Руслан Григорьевич Скрынников, один из крупнейших отечественных исследователей XVI века, автор фундаментальных работ об опричнине, Иване Грозном и Смутном времени, обратился к фигуре Ермака не как романист, а как источниковед, привыкший работать с приказной документацией. Это определяет и жанр книги, вышедшей в серии «Жизнь замечательных людей» в 2008 году: перед нами не столько жизнеописание в привычном смысле, сколько историческое расследование, в котором биография атамана восстанавливается из немногих сохранившихся свидетельств, тщательно отделенных от позднейших легенд. Задача, которую ставит перед собой автор, формулируется в самом начале: о Ермаке сохранилось совсем немного достоверных данных, и всякий, кто берется писать о нем, сталкивается с плотным слоем преданий, летописных стилизаций и родословных вымыслов, наросших вокруг его имени уже в XVII столетии. Скрынников помещает экспедицию Ермака в широкий контекст эпохи Ивана Грозного, времени, когда «Казанское взятие» открыло русским путь на Волгу и Каспий, а попытки пробиться к Балтике завершились тяжелым поражением в Ливонской войне. На этом фоне он видит в сибирском походе событие почти парадоксальное, и его образная формула задает тон всей книге: «Среди сплошных неудач конца войны «сибирское взятие» Ермака блеснуло подобно молнии в ночной тьме». Метод автора можно назвать стратиграфическим: он сам сравнивает историка с археологом, который выделяет в документах отдельные «слои», датирует их и, очистив древний слой от поздних напластований, затем прослеживает, как из зерна вымысла вырастала легенда.
Книга открывается главой о «родословной» Ермака, и уже здесь читатель видит, как работает этот метод. Свидетельства ветеранов, сохранившиеся в их «сказках» и челобитных, позволяют установить, что Ермак провел в «диком поле» не меньше двадцати пяти – тридцати лет: старый казак Гаврила Ильин писал царю, что двадцать лет «полевал» с Ермаком, и его слова подтверждал другой ветеран, Гаврила Иванов. Отсюда автор заключает, что Ермак покинул родные места то ли во времена «Казанского взятия», то ли в первые годы Ливонской войны. Напротив, популярная позднейшая родословная, производившая атамана от некоего Афанасия Аленина, кормившегося извозом, и представлявшая его разбойником Василием, получившим прозвище «Ермак» за сходство с артельным таганом или жерновом, разоблачается как наивная выдумка. Сочинители этой родословной, по наблюдению Скрынникова, не догадывались, что атаман носил православное имя Ермолай, сокращением которого и было имя «Ермак», а подлинное его прозвище сохранилось в документах Посольского приказа, использованных составителем Погодинской летописи: «Прозвище ему было у казаков Токмак». Это небольшое, почти филологическое открытие становится для автора ключом ко всей книге: позднее предание не просто приукрашивает факты, оно подменяет подлинное имя вымышленным, и задача историка – вернуть утраченное.
Следующие главы посвящены вольному казачеству как среде, сформировавшей Ермака. Скрынников показывает, как после распада Золотой Орды русское население начало возвращаться в донские, приазовские и волжские степи, как беглые «черные люди», холопы и выходцы из татарских кочевий образовывали смешанные станицы, и как сами слова «казак», «есаул», «атаман» оказались, по его словам, бесспорно татарского происхождения. Казаки торговали с ордынскими базарами и одновременно не порывали связей с Русью; автор приводит красноречивое письмо турецкого султана 1575 года о том, что Азов жил казаками, а казаки жили Азовом. В главе о государевой службе развертывается картина войн Грозного с Казанью, Астраханью и Крымом, в которых вольные казаки участвовали бок о бок с царскими ратными людьми: история с Дервиш-Али, нарушившим в 1556 году присягу и выбившим воеводу Мансурова с Переволоки, участие до шести тысяч служилых и вольных казаков в штурме Полоцка, турецкий поход на Астрахань, завершившийся бегством янычар к Азову, и, наконец, битва при Молодях, которую автор называет крупнейшим событием русской истории XVI века. Особенно выразителен рассказ о донском атамане Мише Черкашенине, которого псковичи считали «заговоренным» от пуль и который, по словам летописца, предсказал воеводам собственную гибель и спасение Пскова. Этой фигурой Скрынников подводит к Ермаку: казачество выдвинуло из своей среды предводителей, не уступавших Черкашенину храбростью и славой, и оба со временем стали героями народных песен.
