Поиск
Настройки
Тема

Слоун - Иисус и Закон Моисеев

Это обзор книги «Слоун - Иисус и Закон Моисеев» Перейти к книге

Книга Пола Т. Слоуна «Иисус и Закон Моисеев», вышедшая в 2025 году в издательстве Baker Academic и теперь доступная русскому читателю в переводе Богословского клуба «Эсхатос», принадлежит к тому течению новозаветной науки, которое уже несколько десятилетий стремится вернуть Иисуса в Его собственный мир — в мир иудаизма эпохи Второго храма с его спорами о субботе, чистоте, десятине, храме и грядущем избавлении Израиля. Автор, преподаватель Хьюстонского христианского университета и пастор-учитель поместной церкви, начинает не с академической полемики, а с пасторской досады. Он приводит статью из популярного евангельского издания, где ответ Иисуса богатому юноше «соблюди заповеди» (Мф. 19:17) истолкован как педагогическая уловка: будто бы Господь лишь предъявил недостижимую мерку, чтобы человек осознал свою нужду в благодати. Слоун замечает, что в самом тексте ничего подобного нет: Иисус отвечает на вопрос всерьёз, называет конкретные заповеди и добавляет к ним призыв следовать за Ним, который «не отменяет, а дополняет» сказанное. Отсюда вырастает главный вопрос книги: что, если привычная для протестантской проповеди схема, в которой Иисус противостоит иудейскому «законничеству», а благодать противостоит Закону, вчитывается в Евангелия, а не вычитывается из них? Слоун признаёт, что после эпохального исследования Э. П. Сандерса с его понятием «заветного номизма» призрак законничества в академической библеистике по большей части изгнан, но настаивает, что на его место пришли другие, не менее обманчивые образы: Иисус, отвергающий систему чистоты ради милосердия, Иисус, подрывающий «национализм» и «пограничные маркеры» Израиля, Иисус, заменяющий верность Торе верностью Себе. Методологически автор сознательно отказывается от поиска «исторического Иисуса» и от реконструкции первоначальных форм изречений; его цель — описать синоптическое изображение Иисуса, истолковывая каждый эпизод в его собственной повествовательной обстановке и в иудейском контексте середины I века, причём он сосредоточивается на показательных версиях, а нередко и на «самой трудной» версии того или иного изречения, из которой выросли неверные прочтения.

Объясняющей рамкой служит то, что автор вслед за рядом исследователей называет «эсхатологией восстановления». Бог избрал Израиль, дал ему Закон и обещал благословения за верность и карающее наказание за нарушение завета; Израиль нарушил завет и потому несёт обещанное наказание — изгнание, подчинение чужим народам и их богам, уход Божьей славы, сомнительность жертв; но Бог обещал и восстановление, при котором Он соберёт рассеянных, вернётся к Своему народу, преобразит его сердце и даст ему силу исполнять Свои уставы. Важнейшее для всей книги следствие этой схемы состоит в том, что восстановление не упраздняет Закон, а впервые делает возможным его надлежащее соблюдение. Но Закон всегда нуждается в толковании: заповедь не делать в субботу никакого дела требует определить, что считать делом. Поэтому вопрос, который народ задаёт в Мал. 3:7, — «Как нам обратиться?» — неизбежно становится вопросом о правильном понимании заповедей, и Иисус в синоптических Евангелиях предстаёт посланным Богом совершителем восстановления, Который даёт на него авторитетный ответ. Его споры с фарисеями и книжниками, таким образом, суть не столкновение двух «моделей религии», а внутрииудейская дискуссия о соблюдении Торы в свете наступающего эсхатологического века.

