Шнеерсон - Пусть не расстанется

«Пусть не расстанется» представляет собой характерный образец зрелой хабадской мысли, в котором краткое талмудическое наставление раскрывается одновременно как правило межчеловеческих отношений, богословие завета, антропология души и космологическая схема взаимоотношений между Божественным светом и сотворенным миром. Исходное изречение из трактата «Брахот» кажется предельно практическим: «Пусть никто не расстанется с товарищем своим иначе, чем словами ѓалахи. И благодаря этому товарищ будет его помнить». Однако уже в первой главе становится ясно, что Ребе интересует не только этикет прощания. Слова о расставании превращаются в ключ к вопросу о том, как вообще возможно разделение там, где на более глубоком уровне существует единство.

Историческим фоном рассуждения служит маамар предыдущего Любавичского Ребе, Йосефа-Ицхака Шнеерсона, произнесенный в связи с его поездкой в Страну Израиля в 1929 году. На вокзале в Лоде Ребе Раяц, прощаясь с многочисленными провожающими, напомнил талмудическое правило о необходимости расставаться словами ѓалахи и, поскольку обстоятельства не позволяли развернуть учение непосредственно на месте, оставил соответствующий маамар для последующего изучения. Менахем-Мендл Шнеерсон строит собственное рассуждение как продолжение этого текста. Уже поэтому тема памяти здесь имеет не только отвлеченный смысл: сам новый маамар оказывается актом сохранения и продолжения духовной связи между поколениями хабадских наставников.

Первая глава подробно разбирает исходный талмудический рассказ о рабби Каѓане и рабби Шими бар Аши. Важна кажущаяся несообразность: мудрецы предписывают расставаться именно словами ѓалахи, однако в повествовании разговор начинается с пальм, якобы существовавших со времен Адама. Эта ассоциация приводит к стиху пророка Ирмеяѓу о земле, «где никто не проходил и где не жил человек», а затем к утверждению, что земли, которым Адам предназначил быть населенными, стали населенными, а остальные — нет. Таким образом, талмудический фрагмент как будто соединяет несколько плохо совместимых тем: прощание друзей, ѓалаху, память, пальмы, Адама и заселение земли. Задача маамара — показать внутреннюю необходимость всех этих звеньев.

Первое объяснение касается самой Торы. Ребе цитирует: «Дороги ее — дороги приятные, и все тропы ее мирные». Тора не должна оставаться абстрактным знанием: будучи «Торой жизни», она освещает отношения между людьми. Отсюда естественно перейти к заповеди любви к ближнему. Физическое расставание создает расстояние, а расстояние потенциально способно превратиться в отчуждение. Поэтому прощающиеся должны оставить друг другу нечто, что сохранит связь до новой встречи.

Но именно здесь возникает первый принципиальный вопрос. Если цель состоит лишь в сохранении памяти, почему недостаточно любой вещи, связанной с другом? Предмет, письмо или подарок способны напоминать не хуже произнесенной мысли. И даже если требуется именно Тора, почему Талмуд говорит о ѓалахе? Все части Торы происходят из одного священного источника. Следовательно, специфическое требование закона должно иметь более глубокое основание.

Вторая глава резко расширяет масштаб рассуждения. Межчеловеческое расставание помещается в контекст первого цимцума — фундаментальной категории лурианской каббалы и хасидизма. До сокращения, в языке этого учения, безграничный Божественный свет наполнял всю реальность настолько, что самостоятельному миру «не было места». Цимцум создает возможность конечности, множественности и отдельного существования.

Именно здесь Ребе находит метафизический прообраз разлуки. Если происходящее в нижнем мире отражает процессы более высоких уровней, то физическое удаление одного человека от другого становится следствием более первичного состояния сокрытия. Маамар переносит талмудическую формулу «человек и его товарищ» на отношения Израиля со Всевышним. В мидрашической традиции Сам Бог может именоваться «товарищем» Израиля. Поэтому вопрос звучит радикальнее: каким образом вообще может возникнуть ощущение разлуки между душой и ее Божественным источником?

Ответ строится на различении сущности и проявления. Согласно хабадской антропологии, души Израиля укоренены в Божественной Сущности. Маамар подчеркивает даже их метафизическое первенство по отношению к Торе: мысль об Израиле предшествует ей. На сущностном уровне никакой разлуки поэтому быть не может. Отсюда формально парадоксальная ситуация: с одной стороны, «пусть никто не расстанется с товарищем» предполагает реальность расставания; с другой — глубинное единство человека с Богом неразрушимо.