Глава «Миф о разбое» направлена против устойчивого представления о Ермаке как о волжском разбойнике, которого лишь бегство от царского гнева привело на Урал. Автор не отрицает, что в разгар Ливонской войны, когда голод и чума гнали людей в степь толпами, разбойные нападения вольницы участились, и что воеводы вешали казаков, грабивших царские караваны. Однако он подчеркивает, что власти в целом старались не раздражать станичное население, нуждаясь в нем как в военной силе, снабжали его порохом и свинцом и в годы поражений даже разрешили нанимать в полки «новых» казаков – вчерашних беглых крестьян и холопов. Образ Ермака-разбойника, таким образом, оказывается не столько отражением реальной биографии, сколько продуктом позднейшей традиции.
Затем Скрынников переходит к истокам этой традиции, и главы «Первые летописи» и «При дворе господ Строгановых» представляют собой, пожалуй, самую изощренную часть книги. Он рассказывает о прибытии в Тобольск в 1621 году первого сибирского архиепископа Киприана, человека, прославившегося стойкостью в годы шведской оккупации Новгорода. Стремясь прославить новую епархию, Киприан задумал канонизировать местных подвижников и, оценив необычайную популярность Ермака, велел собрать сведения у уцелевших ветеранов; так возник синодик, по которому поминали павших казаков. Именно здесь, показывает автор, коренится хронологическая ошибка, введшая в заблуждение многие поколения историков: ветераны говорили, что служат «лет по сорока» со «взятия» Сибири, и летописец, отсчитав сорок лет от 7129 (1621) года, получил 7089 год, то есть 1580–1581 годы. Строгановская летопись, созданная позднее для прославления солепромышленников, заимствовала у тобольских книжников даже заголовок, где говорилось о том, как Бог «просвети Сибирскую землю святым крещением», хотя ни Ермак, ни Строгановы в нем не упоминались, и затем подкрепила неверную дату рассказом о набеге пелымского князя, сведения о котором ее составитель нашел в царской грамоте 1581 года. Противопоставляя этим поздним текстам документы, созданные при жизни Ермака, автор формулирует свой исследовательский принцип: «Искусство исследователя состоит в том, чтобы среди противоречивых и разновременных свидетельств выбрать самые ранние и достоверные». Главным среди таких свидетельств он считает царскую грамоту от 16 ноября 1582 года, данную в ответ на жалобу чердынского воеводы Василия Пелепелицына: воевода доносил, что 1 сентября его крепость атаковали сибирские люди и пелымский князь, а Строгановы не помогли ему, но в самый день штурма послали Ермака «воевать сибирские места». Отсюда вывод: «В царской опальной грамоте 1582 года каждое слово – на вес золота», и поход начался 1 сентября 1582 года, а не годом раньше.
Эту датировку автор подкрепляет главой «Бои на границе», где показывает, что летом 1581 года Ермак находился совсем в другом месте. Отряд воеводы Дмитрия Хворостинина, пытаясь помешать Стефану Баторию накануне его наступления на Псков, вторгся в пределы Литвы, прошел к Дубровне, переправился за Днепр у Орши и двинулся на Шклов и Могилев; среди его казаков, как следует из хроники основных дат, был и Ермак Тимофеевич. Тут же Скрынников рассказывает о том, как в критический момент войны Москва, стремясь не допустить конфликта на южной границе, приказала своему послу у ногаев «промышлять» над атаманом Иваном Кольцо и, если удастся, поймать и повесить его: казаки громили ногайцев с ведома властей, но в большой дипломатической игре оказались разменной монетой.
Глава «"Архив" Ермака» вводит читателя в лабораторию источниковеда. Скрынников обращается к Погодинской летописи, хранящейся в Российской национальной библиотеке и представляющей собой расширенную копию летописи Саввы Есипова, и показывает, что ее дополнительные известия по своему слогу напоминают не летописные штампы и не воспоминания очевидцев, а записи Разрядного и Посольского приказов. Так, в ней сохранилась подробная разрядная роспись посылки в Сибирь воеводы князя Семена Болховского с головами Иваном Киреевым и Иваном Глуховым, которую автор проверяет по подлинной царской грамоте от 7 января 1584 года. Эти фрагменты, по убеждению Скрынникова, восходят к показаниям, которые давали в Москве посланцы Ермака, в частности казак Черкас Александров, и именно они позволяют восстановить ход экспедиции с недоступной прежде точностью.
