерфилд, занимался не только перчатками, делал успешную карьеру в городском самоуправлении, хотя, как и его жена Мэри Арден, оставался неграмотным и вместо подписи ставил знак. Ардены, по-видимому, были младшей ветвью знатного рода, потерявшей прежнее состояние. Автор широко разворачивает исторический фон: разрыв Генриха VIII с Римом, превращение «Защитника веры» в главу английской церкви, казнь Тиндейла, колебания между католицизмом и протестантизмом при Эдуарде, Марии и Елизавете. Особое внимание уделено английской Библии: от Тиндейла до Библии короля Якова 1611 года прошло почти столетие, в течение которого десятки переводов отражали весь спектр протестантской мысли, а одобренные Большая и Епископская Библии соседствовали с запрещенной, но популярной Женевской. Отсюда одна из ключевых мыслей книги: «Не будет преувеличением сказать, что, не будь английской Библии, не было бы и Шекспира». Шайтанов связывает компромиссный характер англиканства, стремившегося удержаться между Женевой Кальвина и папским Римом, с тем свойством английской культуры, которое он называет умением «оставаться между крайностями», и осторожно предполагает, что здесь, быть может, один из источников и шекспировской широты. В этой же главе рассказана история «духовного завещания» Джона Шекспира – католического исповедания веры в четырнадцати статьях, найденного в 1757 году под крышей дома на Хенли-стрит и ставшего главным аргументом сторонников католических симпатий семьи.
Вторая глава, «"Он знал довольно по-латыни..."», начинается с пушкинской цитаты, которую автор сопоставляет со знаменитыми словами Бена Джонсона о «малой латыни» Шекспира. Шайтанов показывает, что представляла собой стрэтфордская грамматическая школа, как в ней учили латинской классике, риторике и сочинительству, и как этот опыт отразился в пьесах – например, в фигуре валлийского пастора сэра Хью Эванса из «Виндзорских насмешниц», выпускника Оксфорда с режущим слух акцентом. Важная мысль главы: великий писатель должен быть увиден в двух измерениях – в ряду современников и в ряду равновеликих ему во все времена, иначе ускользает сама «типология гениальности». Третья глава, «О чем говорят слухи и молчат документы?», посвящена «утраченным годам» – времени между женитьбой восемнадцатилетнего Шекспира на Энн Хэтеуэй, рождением дочери Сьюзен и близнецов Гамнета и Джудит в 1585 году, и первыми лондонскими пьесами. Шайтанов разбирает легенды о браконьерстве в поместье сэра Томаса Люси, прославившегося гонениями на католиков, и гипотезу о пребывании молодого Шекспира в Ланкашире, в католической семье Хафтонов: в завещании Александра Хафтона 1581 года упоминаются актеры и музыкальные инструменты, а связующим звеном мог стать стрэтфордский учитель-католик Коттем. Здесь же упомянута злополучная «вторая по качеству кровать», завещанная Шекспиром жене, на которой, по остроумному замечанию автора, и «родился "шекспировский вопрос"». Четвертая глава, «Театр как средство передвижения», рассматривает легенды о том, как Шекспир начинал в театре коноводом и помощником суфлера, и показывает, что сюжеты многих его будущих пьес совпадают с репертуаром труппы королевы, гастролировавшей в провинции.