Ребе решает противоречие посредством уровней. Сущностно связь сохраняется, но в порядке нисхождения миров и в опыте сотворенного она может быть скрыта. Душа спускается, по талмудическому выражению, «с высокой крыши в глубокий колодец», соединяется с телом и животной душой и входит в пространство, где автономность мира ощущается как реальность. Возможность такого состояния и есть следствие цимцума.

Значимость этого хода состоит в том, что духовная разлука понимается прежде всего как сокрытие, а не как онтологическое уничтожение связи. Человек способен жить так, словно Бога нет, но это не означает, что фундаментальная зависимость от Божественного действительно прекратилась. Аналогичным образом два человека могут физически находиться далеко друг от друга, не переставая быть связанными более глубокими отношениями.

Третья глава ставит вопрос о цели самого сокращения. Если Божественный свет скрывается, означает ли это, что сокрытие является целью? Ребе отвечает отрицательно. «Не для пустоты сотворил Он ее — Он образовал ее, чтобы населить»: тьма не является конечным намерением. Цимцум необходим именно ради последующего раскрытия.

Но простое возвращение к исходному состоянию было бы бессмысленно. Если первоначально существовало полное раскрытие, затем произошло сокрытие, а итогом стало то же самое раскрытие, весь процесс ничего не добавил бы. Поэтому Ребе делает один из центральных выводов маамара: раскрытие после сокращения должно быть выше того, которое было до него.

Эта идея продолжает важный принцип хабадской мысли: спуск существует ради подъема, причем подъем должен превосходить исходный уровень. В «Пусть не расстанется» этот принцип приобретает особенно личный характер. Расставание оказывается возможным только потому, что будущая встреча способна раскрыть единство с большей силой.

Далее рассматриваются два качества Бесконечного: неограниченность и способность к ограничению. Если бы Всевышний обладал только силой бесконечности и не обладал возможностью ограничения, это само было бы недостатком Его совершенства. Поэтому и безграничность, и потенциальная ограниченность принадлежат Божественной полноте. До цимцума явно проявлена безграничность, тогда как способность к ограничению скрыта. Сокращение позволяет этой скрытой стороне обнаружиться.

Для описания последующего устройства мира используются понятия решимо — «следа» — и кав — «линии» или луча. После сокрытия остается след, связанный с возможностью меры и ограничения; затем в образовавшееся пространство входит линия света. Через их взаимодействие становятся возможны сосуды и ограниченные формы.

Здесь особенно заметна философская функция каббалистического языка. Речь не о физической космологии. «Свет», «сокращение», «линия» и «сосуд» служат моделями отношений между бесконечным и конечным. Главный вопрос состоит в том, каким образом ограниченная реальность может вместить Божественное, не переставая быть ограниченной.

Ответ маамара парадоксален: и свет, и сосуд должны преодолеть собственную естественную тенденцию. Свет стремится вверх и не желает ограничиваться сосудом; сосуд по своей природе скрывает. Но конечная цель — их соединение. Сосуд должен стать восприимчивым к раскрытию, а свет — войти в определенную форму. Так создается единство, которое невозможно было получить при простом господстве одной безграничности.

Четвертая глава возвращает космологическую модель к человеческому существованию. Даже после возникновения решимо и линии, позволяющих свету и сосудам соединяться, мир воспринимается как самостоятельная реальность. Это восприятие не полностью ложно: Ребе специально отмечает, что Тора говорит о сотворении неба и земли, следовательно, мир обладает реальностью. Однако эта реальность ежемгновенно зависит от Божественного творения.

Проблема возникает тогда, когда ограниченное ощущает себя самодостаточным и скрывает свой источник. Именно в такой ситуации становится возможным «расставание» — человека с другим человеком и человека с Богом. Цимцум создает не обязательность разрыва, а возможность переживания раздельности.

Здесь Ребе снова возвращается к первоначальному совету: «Пусть никто не расстанется с товарищем своим иначе, чем словами ѓалахи». Если вся история нисхождений предназначена не для окончательного удаления, а для нового раскрытия Божественной Сущности в нижнем мире, то ѓалаха должна оказаться инструментом такого соединения.

Маамар связывает это с выражением «пути Его — вечны». Через Тору Сущность Божественного привлекается вниз. Отсюда возникает тема «жилища Всевышнему в нижних» — одна из центральных концепций Хабада. Конечная цель творения состоит не в бегстве души из материального мира, а в превращении именно нижней реальности в место раскрытия Божественного.