Первая глава закладывает основание, без которого, по убеждению автора, Евангелия неизбежно читаются превратно. Слоун даёт краткий «ускоренный курс» по категориям чистоты и нечистоты и показывает, что ритуальная нечистота в Пятикнижии — биолого-правовое состояние, вызванное соприкосновением с трупом, некоторыми истечениями, кожным поражением lepra и т. п., но не грех и не моральный изъян. Его формулировка проста и точна: нечистота — показатель смертности человека, а не его нравственности. Нечистым мог стать самый щепетильный священник и самый небрежный мирянин, а порой к нечистоте прямо приводило послушание заповеди, как при погребении казнённого или приготовлении пепла рыжей телицы. Обычную пищу не требовалось есть в состоянии чистоты, а значит, трапезы Иисуса с грешниками не угрожали ни святости Израиля, ни Закону; даже если бы Он и осквернился, Ему достаточно было бы омыться и дождаться заката. Затем автор подробно критикует три влиятельных образа. Бультман, приписавший иудаизму «чрезмерно щепетильное и крючкотворское» законничество, применял, по словам Слоуна, «жестокий двойной стандарт»: одни и те же элементы — покаяние, суд по делам — объявлялись законническими в иудаизме и подлинными в учении Иисуса. Борг, представивший фарисейскую святость как бессердечное обособление, которому Иисус противопоставил «кодекс милосердия», фундаментально морализировал чистоту. Н. Т. Райт, которого автор во многом ценит, поскольку тот тоже читает Евангелия в ключе восстановления, всё же ошибочно отождествляет соблюдение субботы, пищевых законов и чистоты с насильственной ревностью о национальном освобождении и проводит разделительное противопоставление верности Торе и верности Иисусу. На это Слоун отвечает формулой, которую можно считать девизом всей книги: «Итак, Иисус действительно требует верности Себе, но не в противовес Закону». Положительная часть главы вводит понятие «эсхатологического номизма» и предлагает классификацию факторов, влияющих на обязанности по Закону: пространство, время, культовая должность, пол, этнический и заветный статус, статус творения, пребывание под Божьим наказанием и, наконец, принцип, по которому важнейшее и неотложное берёт верх над прочим. Последний принцип автор иллюстрирует мишнаитскими примерами: погребение родственника освобождает от чтения Шма, свидетели новолуния могут ради календаря нарушать субботу, спасение жизни берёт верх над субботой и постом. Именно эта классификация станет инструментом всего дальнейшего анализа.

Вторая глава прослеживает мотив наказания и восстановления от Закона через Пророков к литературе Второго храма и Евангелиям. Слоун особенно убедительно показывает две вещи. Во-первых, наказание по Лев. 26 и Втор. 28 не сводится к изгнанию: оно включает и Божье отвержение жертв, и подчинение чужим богам, а потому пророческие обличения жертв в Ис. 1 или Иер. 11 вовсе не означают «пророческого» неприятия обряда как такового, но лишь подтверждают учение самой священнической литературы: жертвы — благо соблюдаемого завета и не способны восстановить завет нарушенный. Во-вторых, опираясь на Гэри Андерсона и Якоба Милгрома, автор раскрывает тему долга: претерпевая изгнание, Израиль «выплачивает» долг, накопленный грехом, и отсюда проистекает характерное для Второго храма изображение восстановления как эсхатологического юбилея, когда Бог простит долги, освободит пленных и насытит голодных. В этой рамке молитва Господня оказывается молитвой о юбилее: «освяти имя Твоё» отсылает к Иез. 36:23, а «отпусти нам долги наши» — к прощению долгов в год освобождения. Далее Слоун обозревает Даниила с его «семьюдесятью седминами», Ездру и Малахию, Товита, Варуха, Вторую Маккавейскую книгу, Иосифа Флавия и 2 Варуха, чтобы показать, что возвращение части иудеев в землю не воспринималось как исполнение обетований, и что разные группы давали разные ответы на вопрос «как нам обратиться?», от толкования Дамасского документа до удесятерённой ревности у Варуха. Синоптические Евангелия входят в этот дискурс с первых страниц: Иоанн у Марка готовит путь Господу и проповедует крещение покаяния, как того требуют Лев. 26:40 и Втор. 30; Матфей связывает миссию Иисуса со спасением «людей Его» от грехов и, возможно, даже выстраивает хронологию четырнадцати родов по Дан. 9 (автор честно оговаривает гипотетичность этой догадки); Лука открывает повествование праведными и беспорочно соблюдающими Закон Захарией и Елисаветой, которые тем не менее вместе со всем народом ждут «утешения Израилева».