Вторая часть, «Лондон», открывается главой «Остромыслы и джентльмены», где читатель вместе с Шекспиром проделывает путь из Стрэтфорда в Лондон через Оксфорд и знакомится с «университетскими умами» – Марло, Грином, Нэшем, Пилем. Особенно выразителен рассказ о гибели Марло от удара кинжалом «стоимостью 12 пенсов», которую постарались представить как пьяную драку из-за трактирного счета, хотя убийцы были связаны с тайной полицией. Глава «"Выскочка"» анализирует знаменитый пассаж из предсмертного памфлета Роберта Грина 1592 года, предостерегавшего собратьев против «выскочки-вороны, украшенной нашим оперением», «Johannes factotum», мнящего себя единственным «потрясателем сцены». Автор полагает, что Шекспир узнаваем уже в предисловии Нэша 1589 года, и объясняет, почему национальная хроника, жанр, в котором Шекспир начинал, казалась «остромыслам» недостаточно почтенной. В главе «Первая пьеса» Шайтанов рассматривает ранние хроники о Генрихе VI и «Тита Андроника», первую опубликованную пьесу Шекспира, и показывает, что уже здесь проявилось свойство, отличающее его от Марло: умение сострадать в момент падения и гибели даже врагу и злодею, благодаря чему история предстает как человеческая трагедия, а не политическая интрига. Глава «Чем заполнить паузу?» описывает закрытие театров летом 1592 года, сначала из-за бесчинств подмастерьев, а затем из-за чумы, и связывает с этим временем «Ардена из Февершема», «Сэра Томаса Мора», где, вероятно, сохранились полторы сотни строк шекспировской рукой, и «Ричарда III», в котором Шекспир завершает «тюдоровский миф», начатый Томасом Мором.
Третья часть носит выразительное название «Чума сделала его поэтом». В главе «"Посвящаю Вашей светлости..."» рассказано о покровительстве молодого графа Саутгемптона, воспитанника лорда Берли, которому Шекспир посвятил поэмы «Венера и Адонис» и «Лукреция»; автор сопоставляет «Венеру и Адониса» с латинской поэмой Клэпема о Нарциссе, написанной, по наблюдению автора, будто бы с той же целью и для того же заказчика, но совершенно иначе. Глава «Смешные условности любви» посвящена ранним комедиям – «Комедии ошибок», сыгранной на Рождество 1594 года в юридической школе Грейз-Инн, «Укрощению строптивой» с загадочной историей об определенном артикле в названии, «Двум веронцам» и «Бесплодным усилиям любви». В главе «Поэзия и правда», названной по формуле Гёте, автор предостерегает от буквального биографизма в чтении сонетов: чтобы услышать от поэта правду, нужно научиться языку его поэзии. Он показывает, что мотив сочинительства, обсуждения того, как нужно любить и как об этом говорить, настолько характерен для Шекспира, что становится опознавательным признаком его авторства. Глава «Поэт, W. H. и Смуглая леди» обращена к сборнику сонетов, изданному Томасом Торпом в 1609 году с посвящением таинственному «мистеру W. H.», к сюжетам Друга, Поэта-соперника и Смуглой дамы и к бесконечным попыткам комментаторов «улучшить» композицию цикла.
Четвертая часть, «Слуги лорда-камергера», рассказывает о том, как после чумы театральный Лондон изменился до неузнаваемости. Лорд-мэр сэр Джон Спенсер, пуританин и противник «нечестивых развлечений», пытался добиться запрета театров, но спасением стал неопровержимый аргумент: театр необходим для развлечения королевы. Право играть в Лондоне сохранили лишь две труппы – лорда-адмирала и лорда-камергера, к которой Шекспир примкнул окончательно. Шайтанов рисует портреты Ричарда Бербеджа и Эдварда Аллена, актеров нового склада, интеллектуалов и собирателей. Глава «Без соперников» посвящена 1595 году, который автор называет annus mirabilis: «Ричард II», где поэтическое слово открывает перспективу будущей «метафизической» поэзии Джона Донна, «Ромео и Джульетта» и «Сон в летнюю ночь», в котором афинские ремесленники равноправно входят в волшебный мир Оберона. Глава «Время утрат и приобретений» соединяет семейную трагедию, смерть единственного сына Гамнета в 1596 году, с деловыми успехами: получение герба для отца с девизом «Не без права», покупку в 1597 году «Нового дома» в Стрэтфорде. Здесь же Шайтанов подробно обсуждает «Венецианского купца» как ответ на «Мальтийского еврея» Марло и вопрос о шекспировском антисемитизме, приводя рассказ Генриха Гейне об англичанке, плакавшей после сцены суда над Шейлоком. Глава «"Пора чудес прошла..."» рассматривает хроники о Генрихе IV и Генрихе V, образ Фальстафа, которому, по наблюдению автора, чуждо историческое время, и историю дружбы с Беном Джонсоном, первую пьесу которого Шекспир, по преданию, рекомендовал труппе.
