Шнеерсон - О величии Третьего Храма

«О величии Третьего Храма» — сборник из двух маамаров Любавичского Ребе Менахема-Мендла Шнеерсона, тематически объединенных периодом разрушения Храма и ожиданием его окончательного восстановления. Первый текст относится к субботе глав «Матот» и «Масеэй», когда благословляли месяц менахем-ав, 5722 года; запись была отредактирована Ребе значительно позднее. Второй произнесен в субботу главы «Дварим», пришедшуюся на 9 ава 5731 года, когда пост был перенесен на следующий день. Уже это литургическое расположение задает смысловую рамку книги: речь идет о времени, когда еврейская традиция наиболее напряженно вспоминает разрушение Иерусалима, но оба маамара переводят тему утраты в перспективу грядущего восстановления, причем восстановления не как возвращения к прошлому, а как достижения качественно более высокого состояния.

Первый маамар начинается стихом пророка Хагая: «Больше будет слава этого последнего дома, чем первого». В буквальном историческом смысле пророчество относится ко Второму храму. Именно так объясняет его Талмуд: Второй храм превосходил Первый размерами и продолжительностью существования. Однако «Зоѓар» переносит выражение «последний дом» на будущий Третий храм. Для Ребе оба толкования не конкурируют, а образуют ступенчатую структуру смысла. Второй храм действительно был «последним» относительно Первого в историческом контексте Хагая, но окончательное исполнение идеи превосходящего Храма будет достигнуто только в будущем.

С самого начала существенна категория вечности. Первый и Второй храмы, несмотря на всю их святость, были разрушены. Поэтому «Зоѓар» как бы объединяет их в одну категорию преходящего и противопоставляет Третьему. Но Ребе не удовлетворяется простым тезисом, что Третий храм будет стоять бесконечно долго. Его интересует природа этой вечности.

Здесь появляется связь трех храмов с тремя праотцами. Авраѓам называет место Храма горой, Ицхак — полем, Яаков — домом. Мудрецы говорят о будущем Храме: «Не подобен [Третий храм] ни тому, что в связи с Авраѓамом [Тора] называет горой, ни тому, что в связи с Ицхаком называет полем, но тому, что Яаков называл домом». Дом обозначает устойчивость и постоянство. Яаков же соответствует истине, а истина понимается не просто как то, что фактически не изменилось, но как то, что по самой природе не способно прерваться или измениться.

Поэтому Третий храм связан с качественно иной вечностью. Это не случайное продолжение существования и не защита от внешней угрозы. Вечность должна стать внутренним свойством самого Храма.

Вторая глава расширяет проблематику от Третьего храма к третьему Избавлению. «Ликутей Тора» говорит уже не только о трех храмах, но о трех избавлениях: египетском, возвращении из Вавилона и грядущем окончательном Избавлении. Последнее не имеет конца.

Связь между Храмом и Избавлением объясняется через последовательность мессианских событий. Восстановление Храма представляет начало процесса, затем происходит собирание изгнанников, а последней стадией становится воскрешение мертвых. Каждый последующий этап превосходит предыдущий, но все они уже потенциально заключены в Третьем храме.

Это позволяет понять, почему пророчество акцентирует именно «славу дома», хотя воскрешение мертвых кажется несопоставимо более высоким событием. Храм — источник последующих преобразований. В нем заложен принцип, который затем распространится на весь мир и завершится вечной жизнью.

Отсюда Ребе переходит к парадоксальной теме разрушения. В третьей главе приводится мидраш: «Пришел лев под созвездием Льва, разрушил льву подобное… чтобы пришел лев под созвездием Льва и отстроил льву подобное». «Лев» в первом случае — Невухаднецар, «созвездие Льва» — месяц ав, «льву подобное» — Храм, именуемый Ариэль. Но будущий «Лев» — Сам Всевышний, восстанавливающий Храм.