В главе «Сборы в поход» автор описывает раскол среди волжских и яицких казаков. Часть «воровских» казаков во главе с Богданом Барбошей отказалась присоединиться к Ермаку и осталась на Яике, не желая связывать себе руки ни царской службой, ни службой Строгановым. Большинство же перешло к Ермаку, выдвинув атаманов Матвея Мещеряка, Якова Михайлова, есаула Богдана Брязгу и Черкаса Александрова; от «воровских» казаков были избраны Иван Кольцо, «сверстник» Ермака, то есть второй руководитель похода, Никита Пан и Савва Болдыря. Под знаменами Ермака собралось всего 540 человек, и Посольский приказ впоследствии неизменно называл их «волжскими казаками». Здесь же автор с явной симпатией цитирует Боплана о том, что казаки страстно любят свободу и смерть предпочитают рабству.
Главы «Россия и Сибирь» и «На морских путях в Сибирь» расширяют горизонт повествования. Скрынников напоминает, что Зауралье не было для русских людей «землей незнаемой»: новгородцы торговали с югорскими племенами с XI века и объявили «волость Югру» своим владением. Он описывает устройство Сибирского ханства, где хан с карачой и советниками рассылал сборщиков ясака и мало вмешивался в дела улусов, принадлежавших знатным мурзам. Затем перед читателем разворачивается история английских попыток найти северо-восточный путь в Китай и Индию: экспедиция Хью Уиллоби и Ричарда Ченслора, плавание Берро, которому русский кормчий Лошак указывал дорогу на Обь, и загадочный иноземный корабль, экипаж которого был истреблен подданными Кучума в устье Оби как раз тогда, когда Ермак появился в Зауралье. Этот сюжет придает книге неожиданное международное измерение: Сибирь оказывается предметом соперничества не только Москвы и Кучума, но и европейских торговых держав.
Главы «Ермак и Строгановы» и «Столкновения на Чусовой» посвящены, пожалуй, самому спорному вопросу всей темы – роли пермских солепромышленников. Скрынников рисует колоритный портрет Аники Строганова, который, не блистая одеждой, скопил в сундуках больше денег, чем было в казне у первого сановника двора, и показывает, как после его смерти раздел наследства и окончание двадцатилетней податной льготы в 1579 году поколебали финансовую мощь торгового дома. Опираясь на «архив» Ермака, автор восстанавливает события на Чусовой: казаки отбили от строгановских городков рать царевича Алея, сына Кучума, но не защитили Соль Камскую, не принадлежавшую Строгановым и подвергшуюся страшному погрому. Позднейшие утверждения Строгановых о том, что их предки снабдили казаков пушками, пищалями, проводниками и тремя сотнями «предобрых воинов», автор решительно отвергает: ранние источники говорят лишь о том, что Ермак взял на Чусовой пятьдесят «тутошних людей».
Глава «Первый сибирский историк» посвящена Семену Ремезову, тобольскому картографу, родившемуся в 1642 году и создавшему первые географические атласы Сибири и «Историю Сибирскую», целиком посвященную Ермаку. Скрынников высоко ценит Ремезова как собирателя преданий, но настаивает на том, что его сведения принадлежат к самому позднему пласту и требуют троекратной проверки. В «Истории» многословно описаны чудеса, якобы сопутствовавшие походу: решение идти вперед «по явлению светителя Николы чудотворца», знамя с ликом Спасителя, само собой пошедшее по берегу Тобола, небесное воинство, не давшее «басурманам» стрелять в ермаковцев. Автор видит в этих рассказах литературный прием, призванный убедить читателя в реальности описанного. Здесь же он излагает свою схему трех слоев документов о Ермаке: источники, составленные непосредственно в период «сибирского взятия»; ранние тобольские повести, созданные через сорок–пятьдесят лет; и, наконец, поздние легендарные сочинения.