Так разлука приобретает миссионный смысл. Душа удалена от источника не потому, что удаление ценно само по себе, а потому, что ее задача состоит в раскрытии Бога там, где это раскрытие первоначально неочевидно. Аналогичная структура действует и в человеческих отношениях: дистанция становится пространством, в котором должна проявиться более глубокая связь.

Однако вопрос о специфической роли ѓалахи пока остается. Почему именно юридическая и нормативная часть Торы, а не любое учение, способна выполнить эту функцию? Следующие главы постепенно готовят ответ через концепцию памяти.

Пятая глава обращается к молитвенному разделу Рош ѓа-шана — зихронот, «напоминаниям». Верующие произносят перед Богом стихи о памяти, чтобы «поднялись предо Мною воспоминания добрые о вас». Ребе связывает эту литургическую тему с тремя библейскими заветами — с Ноахом, Авраѓамом и Моше.

Особенно важен образ заключения завета через рассечение животного. Целое делится на две части, между которыми проходят стороны союза. На внешнем уровне возникает разделение; на внутреннем же именно оно свидетельствует о единстве. Две половины принадлежат одному первоначальному целому, и ритуал призван утвердить, что стороны завета также становятся едиными.

Так появляется один из наиболее выразительных образов книги: внешнее расстояние не отменяет внутренней принадлежности. Напротив, завет обеспечивает сохранение единства именно тогда, когда обстоятельства делают его невидимым. Разлука не уничтожает память о первоначальной связи.

Ребе различает внешнюю и внутреннюю память. Завет с Ноахом относится преимущественно к сохранению природного мирового порядка: мир не будет вновь уничтожен потопом, его циклы продолжатся. Заветы с Авраѓамом и Моше относятся к более внутреннему уровню — к Торе, Земле Израиля и тшуве.

Особое место занимает союз с Моше, связанный с раскаянием. Тшува способна не только устранить последствия проступка, но и поднять человека выше состояния, предшествовавшего падению. Здесь вновь действует общий закон маамара: восстановление не должно быть простым возвращением к исходной точке.

Поэтому память имеет динамический характер. Вспомнить — не просто восстановить информационное содержание. В хасидском контексте память актуализирует внутреннюю связь и заставляет ее воздействовать на внешнюю реальность. То, что было скрыто, становится действующим.

Эта идея особенно ясно выражена в переходе от внутренней памяти к внешней. Внутренний завет должен проявиться «до самого низа» — в обычной человеческой жизни, включая традиционное благословение «детьми, здоровьем и обильным пропитанием». Мистическое единство не считается завершенным, пока не затрагивает конкретное существование.

Шестая глава формулирует новое затруднение: если внутреннее желание действительно сущностно, зачем его вообще «напоминать»? То, что принадлежит самой сущности, по определению не может исчезнуть.

Ответ строится на различии между уничтожением и сокрытием. Сущностная связь Израиля с Богом не может быть отменена, однако способна временно не проявляться. Поэтому необходима память, которая не создает связь заново, а раскрывает уже существующее.

В данном контексте Ребе говорит о Божественном избрании Израиля и о сущностном желании души. Оно выше рациональных соображений и даже выше наслаждения. Для пояснения приводится характерная для Хабада формула: «Еврей не хочет и не может быть оторван от Б-жественности».

Маамар связывает этот уровень с месирут нефеш — самоотверженностью вплоть до готовности отдать жизнь. Разум не способен сделать смерть рационально привлекательной, а наслаждение предполагает существующего субъекта, который его испытывает. Следовательно, истинная самоотверженность должна исходить из более глубокого желания, не обусловленного ни расчетом, ни удовольствием.

С философской точки зрения это один из наиболее сильных и одновременно наиболее конфессионально специфических фрагментов. Ребе утверждает существование уровня идентичности, предшествующего рациональному самоописанию. Человек может действовать вопреки выгоде именно потому, что определенная связь переживается как более фундаментальная, чем сохранение отдельного «я».

При этом текст не предлагает психологической теории альтруизма или эмпирического анализа поведения. Его задача метафизическая: показать, каким образом сущностная связь души со Всевышним может оставаться реальной даже тогда, когда человек практически ее не ощущает.

Отсюда функция зихронот в Рош ѓа-шана: молитва не напоминает Богу нечто, что Он действительно забыл, и не создает утраченную сущностную волю. Она раскрывает то, что находилось в сокрытии, и переводит внутреннее в проявленное.

