Стейплс - Идея Израиля в иудаизме эпохи Второго храма

Вопрос о том, кто принадлежит к Израилю, занимает центральное место в истории библейской религии, однако его значение далеко выходит за пределы древней этнической терминологии. От ответа на этот вопрос зависит понимание завета, избрания, изгнания, мессианских ожиданий, восстановления народа Божьего и возникновения христианства. Именно этой проблеме посвящена фундаментальная монография Джейсона А. Стейплса «Идея Израиля в иудаизме эпохи Второго храма». Книга предлагает пересмотреть одно из наиболее устойчивых предположений современной библеистики: представление о том, что после вавилонского пленения понятия «Израиль» и «иудеи» стали практически равнозначными. По мнению исследователя, это отождествление не только недостаточно обосновано источниками, но и препятствует пониманию религиозного мира эпохи Второго храма. Израиль продолжал восприниматься как более широкая общность двенадцати колен, тогда как иудеи представляли собой лишь одну её часть. Такое различие имело не только историческое и этническое, но прежде всего богословское значение: оно сохраняло представление о неполноте существующего народа и поддерживало ожидание будущего восстановления Израиля в соответствии с пророческими обетованиями.

Исторический период, рассматриваемый Стейплсом, охватывает несколько столетий между разрушением Иерусалима вавилонянами в 587/586 году до н. э. и разрушением Второго храма римлянами в 70 году н. э. На протяжении этого времени иудейские общины существовали в условиях политической зависимости, географического рассеяния и постоянного переосмысления собственного наследия. Возвращение части изгнанников из Вавилона, восстановление храма, деятельность Ездры и Неемии, возникновение Хасмонейского государства и расширение иудейской диаспоры существенно изменили религиозную и общественную жизнь. Однако ни одно из этих событий не осуществило во всей полноте пророческие обетования о собирании двенадцати колен, прекращении чужеземного господства, обновлении завета и установлении праведного царства. Именно напряжение между обещанным и осуществившимся, между прошлым избранием и будущим восстановлением, по убеждению Стейплса, составляет важнейшую основу религиозного сознания эпохи Второго храма. Поэтому историю раннего иудаизма нельзя адекватно объяснить исключительно через противопоставление религиозного закона и эллинистической культуры или через последовательную эволюцию древнеизраильской религии в позднейший иудаизм.

Монография возникла из почти двадцатилетнего исследования, первоначальный импульс которому дало изучение пророчества Иеремии о новом завете. Стейплс обратил внимание на обстоятельство, кажущееся очевидным, но нередко остающееся без должного объяснения: Иеремия обещает заключение нового завета с домом Израиля и домом Иуды, хотя самостоятельное Северное царство к его времени уже давно перестало существовать. Следовательно, пророческое обещание предполагает сохранение различия между двумя частями народа и ожидание их будущего воссоединения. Отсюда возник более широкий вопрос: почему современные исследователи нередко считают Израиль и иудеев синонимами, если сами древние тексты продолжают их различать? Для ответа Стейплс использует комплексный метод, объединяющий историческую семантику, повествовательный анализ, исследование социальной памяти, изучение древних этнических обозначений и сопоставление различных литературных корпусов. Важная особенность его работы состоит в том, что отдельные тексты рассматриваются не изолированно, а как участники многовекового разговора о наследии Израиля. Такой подход позволяет проследить не только изменения словоупотребления, но и богословские представления, которые определяли эти изменения.

Методологическое значение введения трудно переоценить. Стейплс рассматривает понятие Израиля как исторически развивающуюся категорию коллективной идентичности, содержание которой определялось общими повествованиями и памятью о прошлом. Истории патриархов, исхода, заключения завета, разделения царства, изгнания и обетованного восстановления создавали своеобразную понятийную среду, внутри которой позднейшие общины понимали собственное положение. Эти повествования можно было истолковывать по-разному, однако невозможно было просто отбросить их основные категории. Исследователь также обращается к дискуссии о переводе греческого Ioudaios, показывая ограниченность попыток механически заменить понятие «иудей» географическим обозначением «житель Иудеи». В древности этническая, религиозная, культурная и территориальная принадлежность не существовали как полностью обособленные характеристики. Поэтому современное противопоставление религии и этничности не всегда помогает понять древние свидетельства. Особую ценность представляет внимание автора к идеологическим последствиям научной терминологии: неточное словоупотребление способно не только исказить историческую действительность, но и непреднамеренно поддержать позднейшие антииудейские представления.

