Стотт - Нагорная проповедь

Книга Джона Р. У. Стотта «Нагорная проповедь: Христианская контркультура», вышедшая на русском языке в серии «Библия говорит сегодня», принадлежит к числу тех толкований, которые сознательно располагаются между техническим экзегетическим комментарием и сборником назидательных проповедей. Программная установка серии предполагает точное объяснение библейского текста, соотнесение его с современной жизнью и доступную, литературно выразительную форму. Сам Стотт сообщает, что труд стал итогом по меньшей мере семи лет размышлений над Нагорной проповедью, преподавания студентам Кембриджа, выступлений перед христианской молодежью Северной Америки, служения в лондонской церкви Всех Душ и лекций на Кесуикском съезде 1972 года. Автор изучил около двадцати пяти предшествующих комментариев, вступая в постоянный диалог с Августином, Златоустом, Лютером, Кальвином, Бонхёффером, Ллойд-Джонсом, Иеремиасом и представителями современной ему новозаветной науки. Благодаря этому книга несет на себе признаки зрелого англиканского евангельского богословия: уважение к исторической церковной традиции соединяется в ней с убеждением в богодухновенном авторитете Писания, христоцентризмом, интересом к миссии и настойчивым требованием практического ученичества. Стотт не рассматривает Нагорную проповедь как музейный документ раннего христианства или как собрание прекрасных, но необязательных афоризмов. Его цель — дать Христу вновь произнести эту проповедь перед современным миром и показать, что ее содержание должно стать руководством к действию для церкви.

Исторический контекст книги определяется кризисом западной культуры второй половины XX века. Стотт начинает с послевоенного идеализма, разочарования в общественном устройстве, войны во Вьетнаме, молодежных протестов, критики потребительского общества, экологической тревоги и поисков подлинности, которые выражались в контркультурных движениях 1960–1970-х годов. Он относится к этим движениям одновременно с сочувствием и критической осторожностью. В стремлении молодых людей к миру, любви, простоте и трансцендентной реальности он видит законный протест против материализма и отчуждения, но считает трагедией то, что ищущие редко обращаются к церкви. Причина этого отчуждения заключается не только в предубеждении светского общества, но и в неспособности самой церкви воплотить альтернативный образ жизни. Одно из самых острых замечаний Стотта звучит так: «Не может быть замечания более обидного для христианина, чем: “Но ты же такой, как все”». В этой фразе заключена центральная проблема книги: церковь, призванная быть святым народом Бога, слишком часто воспроизводит ценности окружающего общества, его борьбу за престиж, собственность, власть и самосохранение. Поэтому понятие контркультуры у Стотта означает не эксцентрическое отрицание общественных норм и не бегство из мира, а общину Царства, чьи характер, нравственность, благочестие, экономические приоритеты и отношения определяются Отцом Небесным. «Нагорная проповедь является наиболее полным новозаветным описанием христианской контркультуры», — утверждает он, тем самым превращая понятие, рожденное современной социологией, в ключ к целостному прочтению Мф. 5–7.

Основной метод Стотта можно назвать экзегетически-пастырским и каноническим. Он внимательно вслушивается в отдельные слова и грамматические конструкции, рассматривает ветхозаветный фон, сопоставляет Матфея с Лукой, привлекает исторические свидетельства и различные переводы, но постоянно движется от толкования к вопросу о форме христианской жизни. Объединяющим принципом Нагорной проповеди для него служит фраза из Мф. 6:8: «Не уподобляйтесь им». Ученики Христа не должны уподобляться ни языческому миру, ни религиозному лицемерию. Они отличаются от язычников широтой любви, глубиной молитвы и свободой от материальной тревоги, а от книжников и фарисеев — сердечной праведностью и подлинностью благочестия. Стотт особенно любит анализировать контрасты: две праведности, два вида религии, два сокровища, двух господ, две цели, два пути, два дерева и два основания. Эти противопоставления не позволяют превратить слова Иисуса в нейтральные советы по самосовершенствованию. Перед читателем всякий раз возникает выбор между самоуправляемой жизнью и жизнью под властью Бога. При этом этика не отделяется от сотериологии: нормы проповеди не являются способом заслужить принятие Богом, а выражают характер людей, уже призванных благодатью в Его Царство. Отвечая на вопрос о выполнимости этих требований, Стотт отвергает как наивный оптимизм, так и безнадежный пессимизм. Они недоступны падшему человеку собственными силами, но предназначены для рожденных свыше и преображаемых Духом. Его формула предельно ясна: «новое рождение составляет сущность христианской жизни».