На первый взгляд эта схема представляет разрушение просто как историческое несчастье, впоследствии исправленное Богом. Ребе дает ей значительно более радикальное толкование: разрушение становится условием достижения такой ступени, которая иначе не могла бы раскрыться.

Это не означает, что разрушение желательно само по себе. Его смысл определяется только будущим результатом. Для объяснения используется различие между праведником и совершившим тшуву. Служение праведника последовательно, устойчиво и гармонично. Даже если такой праведник никогда не может согрешить, его духовная работа остается внутри установленного порядка. Служение раскаявшегося возникает после разрыва и потому способно достичь уровня выше обычной последовательности духовных ступеней.

Ребе напоминает традиционную формулу: «Там, где стоят раскаявшиеся, совершенные праведники стоять не могут». Ее значение здесь не столько нравственное, сколько метафизическое. Тшува становится моделью подъема, который возможен лишь после падения.

Именно так объясняются разрушения Первого и Второго храмов. Первый мог бы обладать вечностью определенного типа. Но его разрушение создало возможность для более высокого состояния. Возвращение из Вавилона также могло привести к окончательному Храму, однако тшува того поколения не достигла полноты. Поэтому и Второй храм впоследствии был разрушен, а последующий галут становится ареной еще более глубокой духовной работы.

Такой ход мысли легко неправильно истолковать как оправдание исторических катастроф. Однако текст не утверждает, что страдание добро. Логика маамара иная: если падение уже произошло, Божественный замысел способен включить его в более высокий итог, так что окончательное состояние превзойдет то, которое существовало до падения.

Особенно остро это показано через мидраш о словах «Слушайте слово Г-сподне». Последовательность идет от Торы к пророчеству, от пророческого наставления — к осуждению, а затем до сухих костей, которым в видении Йехезкеля обращено повеление ожить. На поверхностном уровне можно было бы заключить: если бы Израиль слушался Торы, не понадобились бы последующие ступени наказания, а значит, не было бы и воскрешения.

Ребе отвергает такой вывод. Воскрешение все равно является частью окончательного замысла, но после падений оно раскроется более совершенно. Тем самым главная тема первого маамара получает отчетливую форму: нисхождение не отменяет первоначальный замысел, а становится путем к его более высокой реализации.

Начиная с четвертой главы, рассуждение меняет фокус. Теперь Ребе исследует не историческую последовательность храмов, а само место Храма. Его исходный стих — слова Яакова: «Как страшно это место! Не иначе, как дом Б-га». В переводе Онкелоса подчеркивается: «Это непростое место».

Почему место Храма принципиально отличается от всей остальной материальной реальности, если оно, как и весь мир, создано десятью речениями? Более того, именно с краеугольного камня этого места, согласно традиции, началось образование мира.

Ответ вводит различие имен Элоким и Ѓавайе. Имя Элоким связано с Божественным самоограничением, необходимым для существования мира как самостоятельной реальности. Имя Ѓавайе — с Божественным светом, превосходящим мир, пространство и время.

Мир создается посредством Элоким именно потому, что непосредственное раскрытие Ѓавайе не оставило бы творению ощущения самостоятельности. В месте Храма действует иная конфигурация: Элоким не перестает быть источником ограниченного мира, но не скрывает Ѓавайе.

Это положение позволяет Ребе развить одну из наиболее сложных частей книги — различие между несколькими моделями причинности. Творение именем Элоким сравнивается с активным действием: источник «облачается» в процесс и создает нечто отличное от себя. Творение именем Ѓавайе происходит как бы «само собой», поскольку сотворенное находится ближе к источнику и ощущает свою зависимость от него.

Для прояснения используются несколько метафор: разум и эмоции, причина и следствие, светило и свет, сила и действие. Маамар подробно показывает, почему ни одна аналогия не является полной. Это методологически важный момент: хасидская метафизика не выдает земные сравнения за точные описания Бога. Каждая аналогия раскрывает один аспект и одновременно требует коррекции другой.