Седьмая глава наконец дает прямой ответ на вопрос, почему при расставании необходима именно ѓалаха. В условиях нисхождения душа оказывается в мире ограничений, где возможно сокрытие. Чтобы пробудить ее корень в Божественной Сущности, требуется уровень, соответствующий сущностному желанию.

Такой уровень Ребе видит именно в ѓалахе. В других частях Торы Божественная мудрость может раскрываться через аргументацию, объяснение, символ или повествование. Ѓалаха же выражает окончательное Божественное желание относительно конкретного действия: что должно быть сделано и чего делать нельзя.

Поэтому ѓалаха оказывается своеобразным местом совпадения воли человека и Высшей воли. Человеческое сущностное желание соединиться с Богом находит соответствующий ему объект в Божественном желании, непосредственно выраженном законом.

Ребе подчеркивает: особенно значима окончательно установленная ѓалаха, относительно которой не остается спора. Именно в ней Высшая воля проявлена наиболее определенно. В этом смысле закон не противопоставляется мистике, а оказывается ее практической кульминацией.

Такой подход является отличительной чертой Хабада. Каббалистическая спекуляция здесь не ведет к пренебрежению нормативным действием. Напротив, сложнейшее учение о цимцуме, Сущности и Бесконечном в конце концов приводит к конкретному ѓалахическому поступку.

Восьмая глава разрешает последнюю загадку исходного талмудического рассказа — зачем там упоминались земли, населенные или ненаселенные по решению Адама. Адам Первозданный получает символическое соответствие с Адамом Кадмоном — Предвечным Человеком, каббалистическим уровнем первичного замысла творения.

Это не означает простого отождествления исторического Адама с Адамом Кадмоном. Речь идет о герменевтическом соответствии. Решение первого человека рассматривается как отражение предвечного Божественного замысла относительно миров и человеческой деятельности.

Две категории земель получают этическое истолкование. Заселение соответствует позитивному служению — исполнению предписывающих заповедей; незаселение — воздержанию от запрещенного. Таким образом, географический мотив превращается в схему «отдаляйся от зла и твори добро».

Но Ребе идет дальше и связывает это с Божественным Провидением. «От Г-спода шаги человека утверждаются, если путь его угоден Ему». Место, куда человек попадает, не рассматривается как духовно нейтральное. В хасидской интерпретации он оказывается там ради конкретной миссии.

Отсюда возникает практическая философия повседневности. Человек должен искать духовную задачу в том месте и тех обстоятельствах, куда привела его жизнь. Ребе Раяц формулирует это особенно выразительно: духовную миссию следует искать с такой же серьезностью, с какой человек ищет материальный заработок.

Эта мысль связывает начало и конец маамара. Расставание означает перемещение: человек покидает одного товарища и оказывается где-то еще. Но если новое место включено в Провидение, расставание уже не выглядит бессмысленным разрывом. Оно становится частью посланничества.

При этом недостаточно просто произнести ѓалаху. Как в Рош ѓа-шана недостаточно слов «напоминания» и требуется действие шофара, так и знание закона должно реализоваться практически. Внутреннее единство должно пройти через мысль и речь и воплотиться в поступке.

Тем самым книга предлагает трехступенчатую структуру религиозной памяти. Человек должен знать связь, говорить о ней и жить в соответствии с ней. Только тогда память действительно преодолевает разлуку.

Девятая глава завершает аргументацию притчей о царском сыне. Царь посылает сына далеко, чтобы тот раскрыл свои способности, но дает ему предмет, напоминающий об отце до возвращения. Так же душа посылается в мир, а ѓалаха становится напоминанием о ее происхождении.

Эта притча особенно ясно показывает, что разлука имеет инструментальный, а не окончательный характер. Царь не отказывается от сына. Напротив, само удаление включено в отношения между ними и направлено к новому типу встречи.

На этом основании Ребе анализирует точную форму талмудического выражения. Почему сказано не просто «пусть расстается словами ѓалахи», а отрицательно: «Пусть никто не расстанется… иначе, чем»? По его интерпретации, отрицательная конструкция указывает, что без заранее данной связи подлинное расставание вообще не было бы допустимо в Божественном замысле.

Иными словами, прежде чем душа отправляется в удаление, ей уже дается средство возвращения. Спуск возможен только потому, что существует более глубокая связь, способная провести ее через состояние сокрытия. Поэтому маамар может утверждать уверенность, что «не будет отделен от Него отдаленный».