Первая часть книги посвящена пересмотру соотношения трёх основных обозначений: «Израиль», «иудей» и «еврей». В первой главе Стейплс подвергает обстоятельной критике распространённую парадигму «свой/чужой», согласно которой Израиль считался преимущественно внутренним, религиозно значимым самоназванием, тогда как Ioudaios якобы представляло собой обозначение, употреблявшееся посторонними. Особенно тщательно исследуется влияние Карла Георга Куна, предложившего такую модель в первой половине XX века. Стейплс не ограничивается анализом лексики, но рассматривает интеллектуальную и идеологическую среду, в которой возникла эта теория, включая связь некоторых её представителей с национал-социалистической идеологией. Однако решающее значение в его критике имеют сами древние источники. На материале Иосифа Флавия исследователь показывает, что различное употребление терминов объясняется не просто предполагаемой аудиторией или эмоциональной окраской, а различием обозначаемых общностей. Иудеи принадлежат к Израилю, но Израиль не исчерпывается иудеями. Стейплс выражает свою основную мысль предельно определённо: «иудеи — часть более широкой категории „Израиль“». Это отношение части и целого становится отправным пунктом дальнейшего исследования.

Вторая глава существенно расширяет предложенную модель, обращаясь к самаритянам и особому значению термина «еврей». Самаритянские общины считали себя наследниками древнего Израиля и сохраняли собственное святилище на горе Гаризим, собственные традиции и представления о законном богопочитании. Иудеи могли отвергать их притязания, однако само существование самаритян показывает, что израильская идентичность не совпадала исключительно с иудейской. Стейплс убедительно возражает против привычки рассматривать самаритянство просто как разновидность иудаизма. Обе традиции, по его мнению, следует понимать как самостоятельные формы более широкого израильского религиозного наследия. Не менее важна предложенная интерпретация греческого Hebraios: в значительной части рассмотренных свидетельств это обозначение связано прежде всего с употреблением традиционного семитского языка и соответствующей культурной идентичностью. Такая трактовка помогает иначе прочитать слова Павла «Еврей от евреев» и сообщения о евреях и эллинистах в раннехристианских общинах. Вместе с тем эта часть исследования показывает сложность древних этнонимов, значение которых определяется не отвлечёнными словарными определениями, а конкретными историческими и общественными обстоятельствами.

Вторая часть монографии посвящена библейским основаниям эсхатологии восстановления. Третья глава рассматривает формирование представления об Израиле в повествовательной литературе Еврейской Библии. Стейплс показывает, что библейские произведения не просто сохраняют сведения о прошлом, но создают общую повествовательную структуру, посредством которой позднейшие поколения осмысляли собственное положение. Второзаконие занимает здесь особенно важное место благодаря связи между верностью завету, благословением, проклятием, изгнанием и последующим обращением к Богу. Исторические книги развивают эту последовательность, изображая разделение царства, неверность народа и гибель обоих политических образований. При этом южная, иудейская перспектива повествования не устраняет Северное царство из истории избранного народа. Напротив, сохраняется представление о двух частях одного Израиля, которые должны быть вновь соединены. Книги Паралипоменон развивают тему законного богослужения и руководящей роли Иерусалима, но и здесь восстановление всего Израиля остаётся важным горизонтом повествования. Таким образом, библейская история завершается не окончательным исчезновением Израиля и не его простым отождествлением с Иудой, а ожиданием нового Божьего действия.

Особенно выразительно Стейплс характеризует положение народа, изображённое в библейских повествованиях: «Израиль — разрушенный и рассеянный, но ещё не восстановленный». Эта формулировка объясняет, почему эсхатология восстановления становится не второстепенной темой отдельных апокалиптических произведений, а одной из основополагающих структур раннеиудейского богословия. Будущее восстановление предполагает не только возвращение из определённого географического места, но и прекращение проклятий завета, восстановление праведного богопочитания, собирание рассеянных колен и возвращение народа к полноценным отношениям с Яхве. В такой перспективе даже успешное восстановление Иерусалима или храма не обязательно означало завершение изгнания. Земля могла быть вновь заселена, богослужение возобновлено, а народ по-прежнему оставался в состоянии, не соответствующем пророческим обетованиям. Именно это различие между частичным историческим изменением и окончательным эсхатологическим исполнением позволяет автору связать многочисленные произведения, созданные в различных условиях и выражающие неодинаковые политические и богословские интересы.