В отношении причины и следствия достоинство состоит в близости: следствие несет след причины. Но причина и следствие остаются соизмеримыми, тогда как Творец и творение несопоставимы.

Метафора светила и света лучше показывает несопоставимость: свет лишь сияние источника и ничтожен по отношению к нему. Но свет не является полноценной самостоятельной реальностью, тогда как творение действительно создано как новое существование.

Модель силы и действия показывает уже дистанцию. Абстрактная сила производит материальное действие, но сама не ощущается внутри него. Именно это помогает понять творение именем Элоким: существует результат, из которого разум заключает о причине, но источник не переживается непосредственно в созданном.

Принципиальным становится различие двух видов битуля. В мире, созданном под знаком Элоким, творение осознает себя реально существующим, хотя и подчиненным Богу. При раскрытии Ѓавайе оно ощущает, что вся его реальность состоит лишь в постоянном Божественном творении.

На этом фоне знаменитая фраза из «Тании» приобретает ключевое значение: «Если бы дано было глазу видеть и постичь во всех творениях жизненную силу и духовность, текущие к ним от “исходящего из уст Всевышнего”… то материальность, вещественность и осязаемость сотворенного совсем не были бы видны глазу».

Однако Храм не уничтожает материальность. В этом и заключается его уникальность. Пространство остается пространством, вещи имеют размеры, но внутри ограниченной реальности раскрывается внепространственное.

Главным примером служит ковчег Завета. Он имел конкретную длину и ширину; Святая святых также имела точно определенные размеры. И тем не менее традиция утверждает, что ковчег «не занимал места»: измерения пространства до него и после него вместе давали полную ширину помещения, словно физическая ширина ковчега не прибавлялась.

Для Ребе это не просто чудо, нарушающее законы пространства. Оно выражает единство двух Божественных имен. Элоким сохраняет измеримую материальную реальность; Ѓавайе раскрывает внепространственность. Одно не уничтожает другое.

Отсюда рождается принцип, который станет главным объяснением вечности Третьего храма: совершенство достигается не тогда, когда безграничное подавляет границу, а когда сама граница способна стать сосудом для безграничного.

Шестая и седьмая главы анализируют это особенно подробно. Имя Ѓавайе связано с формулой «был, есть и будет» как единым целым. Значит, оно не устраняет время в смысле абсолютного отсутствия временной категории; скорее, прошлое, настоящее и будущее перестают противостоять друг другу. Аналогично шесть направлений пространства присутствуют, но не существуют как взаимоисключающие разделения.

Элоким создает разделенность, измеримость и самостоятельность. Поэтому Святая святых, имеющая двадцать на двадцать локтей, относится к пространству Элоким. Но внепространственность ковчега показывает проникновение Ѓавайе внутрь этого пространства.

Особую роль играет объяснение цимцума. Имя Элоким скрывает Ѓавайе только относительно творений. Для самого Божественного света сокрытия в абсолютном смысле нет.

Ребе иллюстрирует это отношениями учителя и ученика. Чтобы передать сложную идею неподготовленному ученику, учитель редуцирует ее, создает внешнюю модель, затем облачает эту модель в примеры. Для ученика они действительно скрывают исходный замысел. Учитель же продолжает видеть исходную идею.

Но и эта метафора недостаточна. У человеческого учителя есть реальное различие между первоначальным содержанием и упрощенной формой. В Божественном самоограничении, согласно хасидскому учению, такого абсолютного разрыва нет: даже сокрытие остается частью Божественного проявления.

Восьмая глава дает этому более глубокую формулировку. Ѓавайе и Элоким не являются двумя независимыми силами. Оба — Божественные имена, то есть два способа проявления одного источника. Поэтому сокрытие в конечном счете тоже служит раскрытию.

Это чрезвычайно важный тезис всего сборника. Ограничение не просто терпится как необходимое зло. Оно способно стать инструментом откровения. Храм является тем местом, где это свойство уже проявляется.