Пятая часть, «Весь мир – "Глобус"», открывается почти беллетристической сценой: старый Джеймс Бербедж, первый строитель театров в Лондоне, приходит в январский день к опустевшему зданию «Театра». Глава «За спиной Геркулеса» рассказывает о том, как актеры разобрали старое здание и перенесли его за Темзу, где вырос «Глобус» с эмблемой Геркулеса, держащего земной шар, и девизом «Весь мир – театр», и о спектаклях, претендующих на право считаться первыми на новой сцене, – «Юлии Цезаре» и «Генрихе V». В главе «Ars amandi» автор признается: «Шекспир все знал о любви, но мы ничего не знаем о влюбленном Шекспире». Он разбирает судьбу «английского Овидия», пародии на его модную славу в студенческих пьесах о Парнасе, и загадочную поэму «Феникс и Голубь» из Честеровского сборника 1601 года, ставшую одним из узлов «шекспировского вопроса». Глава «Почему медлит Гамлет?» начинается с ухода из труппы комика Уильяма Кемпа и переходит к главной трагедии: Шекспир не облегчает себе задачу, заставляя героя нового типа, рефлектирующего и остроумного, действовать внутри старого жанра «трагедии мести», и Шайтанов показывает, что о медлительности Гамлета мы знаем прежде всего от него самого, мучительно переживающего неисполненный долг. Глава «Театр попадает в историю» рассказывает о прологах «Генриха V» с намеком на ирландский поход графа Эссекса и о спектакле «Ричарда II», заказанном сторонниками Эссекса накануне неудачного восстания в феврале 1601 года, – истории, которая, вопреки ожиданиям, не повлекла для актеров никаких последствий. Здесь же разобран «Троил и Крессида».
Шестая часть, «При Стюартах», начинается с главы «Слуги короля»: после смерти Елизаветы Яков I взял труппу под свое покровительство, и автор подробно анализирует сонет 107 со «смертной луной», переживший затмение, связывая его с освобождением Саутгемптона из Тауэра в 1603 году, а затем переходит к «Отелло», где любовь Дездемоны обретает небывалую прежде душевную глубину. Глава «"Полные шума и ярости"» посвящена «великим» трагедиям. Особенно глубок разбор «Короля Лира»: Шайтанов показывает, что в ответе Корделии «Ничего» соединяются просторечное «ничего» и глубокомысленное «ничто», и делает богословски значимое наблюдение: «В своем первом обмене репликами с Корделией Лир совершил не только человеческую, но и богословскую ошибку». Произнося «Из ничего не выйдет ничего», Лир, по словам автора, вольно или невольно цитирует Аристотеля, но вступает в противоречие с Книгой Бытия, где именно из ничего Господь творил мир, и лишь пройдя через бурю и наготу, он приходит к той полноте отказа, из которой только и возможно новое творение. «Макбет» прочитан на фоне Порохового заговора 5 ноября 1605 года, а глава завершается редким случаем, когда можно услышать голос самого Шекспира, – его показаниями 1612 года по делу Белотта против Маунтджоя, у которого он когда-то снимал комнату. В главе «Зритель меняет адрес» речь идет о переходе труппы в закрытый частный театр «Блэкфрайерс», где играли при свечах для более изысканной публики, об «Антонии и Клеопатре», «Тимоне Афинском» и «Кориолане», выстроенных по плутарховскому принципу параллельных жизнеописаний. Глава «С ярмарки» описывает возвращение Шекспира в Стрэтфорд, последние романтические драмы, особенно «Бурю», в которой автор видит, среди прочего, первые очертания темы колонизации, покупку надвратного дома в «Блэкфрайерсе» в 1613 году, пожар «Глобуса» и завещание. Эпилог «"Памяти возлюбленного автора..."» обращается к эпитафиям, стрэтфордскому надгробному бюсту и его ранним зарисовкам у Дагдейла, к Первому фолио 1623 года, без которого не сохранились бы восемнадцать пьес, и к стихам Бена Джонсона и Леонарда Диггса, свидетельствующим, что современники видели в стрэтфордском уроженце великого поэта.