Третья глава посвящена Нагорной проповеди и, на мой взгляд, принадлежит к самым ценным страницам книги. Заповеди блаженства Слоун читает как предвосхищённые эсхатологические приговоры: почти каждое обещанное в них благо — Царство, утешение, наследие земли, насыщение, помилование, созерцание Бога, наречение сынами — восходит к пророческим обетованиям восстановления, а описанные качества указывают, каков тот, кто «обращается» к Богу. Затем автор решительно предлагает отправить в отставку привычное название «антитезы»: «Это не антитезы. Это толкование Иисусом тех заповедей, на которые Он ссылается». В полемике с Дэвидом Даубом, видевшим здесь лишь опровержение ошибочных толкований, и с Джоэлом Маркусом, считающим, что Матфей исподволь подрывает авторитет Торы, Слоун показывает, что Иисус толкует одну заповедь через другую, как это делали раввины, у которых предписывающая заповедь «берёт верх» над запрещающей. Запрет гнева укоренён в Лев. 19:17–18 и находит параллели у Сираха и в Дамасском документе; требование примириться прежде принесения дара опирается на Лев. 6 и созвучно Филону и m. Yoma 8.9; вожделение толкует запрет прелюбодеяния через десятую заповедь; учение о разводе совпадает с позицией школы Шаммая; отказ от клятв запрещает лишь то, что Закон дозволяет, но не предписывает, и имеет параллели у ессеев и Филона. Самый оригинальный раздел касается возмездия. Слоун доказывает, что повеление подставить другую щёку, отдать рубашку и давать взаймы просящему не является ни отменой принципа «око за око», ни отвлечённой «прогрессивной» этикой: оно вытекает из убеждения, что наступило время эсхатологического юбилея, а законодательство о годе прощения во Втор. 15 запрещает взыскивать долги и требует щедро давать нуждающемуся брату. Лексические переклички между Втор. 15, Лев. 25 и Мф. 5–6 — о «злом оке», о том, что «есть», если не сеять и не жать, о щедром займе — подкрепляют эту мысль. Глава завершается объяснением, почему выбраны именно эти шесть заповедей: каждая из них в Пятикнижии прямо регулирует отношение к ближнему, и потому заключительное «любите врагов ваших» подытоживает весь раздел.

Четвёртая глава разбирает те споры, где особая практика Иисуса объясняется не Его эсхатологическими притязаниями, а просто иным толкованием заповеди. Здесь автор опирается на работы Мэттью Тиссена, Яира Фюрстенберга и особенно Логана Уильямса. Слова об очищении внешности чаши в Лк. 11 он читает на фоне мишнаитского трактата Келим о внешней и внутренней стороне сосудов и показывает, что Иисус не отвергает внешнего очищения, а упрекает фарисеев в том, что они обтирают снаружи сосуд, осквернённый изнутри, после чего тут же одобряет их десятину: «сие надлежало делать, и того не оставлять». Центральный и самый спорный раздел касается Мк. 7:19. Вслед за Уильямсом Слоун отвергает привычное прочтение «так Он объявил всякую пищу чистой» и предлагает понимать причастие как часть речи Иисуса: пища входит в чрево и выходит вон, «очищая всякую пищу». Спор идёт не о меню, разрешённом Лев. 11, а о том, оскверняет ли тело дозволенная пища, возможно осквернённая немытыми руками; поскольку экскременты, по иудейским источникам вроде t. Miqva’ot 7, ритуально чисты, тело само очищает пищу, и омовение рук излишне. Столь же решительно автор развенчивает распространённое мнение, будто, прикоснувшись к человеку с lepra, Иисус нарушил Закон: Лев. 5:3, на который ссылаются комментаторы, говорит о нечистоте по неведению, а не о запрете прикосновения. По его выразительной формуле, «Нечистота случается. Такова жизнь». Иисус исцеляет, а затем посылает исцелённого к священнику завершить очищение по Лев. 14, ибо священники не целители, а «очищение» в Писании и в Мишне может означать и само исцеление. Исцеления в субботу защищаются доводами от меньшего к большему — от вола, которого отвязывают и ведут на водопой, к «дочери Авраамовой», связанной сатаной, — причём в Лк. 13 к этому добавляется юбилейный мотив освобождения, а в Лк. 14 Иисус обнаруживает непоследовательность фарисеев, которые, в отличие от авторов Дамасского документа, вытащили бы сына или вола из колодца. Наконец, эпизод с храмовой податью показывает, что ежегодный взнос в полсикля не был заповедью Закона, и «сыны», свободные от подати, — это весь Израиль, а не только ученики.