Девятая глава объясняет отличие Третьего храма через каббалистическое соответствие. Первый и Второй храмы относятся к уровням внутри четырехбуквенного имени Ѓавайе и тем самым к раскрытым сфирот. Третий храм соответствует Кетеру — уровню выше обычной структуры нисхождений.

На уровне раскрытых сфирот свет и сосуд, бесконечное раскрытие и ограничение, различаются. В Кетере их корень еще пребывает в единстве. Поэтому Третий храм сможет раскрыть такое состояние, в котором пространство не просто уступает внепространственному, но само становится его сосудом.

И здесь Ребе возвращается к проблеме вечности. Первый храм теоретически тоже мог бы существовать вечно. Но эта вечность была бы результатом воздействия свыше: надвременное поддерживало бы временное.

В Третьем храме ситуация будет иной. «Само временно́е станет сосудом раскрытия вневременного». Поэтому его вечность качественно выше. Она не навязана конечному извне, а становится внутренним свойством самой конечной реальности.

Это одно из наиболее философски сильных положений книги. Бесконечность определяется здесь не как отрицание конечного, а как способность присутствовать внутри конечного так, чтобы оно не переставало быть собой.

Десятая глава показывает распространение этого принципа за пределы Храмовой горы. То, что сначала раскрывается в Третьем храме, должно затем преобразовать весь мир.

Поэтому грядущее Избавление будет вечным. После него не может последовать новый галут не просто потому, что Бог не позволит изгнанию повториться, а потому, что сам мир станет пригодным сосудом для состояния Избавления.

Так объясняется и собирание изгнанников «со всех шести направлений». Пространство, когда-то бывшее средством рассеяния, становится участником собирания. Ребе видит в пророческом тексте не только движение людей из географических областей, но преобразование самого пространства.

Именно это создает преимущество Избавления перед Храмом. В Храме единство Ѓавайе и Элоким раскрывается в особом святом месте, где такое единство относительно естественно. Когда же оно распространяется на обычный мир — «простое место» — становится ясной активная роль самого ограничения в раскрытии Божественности.

Одиннадцатая глава переносит принцип еще дальше — к воскрешению мертвых. Здесь безграничный свет должен раскрыться именно в теле. Причем тело в этой системе относится к стороне Элоким, ограничению и материальности.

Маамар даже утверждает, что в будущем душа будет получать жизненность от тела. Такая перспектива резко отличается от распространенной спиритуалистической схемы, где тело является лишь временной оболочкой души. В хабадской эсхатологии именно материальность в конечном итоге раскрывает более высокий корень.

Так достигается кульминация всей аргументации: Третий храм — источник процесса, Избавление распространяет его на мир, а воскрешение показывает окончательную победу принципа, когда Бесконечное раскрывается именно в физическом теле.

Последняя, двенадцатая глава возвращается к стиху Хагая. Теперь становится ясно, почему вся будущая цепь событий — собирание изгнанников, преображение мира и воскрешение — выражена через величие «последнего дома». Храм содержит корень всех последующих изменений.

Поэтому его строительство определяется как первое действие Машиаха после достижения соответствующего статуса. Храм не является одним из многих элементов мессианской эпохи. Он — исходная точка онтологического изменения мира.

Второй маамар, «9 Ава», рассматривает те же идеи с противоположной стороны. Первый текст двигался от будущего Храма назад — к объяснению разрушения. Второй начинает непосредственно с разрушения и показывает, каким образом именно состояние изгнания подготавливает высшую форму будущего единства.

Начальные слова Эйхи: «Как одиноко сидит столица — некогда многолюдная, стала подобна вдове» — обычно выражают трагедию Иерусалима. Однако Цемах Цедек сопоставляет это «одиночество» с двумя положительными библейскими выражениями: «Б-г в одиночестве поставил его» и «в безопасности, подобно Яакову, живет одиноко».

Возникает очевидное герменевтическое затруднение: как слово, обозначающее оставленность и разрушение, может одновременно выражать высшее благословение?