Финал приобретает выраженный сотериологический характер. Сын возвращается к отцу, и встреча вызывает особую радость — радость, которая «пробивает все преграды». После временного удаления связь становится явной на более высоком уровне.

Так завершается и космологический цикл. Цимцум создал возможность мира и разлуки, но конечная цель состоит не в независимости мира от Бога. Напротив, Божественная Сущность должна раскрыться «вплоть до низшего мира», чтобы осуществилось «жилище в нижних».

Одно из главных достоинств книги — удивительная концептуальная цельность. На протяжении девяти глав Ребе вновь и вновь возвращается к одной паре категорий: разделение и единство. Цимцум и раскрытие, свет и сосуд, Бог и Израиль, душа и тело, друзья при расставании, половины рассеченного животного, внутренняя и внешняя память, отец и сын — все эти образы описывают различные уровни одной проблемы.

Особенно важна мысль о том, что отсутствие переживания связи не тождественно отсутствию самой связи. Для духовной антропологии это позволяет объяснить состояние человека, который субъективно чувствует себя отдаленным от Бога: его опыт реален, но не является последним словом о его сущности.

Такой подход одновременно позволяет избежать простого морализма. Ребе не говорит лишь: «не забывай Бога». Он пытается объяснить, почему забвение вообще возможно и почему оно не может разрушить фундаментальную связь.

Не менее содержательна трактовка памяти. В обычном языке помнить — значит сохранять информацию. В маамаре память почти онтологична: она возвращает внутреннюю связь в состояние проявленности и позволяет ей воздействовать на внешние обстоятельства.

Завет поэтому оказывается формой памяти, устойчивой к расстоянию. Его смысл особенно отчетливо выражает образ рассеченного целого: внешне половины разошлись, но именно факт их происхождения из одного тела свидетельствует о внутреннем единстве.

Интересен и статус ѓалахи. В популярном противопоставлении мистика иногда связывается с личным переживанием, а закон — с внешней дисциплиной. Здесь происходит обратное: именно закон оказывается максимально непосредственным выражением Высшей воли и поэтому соединяется с самым глубоким уровнем души.

С академической точки зрения важно учитывать, что эта аргументация действует внутри хабадской богословской системы. Учение о первом цимцуме, решимо, каве, Адаме Кадмоне, корне душ Израиля в Божественной Сущности и предназначении мира как «жилища в нижних» не выводится в книге посредством независимой философской демонстрации. Эти положения принимаются из каббалистической и хасидской традиции и далее используются для истолкования талмудического текста.

Поэтому книга не является историко-критическим комментарием к трактату «Брахот». Академический исследователь происхождения конкретной талмудической формулы, вероятно, использовал бы филологию, историю редакции и анализ параллельных источников. Ребе ставит другой вопрос: какой внутренний богословский смысл может раскрыться в деталях уже авторитетного текста.

То же необходимо сказать о связи Адама Первозданного с Адамом Кадмоном. Это не историческое утверждение, будто талмудические мудрецы обязательно имели в виду позднейшую лурианскую категорию в ее разработанной форме. Это хасидская герменевтика, читающая разные слои еврейской традиции как внутренне единую систему.

Однако именно в собственном жанре метод оказывается чрезвычайно последовательным. Почти ни одна деталь исходного рассказа не остается случайной. Почему расставание? Почему память? Почему ѓалаха? Почему Адам? Почему земли? Каждая деталь постепенно получает место в единой модели.

Значительную помощь современному русскоязычному читателю оказывает редакционный аппарат. После маамара помещены глоссарий, персоналии, библиография и список сокращений. Для текста подобной плотности это не факультативное дополнение, а практически необходимая часть издания. Без объяснений таких понятий, как цимцум, Адам Кадмон, Ацилут, решимо, кав, мохин или Малхут, значительная часть аргументации была бы закрыта для неподготовленной аудитории.

Издание поэтому может быть полезно нескольким группам читателей. Для хасида оно функционирует как текст духовного служения. Для изучающего Хабад — как компактный образец взаимодействия талмудической экзегезы и лурианской космологии. Для религиоведа — как источник по современной еврейской мистике и концепции авторитета ѓалахи. Для философски ориентированного читателя особенно интересны проблемы идентичности, памяти, сокрытия и отношений между бесконечным и конечным.

Практическое содержание маамара нельзя свести к метафизике. Его исходная тема остается человеческой: как сохранить связь после расставания. Ответ Ребе состоит не в сентиментальном воспоминании, а в совместной причастности к тому, что превосходит обоих людей. Если друзья расстаются словами Торы и особенно ѓалахи, их память укореняется не только в личной эмоции, но в общей Божественной воле.