С главы «Трудные версты» начинается собственно рассказ о походе, и здесь книга приобретает динамику приключенческого повествования. Скрынников использует песни Кирши Данилова, в которых путь казаков из строгановских владений за Урал описан с поразительной точностью: по Серебряной реке до Журавля, где оставлены лодки, а затем волоком на Баранчук. Эти фольклорные указания он сверяет с рассказом Черкаса Александрова о том, что казаки шли с Серебряной до Баранчука волоком. В главах «В Кашлыке» и «Решающее сражение» описано продвижение по Тоболу, пленение «языка» Таузака из «Царева Кучюмова двора», разгром юрт сановника Карачи, где казаков поразило обилие душистого меда, который ветераны помнили до старости, и, наконец, решающий бой у Чувашева мыса 26 октября. Тонкое наблюдение автора касается синодика: ветераны твердо помнили дату 26 октября, но позднейший архиепископский редактор исправил ее на 23 октября и превратил «первой бой» в «бой велик». Здесь же рассказана трагедия на озере Абалак, где 5 декабря есаул Богдан Брязга с товарищами, без опаски отправившиеся на подледный лов, были перебиты, после чего Ермак в упорном бою разгромил войско царевича Маметкула.
Глава «Присоединение Сибири» поднимает вопрос, который Скрынников считает принципиальным: почему вольные казаки, захватив столицу ханства и ничем не будучи связаны с царской казной, привели местное население к шерти «под государеву царьскую высокую руку» и обложили его царским ясаком? Ответ автор ищет в народном сознании эпохи: массы ненавидели лихих бояр и приказных, но не православного царя, стоявшего на недоступной взору высоте, и Иван Грозный, при всей пролитой им крови, остался в фольклоре грозным, но справедливым государем. Скрынников напоминает также, что при Иване IV крестьяне еще не утратили права выхода в Юрьев день. Глава «Кунгурские "сказы"» возвращает к источниковедению: автор доказывает, что Краткая Кунгурская летопись, которую литературоведы считали устной казачьей хроникой, в значительной мере переписана самим Ремезовым на основе фольклора и картографических материалов, собранных им в конце жизни. В той же главе описан поход казаков на север, в земли хантов, и – вскользь – жестокая расправа над «лучшими» татарскими «мергенями» после взятия городка на реке Аремзянке, учиненная, чтобы навести страх на улусы.
Глава «На море студеном» открывается живой сценой: в Москву почти одновременно прибывают два посольства – оборванные гонцы Ермака, долго обивающие пороги приказов, и пышное английское посольство сэра Джерома Боуса, которого москвичи встречают насмешливыми выкриками «Карлуха, журавлиные ноги!». Контраст здесь не случаен: автор показывает, как мало внимания поначалу привлекло событие, изменившее судьбу страны. В главе «Долгое ожидание» описано пленение Маметкула на Вагае благодаря доносу мурзы Сеин Бахты и трудная война с Пелымским княжеством на Тавде. Глава «Посольство в Москву» рассказывает о станице из двадцати пяти казаков, отправившейся летом 1583 года с ясаком по Иртышу и Оби, через Камень рекой Собью в Пустозерск, о болезни пятидесятитрехлетнего Ивана IV, о решении Разрядного приказа послать в Сибирь князя Семена Болховского. Здесь автор снова расставляет точки над «i»: вопреки позднейшим легендам о двух панцирях и шубе с царского плеча, царь в полном соответствии с разрядной практикой пожаловал казаков деньгами и сукном, а атаманов – золотыми. Формулировка Скрынникова недвусмысленна: «Вопреки поздним преданиям, Ермак не получил ни панцирей, ни шубы с царского плеча». Более того, посольский отчет заканчивался фразой: «А Ермаку указал государь быть в Москве», – в глазах двора наместником Сибири должен был стать князь, а не предводитель вольных казаков.
Последствия этой политики раскрываются в главах «Осада» и «Гибель Ермака». Стрельцы Болховского пришли без припасов и без шуб, и подкрепление не облегчило, а осложнило положение. Голодная зима унесла несколько сот жизней; казаки рыли братские могилы в промерзшей земле, и на каждого уцелевшего, по словам автора, приходилось по четыре-пять мертвецов. Сам Болховский умер посреди зимы. Весной сановник Карача, предложив мир, вероломно перебил отряд Ивана Кольцо, и, как сказано в синодике, атаман со всей дружиной «главы своя под меч положиша». Последний поход Ермака, предпринятый по просьбе бухарских купцов, которых Кучум не пропускал в Сибирь, завершился катастрофой у устья Вагая: в непогожую ночь воины Кучума напали на спящий лагерь, и раненый атаман, не сумев добраться до стругов, утонул в Иртыше. Скрынников подробно анализирует противоречия источников о месте гибели и показывает, как вокруг нее сложилась легенда о царских панцирях, увлекших Ермака на дно.