Ребе не отменяет буквального смысла Эйхи. Скорбь остается реальной. Но он вводит телеологическое чтение: именно одиночество изгнания становится подготовкой к состоянию, в котором Израиль будет «один» в смысле исключительной и неразрывной связи со Всевышним.

Яаков вновь оказывается центральной фигурой. Его «дом» связан с Третьим храмом, а его «наследие без границ» — с будущим состоянием мира.

Первая глава второго маамара проводит широкую историко-богословскую параллель между Адамом и Израилем. Адам был изгнан из Эденского сада, однако его падение включается в путь, ведущий к дарованию Торы. Аналогично история Израиля после Синая состоит из новых подъемов и падений, которые в конечном счете ведут к Третьему храму.

Даже слова Эйхи «стала подобна вдове» получают важное уточнение: «подобна», но не «стала вдовой». Отношения с Богом не разорваны окончательно. Состояние изгнания реально, но не является сущностным и окончательным.

Вторая глава вновь вводит формулу «пожелал Всевышний, чтобы было Ему жилище в нижних мирах». Это центр всей книги. Нижний мир ценен именно своей удаленностью от очевидного Божественного раскрытия. Если он станет жилищем для Бога, осуществится то, чего не может дать ни один чисто духовный мир.

Ребе рассматривает первоначальное состояние творения: «основа Шхины пребывала в нижних мирах». Но даже эта первоначальная гармония не является окончательной целью. Необходимо, чтобы Божественное присутствие оказалось результатом служения человека.

Здесь проводится различие между состоянием Адама до греха, служением праотцев, дарованием Торы и храмовой эпохой. Каждая следующая ступень дает возможность более глубокого соединения Божественного с материальным.

До Синая заповеди не изменяли материальный объект в полном смысле. После дарования Торы физическая вещь может стать носителем святости. Храм представляет высшее выражение такого соединения.

Но и Первый и Второй храмы не являются завершением. Только грядущее Избавление обеспечит полноту исполнения заповедей и окончательно реализует жилище в нижних.

Третья глава делает особенно сильный акцент на служении последнего поколения изгнания. Ребе обращается к традиции о том, что Моше увидел будущие поколения и был поражен их духовной стойкостью.

Парадокс состоит в том, что поколение конца галута живет при гораздо большем сокрытии, чем поколение Моше. Однако именно поэтому сохранение верности Торе приобретает особую ценность.

Маамар подчеркивает: Моше не просто проявил обычную скромность. Его реакция названа истинной, поскольку он увидел служение людей, вынужденных действовать в мире, где Божественное присутствие значительно менее очевидно.

Отсюда следует один из основных принципов второго текста: величина будущего раскрытия соответствует величине служения в условиях сокрытия. Чем глубже галут, тем более высокий уровень может быть привлечен посредством аводы.

Четвертая и пятая главы превращают слово «эйха» и формулу «сидит одиноко» в каббалистическую схему нисхождения высшего единства. «Одинокий» становится обозначением более высокой категории, чем просто «один».

Понятие «один» еще может подразумевать наличие некоторой множественности, объединенной вокруг одного начала. «Единственный» исключает саму возможность второго. Этому соответствует уровень Атик, превосходящий разделение на противоположные линии.

Так плачевное «одиночество» Иерусалима получает мистическую перспективу: через состояние исторической оставленности Израиль должен прийти к раскрытию Божественной единственности, стоящей выше обычного порядка миров.

При этом Ребе настойчиво сохраняет связь мистического толкования с прямым смыслом Эйхи. Высшее значение не отменяет катастрофу. Именно трагическое состояние создает вопрос: как из такой низкой ступени возможно подняться к абсолютному единству?

Ответ шестой главы — тшува. Обычная постепенная духовная работа происходит внутри порядка причин и следствий. Раскаяние же способно разорвать привычную структуру личности и потому соответствует уровню, стоящему выше обычной последовательности нисхождения.