Четвёртая глава обращается к Поздним пророкам и показывает удивительное постоянство надежды на воссоединение Израиля и Иуды. Книга Исаии рассматривается как свидетельство того, что спасение Иерусалима и восстановление Северного царства входят в единый Божий замысел. Даже там, где основное внимание сосредоточивается на Иуде, пророческая перспектива не ограничивается исключительно южными коленами. Книга двенадцати пророков развивает тему превращения народа, отвергнутого за неверность, в вновь признанный народ Божий. Особенно значим образ Осии, в котором суд и отчуждение сменяются обетованием примирения. У Иеремии на первый план выходит новый завет с домом Израиля и домом Иуды, а у Иезекииля — образ оживления сухих костей и соединения двух частей народа под единым царём. Стейплс подчёркивает, что подобные обетования нельзя автоматически считать исполненными в персидский период, поскольку они предполагают гораздо более глубокое обновление. Наряду с возвращением и политическим единством требуется нравственное преображение, которое сделает возможной устойчивую верность завету.

Пятая глава представляет собой один из центральных разделов книги, поскольку здесь исследуется вопрос о предполагаемом завершении изгнания после возвращения из Вавилона. Стейплс показывает, что книги Ездры и Неемии действительно изображают важное восстановительное движение, но не утверждают достижения всей полноты обещанного спасения. Возвращение ограниченной части народа, противостояние соседним общинам, необходимость повторного утверждения закона и сохранение зависимости от чужеземных властей свидетельствуют о продолжающейся неполноте. Исследователь предлагает рассматривать эти события не как окончательное исполнение пророчеств, а как попытку приблизить ожидаемое восстановление. Именно поэтому в дальнейшем разные иудейские движения могли снова и снова обращаться к тем же обетованиям, утверждая необходимость нового очищения, покаяния или политического освобождения. Книга Даниила показывает, что период бедствий и ожидания может быть продлён в рамках определённой Богом исторической последовательности. В енохической литературе также сохраняется перспектива будущего окончательного суда и восстановления, выходящего далеко за пределы уже произошедших событий.

Особенно интересен анализ Первой и Второй Маккавейских книг, демонстрирующий, насколько различными могли быть богословские оценки одной исторической эпохи. Первая Маккавейская книга охотно применяет к борьбе Хасмонеев язык Израиля, представляя их победы как начало осуществления древних обетований. Такая терминология выполняет важную политическую и религиозную функцию: она устанавливает преемственность между современными военными успехами и великими деяниями Бога в истории народа. Вторая Маккавейская книга, напротив, значительно осторожнее употребляет обозначение «Израиль», сохраняя его преимущественно в молитвенных и богословски насыщенных контекстах. Она не позволяет полностью отождествить успехи Хасмонеев с обещанным восстановлением народа. Для Стейплса этот контраст подтверждает, что употребление соответствующих этнонимов не было случайным. Даже там, где язык Израиля применяется к современной общине, за ним стоит определённое утверждение о Божьем действии в истории. Автор кратко характеризует повторяющуюся ситуацию словами: «восстановление оказалось неполным, отложенным или несостоявшимся». Поэтому политические победы не отменяли эсхатологического ожидания, а становились новыми поводами для его истолкования.

Третья часть монографии переносит исследование в более широкий мир иудейской диаспоры. Шестая глава ставит под сомнение представление о том, будто благополучная жизнь многих иудеев вне Палестины неизбежно привела к отказу от традиционного богословия изгнания. Стейплс справедливо различает реальные условия повседневного существования и религиозное понимание положения народа перед Богом. Человек мог добровольно жить в Александрии, занимать уважаемое положение в обществе и одновременно считать, что Израиль ещё ожидает обещанного восстановления. Значительное внимание уделяется греческой Септуагинте и употреблению терминов, связанных с переселением, рассеянием и изгнанием. Исследователь оспаривает попытки усматривать в выборе определённой греческой лексики доказательство принципиально нового, положительного богословия диаспоры. Семантический анализ показывает, что соответствующие слова могут обозначать различные исторические ситуации, не устраняя при этом традиционную связь между рассеянием, наказанием и надеждой на избавление. В результате диаспора предстаёт не как единая социологическая категория, автоматически определяющая религиозные убеждения, а как сложная среда, в которой практическая приспособленность к окружающему миру могла сочетаться с эсхатологической неудовлетворённостью существующим положением.