Главы «Второе "взятие"», «На дальних реках», «Опала на Строгановых» и «Гибель Кучума» досказывают историю до конца. Матвей Мещеряк собрал круг, решивший немедленно возвращаться на Русь: из более чем пятисот человек, перевалившихся с Ермаком через Урал, вернулись лишь девяносто. Автор приводит трогательную деталь из книг Чудова монастыря: в феврале 1586 года «сибирские казаки», знавшие уже о гибели Ермака и готовившиеся к новому походу с воеводой Сукиным, принесли в обитель на помин души драгоценных соболей. Вторым «взятием» Сибири руководили уже царские воеводы, основавшие Тобольск; но и их, как и Строгановых, вскоре постигла опала: Скрынников обнаруживает в боярском списке пометы о заключении Строгановых под стражу в 1588–1589 годах и сопоставляет их с арестом Шуйских, у которых были приставы из тех же дворянских семей, а основатель Тобольска Данила Чулков угодил в тюрьму. Наконец, Кучум, отвергнув предложения царских милостей и подписав последнее письмо воеводам гордыми словами «от вольного человека, от царя», лишился войска, был оставлен ногайцами и бухарцами и погиб в ногайских кочевьях. Вместе с ним прекратило существование Сибирское «царство». Завершает книгу рассказ о татарских и калмыцких преданиях, в которых тело Ермака оставалось нетленным и источало кровь, а птицы не смели его клевать, и итоговая мысль автора о народной колонизации: «Преобладание народной колонизации привело к тому, что дворянское землевладение и крепостное право никогда не утвердились на сибирской окраине». Приложения – Погодинский летописец, Краткая Кунгурская летопись Ремезова и Синодик Ермаковым казакам, включенный, как поясняет редакция, в Чин православия, совершаемый в Неделю православия, – превращают книгу в небольшой корпус первоисточников.
Характерно, что и в рассказе о гибели Кучума автор не довольствуется одной версией. Наряду с известием о том, что хан пытался отбить стада у калмыков, был разбит и бежал к ногаям, он приводит свидетельство его сына, царевича Каная, который считал калмыков лишь орудием бухарцев: по словам царевича, бухарцы заманили его отца «в колмаки» и обманом убили, а заодно погубили многих ногайских мурз. Столь же показательно и внимание Скрынникова к экономическому смыслу «сибирского взятия»: он напоминает, что через десять лет после гибели Ермака Москва смогла направить австрийским Габсбургам в качестве субсидий сорок тысяч собольих шкурок, двадцать тысяч куниц и более трехсот тысяч белок, а пражские купцы оценили эти меха в восемь бочек золота. Так подвиг горстки казаков превращается на страницах книги в фактор европейской политики.
Такая книга найдет широкий круг читателей. В первую очередь она будет полезна студентам-историкам и преподавателям, поскольку представляет собой образцовую демонстрацию источниковедческого метода: на конкретном материале показано, как датировать документы, сопоставлять разновременные свидетельства, отличать приказной слог от летописного штампа и фольклорного «сказа». Читатель, интересующийся историей Церкви, найдет здесь ценные страницы о начале Сибирской епархии, о деятельности архиепископа Киприана и о том, как церковная практика поминовения павших воинов стала одним из источников национальной исторической памяти. Для пасторов и проповедников, работающих в Сибири и на Урале, книга может стать полезным введением в историю региона, позволяющим понять, как христианство пришло на эти земли вместе с государственной экспансией и какие следы оставило это сопряжение в памяти коренных народов. Наконец, широкий читатель, знающий Ермака по школьным учебникам и картине Сурикова, получит трезвую, свободную от мифологии, но при этом увлекательную картину событий.