Так снова воспроизводится модель первого маамара: именно разрыв становится условием нового единства.

Седьмая глава возвращает Яакова как символ третьей, средней линии. Авраѓам соответствует правой линии, Ицхак — левой, а Яаков соединяет обе, не сводясь ни к одной.

Поэтому Третий храм относится к Яакову и способен включить достоинства Первого и Второго. Средняя линия не является компромиссом между крайностями, а раскрывает источник, который выше обеих.

Здесь появляется игра букв между «Адам» и меод — «чрезвычайно». Те же буквы в измененном порядке обозначают переход от ограниченного человеческого строя к состоянию, превышающему его.

Машиах, о котором сказано, что он «возвысится чрезвычайно», становится кульминацией этой схемы. Будущее не отрицает структуру человека, но выводит ее к сверхмерному источнику.

Восьмая глава подводит итог, делая неожиданный акцент: при всей высоте будущего раскрытия нынешнее служение обладает собственным превосходством над ним.

Цитируется Мишна: «Лучше один час раскаяния и добрых дел в этом мире, чем целая жизнь в мире будущем». Причина состоит в том, что настоящее служение является причиной будущего состояния. И если следствие раскрывает то, что было заложено в причине, в причине присутствует собственное достоинство, отсутствующее у результата.

Кроме того, сейчас основное наслаждение от исполнения Божественной воли приписывается Творцу, тогда как в будущем наслаждение будут получать сотворенные. Формула «Мне в удовольствие: Я сказал, и желание Мое исполнено» подчеркивает ценность именно нынешней аводы.

Это предохраняет эсхатологию от пассивного ожидания. Будущее не просто должно наступить извне. Его качество зависит от духовной работы внутри нынешнего несовершенного мира.

Оба маамара поэтому составляют не случайную подборку, а очень тесно связанную богословскую композицию. Первый объясняет, чем будет Третий храм; второй — почему именно путь через разрушение и галут способен привести к такому Храму.

Первый текст движется преимущественно через онтологию пространства, времени, света и сосуда. Второй — через историю, антропологию, тшуву и служение Израиля. Но они приходят к одному выводу: окончательное состояние превосходит первоначальное потому, что нижнее само становится участником раскрытия.

Сильнейшей стороной сборника является именно эта концепция. Вечность Третьего храма не сводится к бесконечной продолжительности. Если бы внеисторическая сила просто поддерживала физическое сооружение вечно, это оставалось бы воздействием сверху на объект, который сам по природе конечен. Ребе предлагает более радикальную модель: время становится сосудом вечности.

Аналогично пространство не уничтожается чудом. Ковчег сохраняет физические размеры, и именно внутри измеримости проявляется внепространственность.

В будущем эта модель распространится на весь мир. Поэтому грядущее Избавление необратимо: мир уже не будет внешней средой, которая может снова сопротивляться Божественному состоянию; он сам станет сосудом для него.

Воскресение мертвых доводит этот тезис до предела. Не душа окончательно освобождается от тела, а бесконечный свет раскрывается в самом теле. Это принципиально антиспиритуалистическая эсхатология.

Методологически книга, разумеется, действует внутри хабадской системы. Ее толкования не являются историко-критической экзегезой Хагая, Эйхи или пророческих текстов. Связь имен Ѓавайе и Элоким со сфирот, понимание Третьего храма как Кетера, модель Атика и каббалистические соответствия принимаются из внутренней традиции и развиваются систематически.

Поэтому академическому читателю важно различать два вопроса: что означал конкретный библейский текст в историческом контексте и как он функционирует внутри хасидской герменевтики. Маамары занимаются прежде всего вторым.

Вместе с тем они демонстрируют интеллектуально развитую работу с внутренними трудностями собственной системы. Ребе постоянно формулирует возражения против промежуточных объяснений, уточняет метафоры, показывает их пределы и вводит вторую аналогию там, где первая недостаточна. Особенно ясно это видно в главах о причине и следствии, свете и светиле, силе и действии.