Седьмая глава подробно исследует исторические сочинения Иосифа Флавия. Этот материал особенно важен, поскольку Иосиф жил после катастрофического поражения иудейского восстания и оказался связан с римской императорской властью. Некоторые исследователи рассматривали его поздние произведения как свидетельство постепенного примирения с диаспорой и отказа от надежды на национальное восстановление. Стейплс предлагает более сложную картину. Он обращает внимание на традиционное богословие завета в «Иудейских древностях», на отрицательные значения рассеяния и на сохраняющееся представление о северных коленах, пребывающих за Евфратом. Политическая осторожность Иосифа не обязательно означает исчезновение его эсхатологических убеждений. Напротив, его примирительная позиция по отношению к Риму может быть истолкована как ожидание Божьего вмешательства вместо преждевременного вооружённого восстания. Стейплс характеризует эту позицию как апокалиптический квиетизм. Иосиф не отказывается от перспективы будущего восстановления Израиля, но отвергает попытки осуществить её человеческими силами прежде установленного Богом времени. Такое прочтение позволяет глубже понять внутреннее напряжение между религиозной верностью, политическим реализмом и литературными задачами историка.

Восьмая глава обращается к Филону Александрийскому, одному из важнейших представителей эллинистического иудаизма. На первый взгляд его философская образованность, аллегорическое толкование Писания и глубокая укоренённость в александрийской культуре могли бы свидетельствовать об ослаблении традиционной эсхатологии восстановления. Однако Стейплс показывает, что подобное заключение не учитывает существенную часть богословия Филона. Особенно важен трактат «О наградах и наказаниях», где истолкование благословений и проклятий закона перерастает в картину будущего избавления народа. Филон связывает восстановление с нравственным преображением, покаянием, соблюдением Божьего закона и возвращением рассеянных. При этом его аллегорическое понимание Израиля как народа, обладающего особым духовным видением, не отменяет исторического и эсхатологического измерений. Напротив, этическое преобразование становится необходимой предпосылкой окончательного спасения. Особенно выразительно приведённое Филоном определение надежды: «надежда есть радость прежде радости». Для Стейплса оно раскрывает характер религиозного существования общины, которая ещё не обладает обещанной полнотой, но уже живёт уверенностью в её будущем осуществлении.

Анализ Филона позволяет Стейплсу поставить и другой принципиальный вопрос — о соотношении происхождения, верности закону и принадлежности к народу Божьему. Филон допускает, что люди, происходящие от Израиля, но нарушающие основные требования Торы, могут оказаться исключёнными из окончательно восстановленного народа, тогда как прозелиты способны обрести полноценное участие в его будущем. Следовательно, эсхатологический Израиль не обязательно совпадает со всеми существующими потомками древних колен. Он определяется не только генеалогической преемственностью, но и отношением к завету. Эта мысль особенно важна для последующего понимания новозаветных споров о принадлежности к Израилю. Стейплс обнаруживает здесь определённое сходство между Филоном и апостолом Павлом, хотя справедливо отмечает различия в отношении к обрезанию и полному соблюдению пищевых предписаний. Таким образом, философская универсальность Филона не обязательно противопоставляется его приверженности конкретной истории Израиля. Обе стороны его мировоззрения могут быть связаны общим ожиданием осуществления Божьих обетований.

Девятая глава посвящена свиткам Мёртвого моря и представляет один из наиболее содержательных примеров применения предложенной исследовательской модели. Кумранская община, обозначаемая термином «яхад», рассматривала себя как праведный остаток, подготовленный к будущему восстановлению Израиля. Однако Стейплс подчёркивает, что община не отождествляла себя со всем народом и не считала, будто окончательное восстановление уже совершилось. На основании Дамасского документа, Устава общины, Свитка войны, пешарим и других рукописей исследователь показывает, что сектанты сохраняли различие между Иудой и более широким Израилем. Их собственная община была связана прежде всего с южными коленами, включая Иуду, Вениамина и Левия, но её ожидания распространялись на восстановление всего народа. Особое значение приобретает образ пустыни, связанный с изгнанием, очищением и подготовкой к новому Божьему действию. Правильное соблюдение закона воспринималось не просто как признак принадлежности к отдельной религиозной группе, но как необходимое приготовление к исполнению эсхатологических обетований.