Анализ отдельных сцен составляет едва ли не самую сильную сторону этой части книги. Разбирая «Гамлета», Шайтанов останавливается на монологе после сцены с актерами: принц восхищается страстью актера, которому, казалось бы, нет дела до Гекубы, а сам, сын убитого отца, медлит, и когда наконец вырывает у себя слово «мщенье», тут же с холодным презрением одергивает себя, сравнивая свое словоизлияние с бранью судомойки. Автор напоминает, как английские актеры доводят этот момент до почти истерического неистовства, чтобы затем после мертвой паузы перейти к самоуничижению, и показывает, что именно эта рефлексия, а не внешние препятствия, составляет нерв трагедии. Не менее интересен разбор «Бури», последней большой пьесы Шекспира. Шайтанов видит в Калибане существо, в котором соединились грубая агрессия и способность слышать чудесную музыку острова, а в Просперо – изгнанника, который сам выступает колонизатором по отношению к Калибану и Ариэлю. За традиционной средиземноморской топографией пьесы автор различает Атлантику: среди источников Шекспира были памфлеты о плаваниях к Бермудам и о колонизации Америки, а в 1607 году англичане основали в Виргинии Джеймстаун, первую постоянную колонию. Так последняя пьеса драматурга оказывается откликом на начало эпохи, последствия которой определят историю нового времени.
Внимание к документу позволяет автору не раз удивить читателя неожиданной находкой. Так, в главе об «английском Овидии» он подробно пересказывает студенческую пьесу «Возвращение с Парнаса», где поклонником «сладостного м-ра Шекспира», держащим его портрет в своем кабинете и готовым класть «Венеру и Адониса» под подушку, выведен простофиля Галлио: в этой насмешке Шайтанов слышит отголосок пренебрежения университетских «остромыслов» к поэту, писавшему на родном языке и для массовой публики. А в главе о «великих» трагедиях он приводит вопросы и ответы из дела Белотта против Маунтджоя, где Шекспир, свидетель на процессе о приданом дочери своего квартирного хозяина, на вопрос, давно ли он знает обе стороны, отвечает, что знает обоих «лет десять или около того». Автор тут же замечает, что эту цифру нельзя понимать буквально: по ходу слушания выясняется, что знакомство состоялось незадолго до помолвки 1604 года. Этот маленький пример хорошо показывает манеру всей книги: даже там, где мы, кажется, слышим живой голос Шекспира, биограф обязан проверить каждое слово.
Столь же живо рассказаны в книге и театральные будни шекспировской труппы. Автор напоминает, что комик в елизаветинском театре был звеном непосредственного контакта со зрительным залом, и потому уход из труппы Уильяма Кемпа, не доигравшего первого сезона в «Глобусе», хотя он был одним из пайщиков нового здания, выглядит серьезным событием. Образ комического актера настолько сросся для Шекспира с Кемпом, что в рукописях он не раз вместо имени персонажа ставил имя исполнителя, и во втором кварто «Ромео и Джульетты» появление слуги Петра сопровождает ремарка «Входит Уильям Кемп». Из таких мелочей, как показывает Шайтанов, складывается представление о том, как писал Шекспир: не для абстрактного читателя, а для конкретных актеров своей труппы, чьи голоса и манеры он слышал, работая над текстом. Тем же вниманием к сценической реальности отмечен и рассказ о «Венецианском купце»: автор прослеживает, как в 1814 году Эдмунд Кин добился первого большого успеха в роли Шейлока, сыграв его так, что зритель сострадал ему, и как эта традиция изменила восприятие пьесы.