Такая структура делает первый маамар философски значительно сложнее обычной праздничной проповеди. Здесь разрабатывается полноценная модель отношений между Бесконечным и конечным, источником и творением, откровением и сокрытием.

Второй маамар, напротив, сильнее в области теологии истории. Его основная проблема — как сохранить реальность трагедии и одновременно утверждать, что она может стать условием более высокого состояния.

Ответ построен на принципе йерида цорех алия — нисхождения ради подъема. Но наиболее удачно текст работает там, где этот принцип не превращается в отрицание боли. «Подобна вдове», а не вдова: отношения скрыты, но не уничтожены. «Как одиноко» остается плачем, даже когда одиночество получает высший мистический смысл.

Конструктивное ограничение такого подхода очевидно. Если формулу «падение ради подъема» применять без контекста к любой исторической катастрофе, она может звучать как рационализация страдания. Сам маамар действует внутри богословской перспективы провиденциальной истории Израиля и не предлагает универсальной философской теодицеи всех конкретных трагедий.

Поэтому его сильнее читать как утверждение о возможности окончательного преображения уже случившегося зла, а не как тезис о том, что зло необходимо желать.

Издание обладает значительным справочным аппаратом. После двух маамаров помещены глоссарий, персоналии, библиография и список сокращений. Для текста, насыщенного категориями Атик, Кетер, ор совев, ор мемале, Ѓавайе, Элоким, битуль, цимцум, сфирот, берур и многочисленными ссылками на классические еврейские источники, эти разделы практически необходимы.

Русский перевод Александра Фейгина не ограничивается передачей оригинала, но снабжен многочисленными пояснениями, облегчающими движение через сложные каббалистические построения. Это особенно заметно там, где издатели раскладывают аргумент Ребе на последовательные этапы или поясняют логическую функцию метафор.

Для академической работы важно различать собственно маамар и этот разъяснительный слой. Но для читателя, впервые входящего в хабадскую метафизику, такие пояснения делают книгу значительно доступнее.

Целевая аудитория сборника поэтому широка. Для хасидского читателя это текст о мессианской надежде, значении изгнания и нынешней аводы. Для исследователя иудаизма — материал по современной хабадской эсхатологии. Для философа религии — интересная модель соотношения конечного и бесконечного. Для специалиста по мистике — пример того, как лурианские категории преобразуются в учение о Храме, истории и телесном воскресении.

Особенно ценен сборник тем, что не оставляет эсхатологию в сфере будущего. Настоящее оказывается важнее не вопреки будущему, а потому что является его причиной. Именно в мире сокрытия совершается работа, которая сделает возможным мир раскрытия.

В этом смысле последняя идея второго маамара корректирует возможное впечатление от первого. Можно было бы считать, что весь смысл истории заключается лишь в ожидании Третьего храма. Но книга утверждает обратное: ценность будущего обусловлена нынешним служением, и именно оно дает будущему его высоту.

Поэтому название «О величии Третьего Храма» в итоге означает не описание грандиозности будущего здания. Величие Третьего храма состоит в новой структуре отношений между Богом и миром. Первый и Второй храмы были местами необычайного откровения, но они существовали в мире, который в конечном счете оказался способен их разрушить. Третий храм будет вечным потому, что изменится не только Храм — преобразится сама воспринимающая реальность.

Эта мысль объединяет всю книгу: пространство становится сосудом внепространственного, время — вечности, тело — безграничного света, изгнание — подготовкой к необратимому Избавлению, а скорбное «одиноко сидит» — путем к благословенному «в безопасности, подобно Яакову, живет одиноко». Именно поэтому Третий храм мыслится не как восстановление утраченного прошлого, а как итог всей предшествующей истории, включая ее разрывы и падения. Его величие — в том, что Божественное присутствие больше не будет лишь светом, нисходящим в мир извне: сам низший мир станет его жилищем.