Стейплс предлагает выразительное определение положения кумранских сектантов — «изгнанниками внутри изгнания». Эта формулировка показывает двойственный характер их самоопределения. С одной стороны, они принадлежали к народу, который продолжал восприниматься как пребывающий под последствиями древнего суда. С другой стороны, они сознательно отделились от современного им иудейского общества, считая его религиозное руководство и практику неверными завету. Такое отделение не означало отказа от Израиля: напротив, оно представлялось способом восстановить подлинную верность Богу и подготовить условия для окончательного собирания народа. Существенное значение имеют тексты, посвящённые будущему возвращению северных колен и эсхатологической войне. Они свидетельствуют, что кумранское ожидание было значительно шире судьбы самой секты. Община могла считать себя избранным авангардом восстановления, но не его единственным участником. В результате сектантская исключительность соединялась с весьма масштабным представлением о будущем Израиля.

Десятая глава расширяет исследование на повествовательные произведения эпохи Второго храма, включая Книгу Товита, Книгу Юдифи, Книгу Юбилеев и другие сочинения, связанные как с библейским прошлым, так и с послепленной действительностью. Стейплс показывает, что характер употребления слова «Израиль» определяется не только жанром произведения, но и его повествовательной перспективой. Книга Товита особенно показательна: её главный герой принадлежит к северному израильскому наследию и живёт в условиях изгнания. Личная история избавления от бедствия становится прообразом будущего восстановления всего народа. Молитвы и благословения связывают верность Богу, покаяние и надежду на собирание рассеянных. Книга Юдифи творчески переосмысляет библейское прошлое, изображая избавление Израиля в форме героического повествования, которое одновременно обращено к историческим и политическим надеждам позднейшей общины. Книга Юбилеев связывает историю народа с установленным Богом порядком времени, священным календарём и надеждой на окончательное обновление. Во всех этих случаях древняя история служит не простым фоном, а богословским пространством, внутри которого читатель осмысляет собственное настоящее.

Особенность повествовательной литературы состоит в том, что она позволяет увидеть, как историческая память становится инструментом формирования коллективной идентичности. Стейплс обращает внимание на различие между произведениями, действие которых разворачивается в допленной истории, и текстами, относящимися к более позднему времени. Первые значительно охотнее используют терминологию Израиля, тогда как вторые чаще обращаются к обозначению Ioudaios. Однако данное различие не является абсолютным и требует внимания к особым богословским намерениям каждого произведения. Рассмотрение Письма Аристея, Книги Есфири и других текстов помогает показать, как литература диаспоры могла одновременно утверждать культурную самостоятельность иудеев, защищать их традиции перед внешним миром и сохранять связь с общей историей народа. Особенно важно, что политически благополучное существование вне земли не обязательно воспринималось как окончательное осуществление обетований. Поэтому даже произведения, посвящённые конкретным событиям или культурным достижениям, способны сохранять более широкий эсхатологический горизонт.

Одиннадцатая глава рассматривает эсхатологическую и апокалиптическую литературу, в которой связь между Израилем и восстановлением выражена особенно отчётливо. В Премудрости Бен Сиры автор монографии выделяет молитву о собирании всех колен Иакова и возвращении им обещанного наследия. Это свидетельствует, что даже литературная традиция, обычно относимая к мудрости, сохраняет напряжённое ожидание окончательного восстановления народа. Псалмы Соломона развивают надежду на праведное царство потомка Давида, который соберёт рассеянных и восстановит справедливость. Здесь эсхатология тесно связана с критикой незаконных правителей и с убеждением, что настоящее политическое положение не соответствует Божьим обещаниям. Заветы двенадцати патриархов продолжают развивать тему судьбы всего Израиля, хотя их дошедшая форма содержит христианскую редакцию, что требует особой осторожности при историческом анализе. Стейплс показывает, что внимание к северным коленам не исчезает даже в позднейших литературных переработках, а сохраняется как существенный элемент представлений о будущем народа.