Это позволяет понять и связь между любовью к ближнему и любовью к Богу. В первой главе одна выступает путем к другой; в последующих главах становится ясно почему. Если корень душ находится в одной Божественной Сущности, то единство между людьми оказывается не только нравственным требованием, но и выражением более глубокой онтологической связи.

В то же время маамар не растворяет индивидуальность в мистическом единстве. Напротив, душа именно потому посылается далеко, что должна раскрыть собственную способность действовать. Царский сын должен проявить, «на что он способен». Различие и дистанция становятся условием личной ответственности.

Тем самым книга удерживает продуктивное напряжение между единством и самостоятельностью. Полное отсутствие дистанции до сотворения мира не является окончательной целью. Нужен мир сосудов, отдельных субъектов и конкретных действий, чтобы единство стало осознанным и реализованным внутри различия.

Это, вероятно, наиболее значительный философский тезис текста. Совершенство не совпадает с недифференцированной первоначальной полнотой. Более высокий уровень возникает, когда конечное остается конечным и при этом становится сосудом Бесконечного.

В человеческом измерении та же схема означает: дружба ценна не потому, что люди никогда не расходятся, а потому, что связь способна выдерживать расстояние. Отношение души с Богом проявляется не только в состоянии очевидной близости, но и в способности помнить источник во время «посланничества» в мире.

Отсюда становится понятен и оптимизм заключительной главы. Разлука реальна на уровне опыта, но она не получает окончательного статуса. «Не будет отделен от Него отдаленный» — эта формула фактически подводит итог всей книге.

Сильной стороной текста является также отсутствие романтизации самой дистанции. Цимцум, сокрытие и удаление необходимы лишь ради результата. Тьма не становится самоценной. Если бы после нее не возникало более высокого раскрытия, весь процесс был бы бессмысленным.

Подобное утверждение требует, однако, осторожности при переносе на реальные человеческие страдания. Богословский принцип «спуск ради подъема» не должен автоматически превращаться в психологическое утверждение, что всякая потеря или разлука обязательно полезна человеку. Сам маамар говорит внутри метафизической схемы Божественного замысла, а не предлагает универсальную эмпирическую теорию травмы.

Так же осторожно следует обращаться с учением о Провидении, согласно которому человек попадает в определенное место ради духовной миссии. Для верующего это может стать мощным источником ответственности и смысла. Академический анализ должен, однако, отличать подобное конфессиональное убеждение от проверяемого утверждения о причинности событий.

В собственных богословских рамках эта идея чрезвычайно продуктивна. Она превращает случайную, на первый взгляд, жизненную ситуацию в вопрос: что человек должен сделать здесь? Расставание перестает быть только потерей и становится переходом к новой сфере служения.

Поэтому название «Пусть не расстанется» в конечном счете оказывается глубоко парадоксальным. Люди действительно расстаются. Душа действительно ощущает удаление от своего источника. Мир действительно скрывает Божественное. Но на сущностном уровне окончательного разрыва не происходит.

Задача заключается не в отрицании дистанции, а в раскрытии единства внутри нее. Для этого необходима память; память получает форму завета; завет реализуется через Тору; наиболее непосредственным выражением Божественной воли становится ѓалаха; ѓалаха должна перейти в действие; а действие преобразует то самое низшее пространство, ради которого и состоялся первоначальный спуск.

Именно поэтому маамар заканчивается не воспоминанием о потерянном прошлом, а ожиданием встречи. Царский сын возвращается, и радость возвращения больше той, которая могла существовать до удаления. Так частное правило о том, как прощаться с другом, превращается в модель всего творения: первоначальное единство, сокращение, нисхождение, миссия, память и возвращение.

В этом заключается основная ценность «Пусть не расстанется». Это не просто комментарий к талмудической этике общения и не просто изложение каббалистической космологии. Книга показывает, каким образом Хабад соединяет мистику Божественной Сущности с ѓалахой, человеческими отношениями и повседневным поступком. Ее главный тезис можно выразить так: подлинная связь определяется не отсутствием расстояния, а способностью сущностного единства сохраниться в условиях расстояния и в конечном счете преобразовать его. Поэтому слова «Пусть никто не расстанется с товарищем своим иначе, чем словами ѓалахи» оказываются одновременно наставлением о дружбе, формулой отношений Израиля со Всевышним и кратким образом всей хасидской концепции нисхождения души в мир.