Достоинства книги очевидны и значительны. Прежде всего это редкое для популярной серии соединение научной строгости с живостью изложения: Скрынников пишет легко, с вниманием к выразительной детали – меду из юрт Карачи, насмешкам над долговязым английским послом, соболям, принесенным в Чудов монастырь, – и при этом ни на шаг не отступает от источника. Автор последовательно разрушает устоявшиеся мифы – о разбойном прошлом Ермака, о его происхождении от Алениных, о царских панцирях, о решающей роли Строгановых – и делает это не ради эффекта, а показывая читателю, как и почему эти мифы возникли. Ценна и широта контекста: экспедиция вписана в историю Ливонской войны, османо-крымской экспансии, английских морских предприятий и придворных интриг после смерти Грозного. Наконец, приложение первоисточников позволяет читателю самостоятельно проверить выводы автора, что встречается в научно-популярной литературе нечасто.
Вместе с тем книга вызывает и ряд вопросов. Главный тезис Скрынникова о начале похода 1 сентября 1582 года, на котором строится вся хронология, выведен с большой убедительностью, но опирается прежде всего на одну грамоту и на реконструкцию «архива» Ермака по Погодинской летописи; датировка экспедиции остается предметом дискуссии в историографии, а книга, рассчитанная на широкого читателя, почти не знакомит его с аргументами оппонентов, представляя собственную версию как окончательно установленную. Популярный формат лишил текст научного аппарата: ссылки на источники даны лишь в общем библиографическом списке, и читатель, желающий проверить ту или иную цитату из грамоты или синодика, остается без указателя. Ощутима и печать времени, когда многие страницы были написаны впервые: противопоставление «народа» и «знати», представление о вольном казачестве как носителе вековечной мечты о воле, объяснение верности царю «наивным монархизмом» масс – все это восходит к схемам советской историографии и местами упрощает гораздо более сложную картину мотивов участников.
С богословской точки зрения наиболее заметное ограничение книги состоит в том, что религиозное измерение эпохи остается почти полностью за пределами авторского анализа. Скрынников внимательно изучает синодик и летописи, созданные в окружении архиепископа Киприана, но рассматривает их исключительно как исторические источники, полезные для датировки и проверки фактов; вопрос о том, что значили для самих казаков вера, поминовение умерших, молитва перед боем, почти не ставится. Рассказы Ремезова о явлении святителя Николая и знамени с ликом Спасителя трактуются только как литературный прием, призванный убедить читателя, тогда как для христианского читателя важно было бы осмыслить и то, как люди XVII века понимали Промысл в истории, и то, где благочестивое предание начинает оправдывать завоевание. Показательно, что заголовок ранней Тобольской летописи о том, как Бог «просвети Сибирскую землю святым крещением», упоминается лишь в связи с текстологией. Между тем евангельская перспектива требует задать вопросы, которые книга обходит: можно ли считать христианизацией обращение, пришедшее вслед за ясаком и шертью, каковы были отношения между миссией и государственным принуждением, и как оценить жестокость, проявленную к местному населению, например, расправу над татарскими «мергенями» на Аремзянке, о которой автор сообщает без какого-либо нравственного комментария. Наконец, Синодик Ермаковым казакам, включенный в Чин православия, свидетельствует о том, как Церковь вписала завоевателей в литургическую память; с евангельской точки зрения здесь возникает серьезный вопрос о слиянии церковного и государственного, которое со временем станет одной из характерных черт российского православия. Автор, разумеется, не ставил перед собой богословских задач, но христианскому читателю стоит читать эту книгу, держа эти вопросы в уме.
Тем не менее как исторический труд «Ермак» Руслана Скрынникова заслуживает высокой оценки. Это книга, которая учит не только фактам, но и тому, как с ними обращаться: как не доверять красивой легенде, как отличать слово очевидца от позднейшей стилизации и как из немногих сохранившихся строк восстановить живую человеческую судьбу. Образ Ермака, возникающий на ее страницах, лишен былинного богатырства, но от этого не становится менее значительным: перед нами опытный казачий атаман Ермолай Тимофеевич по прозвищу Токмак, прошедший войны Грозного, ставший во главе пятисот сорока человек, принесший Москве целое царство и погибший в водах Иртыша, так и не получив от государя ни признания, ни наместничества. Для читателя, готового думать вместе с автором и дополнять его анализ собственными вопросами, в том числе вопросами веры и совести, эта книга станет надежным и увлекательным проводником в одну из самых драматических эпох русской истории.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!