Не менее значима трактовка апокалиптических произведений, возникших в условиях национальных катастроф. Книга Варуха изображает изгнание как следствие неверности и одновременно обещает новое обращение к Богу и восстановление. Четвёртая книга Ездры, связанная с разрушением Второго храма, обращается к мучительной проблеме справедливости Божьего управления историей и перспективе спасения Израиля. Здесь особое место занимает судьба десяти колен, которые, согласно представленному повествованию, удалились в далёкую землю и ожидают будущего возвращения. Второй Апокалипсис Варуха также рассматривает разрушение Иерусалима в контексте более широкой истории избрания, наказания и восстановления. Завет Моисея продолжает традицию объяснения бедствий Израиля через нарушение завета и ожидание окончательного Божьего вмешательства. Несмотря на значительные различия между этими произведениями, они объединены убеждением, что история Израиля ещё не достигла своего предназначенного завершения. Для Стейплса именно устойчивость такого ожидания объясняет частое употребление имени Израиля в апокалиптических текстах.

Заключительная, двенадцатая глава соединяет результаты исследования и формулирует его наиболее радикальный вывод: израильская идентичность эпохи Второго храма не может быть сведена к одной религиозной традиции, одному этническому обозначению или одному политическому сообществу. Стейплс предлагает различать Израиль как более широкое понятие, связанное с двенадцатью коленами и историей завета, и иудеев как исторически определённую часть этого целого. При этом реальная принадлежность к восстановленному народу могла оспариваться на основании происхождения, культовой практики, верности закону и представлений о законной власти. Поэтому границы Израиля не были одинаково определены для всех древних общин. Особенно важна предложенная более широкая категория «израилизм», позволяющая рассматривать иудаизм, самаритянство и некоторые другие формы древнего яхвизма как родственные, но не тождественные традиции. Стейплс подчёркивает: «Иудаизм — лишь одна из этих форм израилизма». Такой вывод не отменяет исторической самостоятельности иудаизма, но помещает его в более широкий контекст борьбы за наследие древнего Израиля.

Предложенная модель имеет важные последствия для изучения происхождения христианства. Традиционно возникновение христианской общины рассматривается преимущественно как процесс постепенного отделения от иудаизма, сопровождавшийся переосмыслением закона, мессианских ожиданий и отношения к язычникам. Стейплс предлагает взглянуть на этот процесс с другой стороны: первоначальное христианство возникло внутри уже существующего многообразия групп, претендовавших на принадлежность к Израилю и ожидавших его восстановления. Провозвестие Иисуса о Царстве Божьем, призвание двенадцати апостолов и надежда на собирание народа приобретают особое значение в контексте ожидания восстановления двенадцати колен. Соответственно, новозаветные споры о включении язычников следует рассматривать не просто как отказ от этнической исключительности, но и как попытку определить состав народа, который Бог восстанавливает в последние времена. Такое понимание открывает новые возможности для исследования апостола Павла, особенно его рассуждений об Израиле в Послании к Римлянам. Однако следует подчеркнуть, что сама монография посвящена преимущественно до- и внехристианским источникам, а новозаветные выводы формулируются здесь как перспективы дальнейшего исследования.

Одним из наиболее значительных достоинств книги является исключительно широкий охват материала. Исследователь последовательно сопоставляет библейские исторические книги, пророческую литературу, тексты персидского и эллинистического периодов, произведения Иосифа Флавия и Филона, документы Кумрана и многочисленные апокалиптические сочинения. Такой подход позволяет преодолеть дисциплинарную разобщённость, из-за которой сходные наблюдения нередко рассматривались в разных научных областях как отдельные исключения. Стейплс показывает, что совокупность этих исключений может свидетельствовать не о случайных отклонениях от общепринятой модели, а о необходимости пересмотра самой модели. Существенным достоинством является и научный аппарат: многочисленные ссылки на первоисточники и исследования, сопоставление альтернативных точек зрения, обращение к древним языкам и внимание к истории научной дискуссии. Особенно полезны терминологические сопоставления и таблицы, позволяющие увидеть особенности употребления соответствующих обозначений в различных литературных корпусах. При этом автор не ограничивается количественными наблюдениями, а стремится объяснить семантические различия через повествовательный и богословский контекст.

Важнейший вклад монографии в библейское богословие заключается в возвращении эсхатологии восстановления её системообразующего значения. Стейплс убедительно показывает, что надежды на возвращение Израиля нельзя рассматривать как периферийный элемент религиозного сознания или исключительно как политическое выражение национальных стремлений. Они глубоко связаны с представлением о верности Бога Своему завету, о последствиях греха, о необходимости покаяния и о будущем преобразовании народа. В этом отношении книга помогает преодолеть упрощённое противопоставление земного и духовного, национального и универсального, исторического и эсхатологического. Для древних авторов эти измерения могли существовать в неразрывной связи. Восстановление Израиля предполагало возвращение к полноценным отношениям с Богом, а потому требовало большего, чем политическая самостоятельность или возвращение на определённую территорию. Эта перспектива особенно важна для толкования пророческих обетований о новом завете, обновлённом сердце, прощении грехов, воскресении и царстве Божьем.