Пятая глава переходит к собственно «эсхатологическому номизму» — к практикам, которые обусловлены убеждением Иисуса, что через Его дело врывается Царство. Трапезы с грешниками вызывают упрёки не потому, что Иисус ел запрещённую пищу или пренебрегал десятиной, а потому, что сотрапезничество могло означать одобрение греха; ответ Иисуса — образ врача, пришедшего к больным, — подтверждает, что Он видит в них именно грешников, которых призывает к покаянию. Отказ от поста объясняется не радостной «моделью религии» в противовес сухой формальности, как у Р. Т. Франса, а иным чтением эсхатологических часов: пост уместен в скорби изгнания, пир — при восстановлении, и притчи о заплате и мехах говорят о поступках, уместных во времени. Слова о матери и братьях и требование «предоставь мёртвым погребать своих мертвецов» Слоун помещает в правовую категорию, где одна обязанность берёт верх над другой, и находит прецедент в Лев. 21:11, запрещающем первосвященнику оскверняться даже ради отца и матери, а также в похвале левитам во Втор. 33:9. Особенно остроумен его разбор полемики Хенгеля и Сандерса, видевших в Лк. 9:60 беспрецедентный разрыв с Законом: автор уличает Сандерса в том, что тот опустил первую строку цитируемого им m. Nazir 7.1, и в двойном стандарте, при котором раввинистическое взвешивание заповедей считается правовым рассуждением, а то же рассуждение у Иисуса — «требованием непослушания Богу». Сюда же подключается m. Rosh Hash. 1, где свидетелям новолуния, не священникам, разрешено нарушать субботу и брать в путь пищу ради упорядочения жертв. По той же логике Слоун прочитывает Мф. 12:1–8: Иисус не оспаривает, что ученики нарушили субботу, но показывает, что Давид нарушил храмовый закон, священники в храме нарушают субботу и остаются невиновными, а здесь «нечто большее храма» — служение провозвестия Царства, которое и даёт ученикам, идущим голодными в синагогу проповедовать, право на невиновное нарушение. «Милость», которой хочет Бог по Ос. 6:6, означает здесь само Божье дело восстановления и человеческие дела милости, необходимые для участия в нём. Глава завершается полезной классификацией конфликтов: неэсхатологические номистические споры оскорбляют противников, но не порождают заговора; споры эсхатологического номизма ставят под вопрос власть Иисуса; номистические подозрения возникают из уже сложившегося недоверия к Его притязаниям. Отсюда и объяснение пути к кресту: если Иисус не уполномоченный Богом Сын Человеческий, Он не просто ошибается, но «развращает народ», навлекая на Израиль новый гнев. Современная аналогия автора — машина скорой помощи, которой можно ехать на красный свет, тогда как машине без опознавательных знаков придётся доказывать неотложность, — делает эту логику понятной любому читателю.

Шестая глава, самая богословски насыщенная, рассматривает храм и крест. Действие Иисуса в храме Слоун читает не как протест против коммерции, не как символическое предвестие разрушения без оттенка суда (Сандерс) и тем более не как удар по «храмовой идеологии» шовинизма (Борг), а как акт суда над храмом, который не стал обещанным в Ис. 56 «домом молитвы для всех народов» из-за нераскаянности Иерусалима. Важно, что Иисус знает об этой нераскаянности ещё до прихода в город: Он плачет над Иерусалимом, проклинает бесплодную смоковницу, спрашивает священников о крещении Иоанна, которое они отвергли, и даже посылает к ним исцелённого от lepra «во свидетельство им». Затем следует пространный раздел о смерти Иисуса. Автор утверждает, что синоптики изображают её как добровольное вхождение Иисуса в «солидарность в проклятии» с Израилем: Он предаётся язычникам, то есть претерпевает в точности то, в чём, по Лев. 26:25 и Езд. 9:7, состоит наказание Израиля; Он отдаёт жизнь как «выкуп» в юбилейном смысле Лев. 25:47–52, освобождающий собрата из долгового рабства у чужеземного господина; Он пьёт «чашу» Божьего гнева, о которой говорят Иер. 25 и Ис. 51, чтобы «возвратились избавленные Господом». Особенно резко звучит утверждение, что смерть Иисуса в синоптических Евангелиях — не жертва в специальном смысле: это казнь, совершённая не священниками и не в священном пространстве, над Тем, Кто изувечен, а не «без порока»; сама по себе смерть жертвой не является, и, как пишет автор, «если просто заколоть быка, прощения не будет — будет лишь мёртвое животное и грязь». Кроме того, жертвы поддерживают соблюдаемый завет, но не восстанавливают нарушенный, а грехи кровопролития, в которых Иисус обвиняет Своё поколение, вообще не имеют жертвенного очищения. Вывод сформулирован в одной фразе: хотя Его смерть, строго говоря, не жертва, она тем не менее спасительна. Завершается глава толкованием Великого поручения: язычники, ставшие учениками, остаются язычниками и соблюдают Закон так, как Закон предписывает соблюдать его неизраильтянам, а значит, и они обязаны исполнять всё, что повелел Иисус, включая наставления Нагорной проповеди.