Шайтанов не боится показать и ту сторону шекспировской жизни, которую романтическая традиция предпочитала не замечать, – Шекспира как делового человека. Утраты, пишет он, потрясают его, но не сбивают с пути приобретений. «Новый дом» в Стрэтфорде, купленный в 1597 году, был построен около 1490 года сэром Хью Клоптоном, самым известным уроженцем города до Шекспира, разбогатевшим и ставшим мэром Лондона, и покупка этого дома, оформление которой растянулось до 1602 года, выглядит в книге своеобразным символом социального восхождения сына неграмотного перчаточника. В хронике жизни отмечены и другие сделки: в 1605 году Шекспир за 440 фунтов приобрел право на половину десятины с земель вокруг Стрэтфорда, обеспечив себе ежегодный доход в 60 фунтов, а в 1599 году стал одним из первоначальных владельцев «Глобуса» с долей в одну десятую. Эпилог возвращает читателя к памяти о поэте: латинская эпитафия над могилой ставит Шекспира рядом с Нестором, Сократом и Вергилием, тогда как надпись на могильной плите, по замечанию автора, больше подходит почтенному стрэтфордскому обывателю. Автор прослеживает и судьбу надгробного бюста, который на зарисовке Дагдейла, сделанной в середине XVII века, выглядит совершенно иначе, чем сегодня: вместо гусиного пера и листа бумаги под руками у него нечто похожее на мешок, – и показывает, как подобные расхождения становятся пищей для антистрэтфордианских теорий, хотя объясняются неточностями рисовальщика и поздними переделками.
Особого внимания христианского читателя заслуживает то, как Шайтанов говорит о вере Шекспира. Он не пытается присвоить его ни одной конфессии и прямо пишет: «Пьесы не дают ответа на вопрос о вероисповедании их автора». Одни считают Шекспира католиком, другие – сторонником англиканства, в ритуале которого он прожил жизнь; пуританином он явно не был и, возможно, высмеял пуританскую чопорность в образе Мальволио из «Двенадцатой ночи». Автор объясняет эту неуловимость знаменитой «негативной способностью» Шекспира, умением не обнаруживать собственного присутствия в тексте. Такая осторожность делает честь исследователю, хотя и оставляет без ответа вопрос, который неизбежно встает перед читателем, воспитанным на Писании: насколько глубоко библейское мировоззрение пронизывает шекспировскую драму помимо конфессиональных деклараций.
Книга адресована прежде всего читателю, который хочет не просто узнать «загадки» шекспировской биографии, но понять, как работает биограф, когда документов мало, а легенд много. Студентам-филологам и преподавателям литературы она даст надежный путеводитель по жизни и творчеству Шекспира, основанный на современном состоянии науки и снабженный хронологией и библиографией. Театралам и режиссерам будут интересны главы об устройстве елизаветинских трупп, об отношениях с зрителем, о переходе от «Глобуса» к «Блэкфрайерсу». Для пасторов и преподавателей богословия книга ценна тем, что показывает, как английская Реформация, перевод Библии и борьба вокруг театра формировали культурную почву, на которой выросли пьесы Шекспира; проповеднику она может подсказать немало примеров, связывающих библейские темы с великой литературой. Наконец, читатель, столкнувшийся с популярными «разоблачениями» Шекспира, найдет здесь спокойный и аргументированный ответ.
Сильные стороны книги многочисленны. Прежде всего это редкое сочетание научной основательности и литературного мастерства: автор свободно ориентируется в огромной англоязычной литературе вопроса, но пишет живо, с иронией и с вниманием к выразительной детали, будь то маршрут из Стрэтфорда в Лондон или сцена у заброшенного «Театра». Ценна методологическая честность: Шайтанов постоянно показывает читателю, где кончается документ и начинается гипотеза, и не скрывает лакун. Убедительна и общая концепция, связывающая биографию с творчеством: жизнь Шекспира предстает не как набор анекдотов, а как путь драматурга, в котором каждая пьеса рождается из конкретных театральных, политических и личных обстоятельств. Наконец, анализ отдельных произведений, особенно «Гамлета», «Короля Лира», сонетов, отличается тонкостью и глубиной и делает книгу полезной даже для тех, кто хорошо знает Шекспира.