Для пасторов и преподавателей богословия работа представляет особую ценность благодаря историческому контексту, который она предоставляет для изучения Ветхого и Нового Заветов. Пророчества Исаии, Иеремии, Иезекииля и Осии приобретают дополнительную глубину, когда их рассматривают на фоне продолжающегося ожидания восстановления всего Израиля. Исследование помогает внимательнее относиться к различиям между возвращением из плена, восстановлением богослужения и окончательным исполнением пророческих обещаний. Оно также предупреждает против слишком поспешного перенесения позднейших богословских категорий на ранние тексты. Для студентов библеистики особенно полезно последовательное рассмотрение древних этнонимов и примеров того, как значение отдельного слова определяется историческим контекстом, литературной функцией и богословским замыслом. Для историков религии и исследователей древнего иудаизма книга предлагает содержательную альтернативу схемам, которые рассматривают все формы древнего израильского наследия исключительно как разновидности одного иудаизма. Она может также способствовать более ответственному пониманию отношений между иудаизмом, самаритянством и ранним христианством.

Вместе с тем масштабность предлагаемой реконструкции порождает ряд вопросов. Прежде всего необходимо различать историческую реальность древнего Израиля и её литературное конструирование в библейских повествованиях. Стейплс сознательно сосредоточивается на втором аспекте, поскольку его интересует прежде всего то, как древние общины понимали собственное прошлое. Такой метод оправдан поставленной задачей, однако он не позволяет автоматически переходить от особенностей литературного изображения к выводам о действительном составе и самосознании населения. Сохранившиеся произведения представляют преимущественно образованные религиозные круги, обладавшие определёнными интеллектуальными, социальными и политическими интересами. Поэтому далеко не всегда ясно, насколько обнаруженные семантические различия отражали повседневное словоупотребление более широких слоёв населения. Особенно осторожно следует оценивать степень распространения ожидания восстановления всех двенадцати колен за пределами литературных традиций, непосредственно связанных с толкованием Писания.

Другую методологическую трудность создаёт многообразие самих исследуемых источников. Монография охватывает произведения, созданные в разные эпохи, на разных языках и в существенно отличающихся общественных условиях. Библейские повествования, философские трактаты Филона, апологетические произведения Иосифа, кумранские документы и поздние апокалипсисы не обязательно подчиняются одинаковым правилам словоупотребления. Стейплс стремится учитывать эти различия, однако его общая модель иногда оказывается настолько объяснительно гибкой, что даже потенциально противоречащие ей свидетельства получают интерпретацию, согласующуюся с основным тезисом. Особенно заметно это в анализе Первой Маккавейской книги, где частое употребление имени Израиля объясняется особой риторической программой. Такое объяснение вполне возможно, но оно требует независимых критериев, позволяющих отличить сознательное эсхатологическое присвоение термина от его более обычного значения. В противном случае возникает опасность, что практически любое употребление слова «Израиль» будет заранее истолковано в рамках предлагаемой модели.

Особого обсуждения заслуживает трактовка самаритян и предложенная категория израилизма. Её преимущество состоит в том, что она позволяет отказаться от представления, будто только иудейская традиция могла законно претендовать на древнеизраильское наследие. Вместе с тем более широкая терминологическая категория сама нуждается в тщательном определении. Общность Писания, почитания Яхве, исторической памяти и родовых преданий не обязательно означала наличие единого религиозного сознания, которое можно обозначить общим понятием. Неясно также, насколько это понятие следует распространять на общины, значительно отличавшиеся по культовым практикам и представлениям о священных местах. Категория израилизма полезна прежде всего как современный исследовательский инструмент, но её нельзя безоговорочно переносить в самоописания древних участников соответствующих споров. В этом отношении остаётся открытым вопрос о том, как соотнести предложенную классификацию с многообразными местными формами яхвизма, существовавшими за пределами Иудеи и Самарии.