Заключение расширяет перспективу на весь Новый Завет. Слоун утверждает высокую степень преемственности между Заветами: и в Законе, и в учении Иисуса послушание требуется, а прегрешение предполагается, и потому в обоих случаях предусмотрено Божье и человеческое прощение; при восстановлении же Бог преображает сердце, делая послушание возможным. Видение Петра в Деян. 10 он вслед за Тиссеном и Стейплсом читает как притчу о принятии язычников, а не об отмене пищевых законов, ссылаясь на параллельное построение повелений «встань, заколи и ешь» и «встань, сойди и иди» и на собственное истолкование Петра в доме Корнилия. Решение Иерусалимского собора в Деян. 15 автор, опираясь на Ричарда Бокэма, выводит из Иер. 12:16 и законов Лев. 17–18 о пришельце, живущем «среди вас», и предлагает собственное объяснение загадочного Деян. 15:21: поскольку иудеи есть в каждом городе, язычники всегда живут «среди» Израиля. Наконец, в кратком очерке о Павле Слоун утверждает, что выражение «миссия, свободная от Закона» давно пора отправить в отставку: Павел требует от язычников исполнять Закон через любовь к ближнему, избегать блуда и идолопоклонства, а его как будто отрицательные высказывания объясняются тем, что Закон не может дать воскресения, что вне Христа он подводит под проклятие, что обетование Аврааму требует благословения народов как народов и что каждый должен соблюдать заповеди, относящиеся к его «званию» (1 Кор. 7:19–20). Книга кончается словами Иисуса законнику: «В законе что написано? как читаешь?» — и этот вопрос оказывается её подлинным итогом.

Кому прежде всего нужна эта книга? Думаю, в первую очередь проповедникам и пасторам, которые еженедельно толкуют Евангелия и постоянно рискуют, сами того не замечая, сделать из фарисеев карикатурный фон для проповеди благодати. Слоун приучает видеть в каждом споре Иисуса конкретный правовой вопрос и конкретную аргументацию, а это немедленно обогащает проповедь на Нагорную проповедь, на исцеления в субботу, на притчи о мехах и заплате, на Лк. 9:60 или на спор о чаше. Студентам богословских учебных заведений книга даёт редкое сочетание: она одновременно вводит в мир Мишны, Тосефты, Филона, Иосифа Флавия и кумранских текстов и показывает, как этот материал работает в экзегезе, причём делает это без того герметичного языка, который отпугивает начинающих. Преподавателям Нового Завета она будет полезна как концентрированный и полемически заострённый обзор дискуссии вокруг Сандерса, Данна, Райта и Борга, а также как свод сильных альтернативных прочтений трудных мест. Ценной книга окажется и для мессианских иудейских общин, и для участников иудейско-христианского диалога, поскольку автор последовательно стремится говорить об иудаизме так, чтобы его узнали сами иудеи. Вдумчивый мирянин, привыкший к Синодальному переводу, тоже прочтёт её с пользой, хотя ему придётся проявить терпение в разделах о галахе сосудов или о мишнаитских постановлениях о субботе; впрочем, авторский юмор — от хоббитского «второго завтрака» до сравнений с рождественской ёлкой и машиной скорой помощи — заметно облегчает чтение.