Книге предпослан эпиграф из Генриха Гейне: если Господь по праву претендует на первое место в деле Творения, то Шекспиру, без сомнения, принадлежит второе. Эта романтическая формула, при всей ее риторической силе, может служить своеобразным камертоном и для богословской оценки книги. Автор нигде не обожествляет Шекспира и пишет о нем трезво, но сама логика культа гения, восходящая к романтизму и унаследованная современным шекспироведением, ставит перед христианским читателем вопрос о границах человеческого творчества. Библейское понимание человека как творения, созданного по образу Творца, позволяет высоко ценить дар Шекспира, не превращая его в соперника Бога; и наблюдение самого Шайтанова о Лире, который должен пройти через «ничто», чтобы обрести человечность, удивительно созвучно этому пониманию: подлинное творчество начинается не с присвоения божественного места, а со смирения перед тем, из чего Бог творит мир.
Есть у книги и уязвимые места. Повествование местами перегружено полемикой и текстологическими подробностями, которые трудны для неподготовленного читателя: истории об определенном артикле в названии «Укрощения строптивой» или о вариантах кварто требуют от него большой сосредоточенности. Композиция, сочетающая хронологию жизни с анализом пьес, иногда приводит к тому, что биографическая нить надолго теряется, а некоторые важные пьесы получают меньше внимания, чем второстепенные текстологические сюжеты. Решительное неприятие «шекспировского вопроса» оправданно, но сравнение антистрэтфордианцев с отрицателями Холокоста, приведенное в предисловии, многим покажется слишком резким и уводящим спор из научной плоскости. Наконец, ряд гипотез, например о ланкаширском периоде или о связи сонета 107 с освобождением Саутгемптона, изложен с большим сочувствием, хотя автор и оговаривает их предположительный характер.
С евангельской точки зрения главное ограничение книги в том, что религиозная проблематика, тщательно обозначенная в начале, в дальнейшем остается на периферии. Шайтанов блестяще показывает значение английской Библии и Реформации для языка и культуры Шекспира, но почти не прослеживает, как библейские мотивы греха, покаяния, благодати, суда и прощения работают внутри самих пьес, хотя для «Меры за меру», «Короля Лира» или «Бури» это была бы благодарная тема. Наблюдение о «богословской ошибке» Лира остается скорее блестящим исключением, чем частью системного анализа. Утверждение о компромиссном характере англиканства как источнике шекспировской широты привлекательно, но остается гипотезой и не обсуждает тех, для кого Реформация была прежде всего вопросом истины, а не меры. Протестантскому читателю, кроме того, бросится в глаза, что пуритане предстают в книге почти исключительно как противники театра и объект сатиры, тогда как их духовные поиски, оказавшие огромное влияние на английскую культуру того же времени, практически не рассматриваются. Эти вопросы не умаляют достоинств книги, но указывают на направление, в котором христианский читатель может продолжить размышление самостоятельно.
Стоит отметить и справочный аппарат книги: подробная хроника основных дат жизни и творчества, примечания и краткая библиография, включающая как классические русские работы, так и важнейшие англоязычные исследования последних десятилетий, делают ее удобным пособием для дальнейшего изучения.
В итоге «Шекспир» Игоря Шайтанова – одна из лучших русскоязычных биографий великого драматурга, написанная с глубоким знанием материала, интеллектуальной честностью и любовью к предмету. Книга учит читать Шекспира внимательно и без мифов, понимать его время и видеть в его пьесах живой отклик на вопросы, которые эпоха Реформации и Ренессанса ставила перед человеком. Для читателя, который захочет дополнить этот взгляд богословским измерением, она станет надежной отправной точкой, а приведенная в ней мысль о том, что без английской Библии не было бы и Шекспира, может послужить ключом к самостоятельному прочтению его наследия.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!