Некоторой дополнительной аргументации требует и интерпретация термина Hebraios как преимущественно языкового обозначения. Связь этого слова с традиционным семитским языком действительно подтверждается рядом рассмотренных свидетельств и позволяет по-новому поставить вопрос о его употреблении у Павла. Однако древняя этническая терминология могла одновременно включать представления о языке, происхождении, культуре и социальном положении. Поэтому утверждение о первостепенной языковой функции термина не всегда снимает возможность более широких значений. Особенно это важно для понимания новозаветных текстов, где самоопределение участников споров могло зависеть сразу от нескольких признаков. Более осторожная формулировка, допускающая различную степень выраженности языкового компонента в разных контекстах, позволила бы дополнительно укрепить основной тезис исследования о сложности и несовпадении древних этнических категорий.

Критического внимания заслуживает также связь исторической реконструкции с богословскими выводами. Стейплс убедительно показывает, что надежды на восстановление Израиля оставались значимыми в широком круге раннеиудейских текстов, однако конкретное содержание этих надежд существенно различалось. Одни произведения подчёркивали территориальное возвращение, другие — политическую независимость, третьи — нравственное очищение, воскресение, мессианское царство или окончательное преображение мира. Не всегда очевидно, насколько эти разнообразные ожидания можно объединить в одну согласованную эсхатологическую концепцию. Особое значение здесь имеет вопрос о соотношении коллективного восстановления народа и индивидуального спасения. В некоторых текстах принадлежность к Израилю определяется родовым наследием, в других — верностью закону, покаянием или участием в особой общине. Эти различия не обязательно опровергают общую модель Стейплса, но требуют более подробного обсуждения внутренних противоречий и возможных разрывов между отдельными традициями.

Отдельного внимания заслуживают богословские последствия предлагаемой модели для христианского прочтения истории Израиля. Если Израиль в эпоху Второго храма не был полностью тождествен иудеям, тогда необходимо внимательнее исследовать, каким образом новозаветные авторы связывали мессианское служение Иисуса с восстановлением двенадцати колен и включением язычников. При этом нельзя заранее предполагать, что историческое различие между Израилем и иудеями само по себе разрешает сложные экзегетические вопросы Послания к Римлянам, Послания к Галатам или книги Деяний. Особенно дискуссионным остаётся значение выражения «весь Израиль» в Рим. 11:26 и его связь с будущим спасением народа, призванием язычников и верностью Бога Своим обетованиям. Монография создаёт важную основу для такого исследования, но не предлагает исчерпывающего решения новозаветных проблем. Поэтому её выводы следует рассматривать как существенный вклад в историческую предпосылку христианского богословия, а не как окончательное доказательство определённой экклезиологической или эсхатологической позиции.

При всех указанных ограничениях работа Стейплса заслуживает высокой оценки как масштабная и интеллектуально последовательная попытка пересмотреть одну из фундаментальных категорий исследования раннего иудаизма. Её сила заключается не в отдельном необычном толковании, а в совокупности наблюдений, которые заставляют внимательнее относиться к древней терминологии, исторической памяти и богословию восстановления. Исследователь убедительно демонстрирует, что различие между Израилем и иудеями сохраняло значение значительно дольше, чем предполагают некоторые распространённые схемы истории религии. Он также показывает, что изгнание не может быть сведено исключительно к географическому переселению, а восстановление — исключительно к возвращению на родину. Оба понятия входили в более широкую систему представлений о завете, избрании, суде и надежде. Именно поэтому разные группы, несмотря на свои разногласия, продолжали обращаться к одной истории и одному набору обетований, стремясь определить собственное место в Божьем замысле.

«Идея Израиля в иудаизме эпохи Второго храма» представляет собой важное исследование для всех, кто стремится глубже понять религиозный мир, из которого возникло христианство. Книга не предлагает простых ответов на сложные вопросы истории и богословия, но существенно уточняет сами вопросы, которые следует ставить перед древними текстами. Её главная заслуга состоит в восстановлении исторической значимости надежды на собирание, примирение и обновление всего Израиля — надежды, которая объединяла многие поколения верующих, не устраняя разногласий между ними. Стейплс напоминает, что древняя история избранного народа не закончилась возвращением из Вавилона, строительством Второго храма или возникновением новых политических образований. Для множества древних иудейских авторов она оставалась незавершённой историей ожидания, в которой будущее определялось верностью Бога данным Им обетованиям. Именно эта перспектива делает монографию не только значительным трудом по истории иудаизма, но и ценным исследованием библейской эсхатологии, способным обогатить современное понимание преемственности между Ветхим Заветом, религиозным миром Второго храма и первоначальным христианским провозвестием.