Сильные стороны этого труда очевидны. Прежде всего, это редкая экзегетическая дисциплина. Слоун не довольствуется общими утверждениями об «иудейском контексте», а каждый раз указывает конкретную заповедь, конкретный правовой принцип и конкретную параллель, и потому с ним можно спорить предметно. Его уроки о том, что нечистота не есть грех, что обычная пища не требовала чистоты, что прикосновение к больному lepra не запрещено, что пищевые законы и законы о чистоте — разные правовые области, служат прекрасным противоядием от целой традиции ошибочных комментариев, и автор не боится называть по именам уважаемых толкователей, допустивших эти ошибки. Во-вторых, книга восстанавливает моральную справедливость по отношению к иудаизму эпохи Иисуса. Двойной стандарт, при котором одно и то же в устах раввинов объявляется законничеством, а в устах Иисуса — свободой Духа, разоблачён здесь убедительно, и евангельскому читателю полезно увидеть, насколько часто наши проповеди держатся на подобном двойном стандарте. В-третьих, понятие «эсхатологического номизма» и предложенная классификация конфликтов обладают подлинной объяснительной силой: они показывают, почему одни споры заканчиваются раздражением, а другие — заговором, и тем самым связывают учение Иисуса о Законе с Его христологическими притязаниями и с Его крестом. Здесь, вопреки опасениям, которые может вызвать книга с таким названием, христология не умаляется, а усиливается: всё правовое оправдание действий учеников держится на том, что Иисус действительно уполномоченный Богом Сын Человеческий, чьё дело больше храма. В-четвёртых, автор умеет найти свежий вход в давно истолкованные тексты: прочтение Мф. 5:38–42 через Втор. 15 и Лев. 25, Лк. 9:60 через Лев. 21 и m. Rosh Hash. 1, Мф. 12:1–8 через логику порученной работы, Мф. 17:24–27 через различие заповеди и обычая — всё это заслуживает внимания любого толкователя. Наконец, нельзя не отметить смирение автора, который в последних строках признаёт, что ошибки, несомненно, остались и в его изложении, только он, «будучи всего лишь плотью и кровью», пока не знает, каковы они.

Тем не менее книга оставляет и ряд вопросов, которые евангельский читатель вправе задать. Первый и самый серьёзный касается учения о смерти Христа. Тезис о том, что в синоптических Евангелиях смерть Иисуса не является жертвой, построен на очень узком определении жертвы, заимствованном у Дэвида Моффитта: жертва — это лишь дар, представляемый священником в священном пространстве, а смерть сама по себе жертвой не является. Однако такое определение рискует превратить богословскую категорию в чисто ритуальную и отрезать Евангелия от той линии, которую сам Новый Завет развивает дальше: от пасхального агнца в 1 Кор. 5:7, от «Агнца Божия» в Ин. 1:29, от Послания к Евреям, где именно профанная смерть «вне врат» осмыслена как совершенная жертва. Автор, правда, ограничивает свои выводы синоптиками, но и в пределах синоптиков слова о «крови завета», данные на пасхальной трапезе, явственно отсылают к Исх. 24, а Ис. 53, на который Слоун сам опирается, говорит о Рабе, чья душа «принесёт жертву умилостивления», — этот стих (Ис. 53:10) удостоен в книге лишь краткого замечания в сноске со ссылкой на внекультовое употребление слова. Любопытно и то, что «выкуп» (λύτρον) автор читает исключительно в юбилейном ключе Лев. 25, хотя в Септуагинте этим словом передаётся и «выкуп за душу» при переписи в Исх. 30:12 — тот самый текст, который автор подробно разбирает в главе о храмовой подати. Предложенная им модель «солидарности в проклятии» глубока и плодотворна и, по сути, близка к классическому замещению, только выраженному в категориях заветной истории Израиля; но жёсткое противопоставление «наказания» и «жертвы» кажется мне ложной дилеммой, от которой сам материал Ис. 53 и Тайной вечери предостерегает.

Второй вопрос касается прочтения Мк. 7:19. Аргументация Уильямса и Слоуна остроумна и действительно лучше привычного толкования объясняет связь ответа Иисуса с вопросом об омовении рук. Но она не снимает всех трудностей: грамматическая связь причастия с подлежащим, синтаксическое построение стиха и то, что сам Марк, обращаясь к нееврейским читателям, пояснил обычаи омовения в 7:3–4, по-прежнему делают понимание этих слов как ремарки повествователя весьма вероятным. Ещё существеннее, что автор откладывает до другого раза Рим. 14:14 и 20, где Павел прямо говорит, что «нет ничего в себе самом нечистого» и что «всё чисто», и вовсе не обсуждает антиохийский эпизод Гал. 2:11–14, где Пётр, иудей, «живёт по-язычески» и прекращает есть с язычниками, — а ведь именно эти тексты служат главным основанием традиционного прочтения. Без их разбора образ Павла, соблюдающего Тору, и вывод о том, что пищевые законы для иудеев-христиан остаются нетронутыми, повисают в воздухе. В разделе о Деяниях также остаётся без ответа вопрос, почему сам Пётр в видении отвечает именно о пище — «я никогда не ел ничего скверного» — и почему Лука выбрал для притчи о язычниках образ, который неизбежно затрагивает меню.

Третий вопрос — экклезиологический. Если Мф. 28:20 обязывает язычников соблюдать Закон «как язычников», а уверовавшие иудеи продолжают соблюдать его целиком, то книга по сути подводит к модели двуединой Церкви, которую развивают мессианские богословы вроде Марка Кинзера, на которого Слоун ссылается. Автор не делает из этого практических выводов, и читатель остаётся без ответа на вопросы, которые неизбежно возникнут в поместной церкви: обязан ли верующий иудей сегодня соблюдать субботу и кашрут, какие заповеди из Лев. 17–18 буквально обязывают христиан из язычников, как понимать «закон Христов» в Гал. 6:2 и «не под законом» в Рим. 6:14. Для пастора, который решит строить на этой книге проповедь, эти пробелы чувствительны.

Четвёртый вопрос — о соотношении предложенной схемы с учением об оправдании. Слоун прав, что ответ Иисуса богатому юноше нельзя превращать в педагогическую ловушку, а «совершенство» Мф. 5:48 — в недостижимую мерку, ведущую к отчаянию. Но, полностью принимая «заветный номизм» Сандерса, он почти не учитывает той критики, которой эта схема подверглась в последние десятилетия, когда было показано, что иудейские тексты Второго храма вовсе не единодушны и что в некоторых из них заслуги и дела играли большую роль, чем допускал Сандерс. Тот факт, что народ в Евангелиях постоянно спрашивает «что мне делать?», сам по себе не опровергает мысли апостола о том, что «делами закона не оправдается никакая плоть», и евангельский читатель хотел бы видеть, как автор согласует свою убедительную реабилитацию фарисеев с этим павловским тезисом, а не только с теми местами Павла, где речь идёт о любви к ближнему. Наконец, сама рамка «затянувшегося изгнания», хотя и хорошо документирована, остаётся предметом научного спора, и местами автор строит на ней больше, чем она может выдержать, — например, в догадке о хронологии четырнадцати родов по Дан. 9 или в предположении, что в Лк. 14 Иисус обыгрывает «колодец» как образ водянки; надо отдать должное автору, что сам он честно называет эти места гипотезами.

Можно было бы добавить и упрёк в некоторой христологической сдержанности при толковании Мф. 12:6: настаивая, что средний род слова «большее» указывает на служение провозвестия, а не на Самого Иисуса, автор, возможно, ослабляет тот христологический заряд, который большинство читателей справедливо слышит в словах «здесь нечто большее храма» в свете Мф. 1:23 и 18:20, хотя по ходу аргументации он и признаёт, что всё держится на личности Сына Человеческого. Но эти вопросы не умаляют главного. «Иисус и Закон Моисеев» — книга, которая заставляет заново прочитать знакомые тексты медленно, внимательно и честно, освободиться от удобных карикатур и увидеть Иисуса синоптических Евангелий таким, каким Его видели современники: иудейским Учителем и Пророком, Который с властью толкует Закон, призывает Израиль обратиться к Богу, оплакивает нераскаянный Иерусалим и Сам несёт его наказание, чтобы открыть путь к восстановлению для Израиля и народов. Для русскоязычного читателя, долго знакомившегося с этой дискуссией лишь по переводам Райта и случайным упоминаниям Сандерса, издание Эсхатоса — важное и своевременное приобретение, с которым стоит спорить, но которое невозможно игнорировать.

Оцените публикацию:
5.0/5 (1)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!