Во введении Стотт последовательно отвечает на три фундаментальных вопроса: действительно ли проповедь восходит к Иисусу, актуальна ли она и осуществимы ли ее нормы. Сопоставляя Матфея и Луку, он признает, что евангелисты не передают стенограмму единственного краткого выступления. Иисус говорил по-арамейски, тексты написаны по-гречески, версии различаются по объему и расположению материала, а Матфей мог включить в композицию изречения, произнесенные в других обстоятельствах. Однако Стотт не считает это основанием для отрицания исторической подлинности учения. Он принимает предположение А. Б. Брюса, что перед нами могло быть «Нагорное учение», то есть сжатый итог продолжительного наставления учеников в период уединения. Эта позиция позволяет ему соединить признание редакционной деятельности евангелиста с доверием к свидетельству Евангелий. Актуальность текста выявляется через краткий обзор всей проповеди: характер ученика, его влияние, праведность, религиозная жизнь, цели, взаимоотношения и окончательная обязанность повиноваться Христу. Рассматривая практическую осуществимость, Стотт критикует теорию «временной этики», согласно которой Иисус дал чрезвычайные предписания лишь в ожидании немедленного конца истории, а также попытки свести проповедь к общечеловеческим и легко исполнимым правилам. Особенно выразителен его диалог со Львом Толстым: он восхищается серьезностью, с которой русский писатель воспринимал слова Христа, но показывает противоречие между верой Толстого в естественную исполнимость заповедей и его собственным опытом нравственного поражения.

Первая большая часть толкования посвящена заповедям блаженства. Стотт предостерегает от представления, будто здесь описаны восемь разных типов христиан или духовная аристократия внутри церкви. Все восемь качеств должны одновременно присутствовать в каждом ученике. Более того, последовательность блаженств имеет внутреннюю духовную логику. Нищета духа означает признание не материальной бедности как таковой и не психологической робости, а полного нравственного банкротства перед Богом. Из этого осознания рождается плач — не сентиментальная печаль и не природная меланхолия, а скорбь о собственном грехе, грехе церкви и разрушительности зла в мире. Кротость является результатом честного самопознания: тот, кто увидел и оплакал свою греховность, перестает настойчиво защищать достоинство своего эго и становится смиренным в отношении к Богу и снисходительным к людям. Алчущие и жаждущие правды не удовлетворяются прощением прошлого; они желают положительной святости, справедливых отношений и окончательного торжества Божьей воли. Стотт подчеркивает интенсивность образов голода и жажды: речь идет не о слабом религиозном интересе, а о всепоглощающей потребности. Первые четыре блаженства, таким образом, описывают движение от духовного саморазоблачения к страстному желанию преобразующей праведности.

Во второй половине блаженств акцент переносится на отношения с людьми. Милость определяется как деятельное сострадание к тем, кто страдает от последствий греха; она не отменяет истины и суда, но стремится войти в положение нуждающегося и оказать помощь. Чистота сердца означает не только сексуальную непорочность, но внутреннюю цельность, искренность и отсутствие двойных мотивов. Миротворчество не тождественно миролюбию любой ценой. Миротворец не избегает конфликта посредством замалчивания истины, а трудится ради примирения, которое предполагает признание вины, прощение и восстановление справедливости. Наконец, гонение за правду становится неизбежным следствием предшествующих качеств: общество может восхищаться абстрактной добродетелью, но сопротивляется святости, разоблачающей его ценности. Стотт замечает, что преследование не является само по себе признаком верности; ученик блажен лишь тогда, когда страдает за правду и за Христа, а не за собственную грубость, фанатизм или неразумие. Обетования блаженств он понимает в напряжении между настоящим и будущим. Царство уже принадлежит ученикам, они уже получают утешение, милость и сыновство, однако полнота наследия, насыщения и видения Бога остается эсхатологической. Именно здесь особенно очевидна перевернутая система ценностей Иисуса: блаженными названы не самоуверенные, успешные, агрессивные и популярные, а зависимые от благодати, плачущие, кроткие, милостивые и гонимые.

Из описания характера естественно вытекает глава о соли и свете. Стотт отвергает пессимистическое мнение, будто небольшая группа кротких и милосердных людей не может оказывать серьезного влияния на общество. Соль символизирует прежде всего сдерживание разложения: христиане не способны создать безгрешное общество, однако их присутствие, свидетельство, труд и нравственная позиция могут препятствовать распространению зла. Свет имеет положительное значение откровения и добрых дел: ученики должны не только удерживать общество от распада, но показывать привлекательность правды, милосердия и Божьего замысла. Стотт тщательно удерживает равновесие между отделением и участием. Соль должна отличаться от пищи, иначе она теряет силу, но одновременно должна проникать в нее; свет должен быть виден, а не спрятан под сосудом. Следовательно, христианская контркультура не может существовать ни в форме конформизма, ни в форме монастырской изоляции. В этой части книги заметно характерное для зрелого Стотта соединение евангелизации и социальной ответственности. Благовестие без добрых дел делает свет невидимым, а общественная активность без свидетельства о Христе перестает указывать на Отца. Конечной целью влияния является не репутация церкви, а слава Бога: люди должны увидеть дела учеников и прославить не их, а Небесного Отца.

Переходя к Мф. 5:17–20, Стотт рассматривает отношение Христа и христианина к закону. Он отвергает антиномизм, согласно которому присутствие благодати и Духа делает нравственный закон ненужным. Иисус не разрушает Ветхий Завет, но исполняет его: догматическое учение получает завершение в Его личности, пророчества — в Его пришествии и деле, обрядовые установления — в Его жертве, а нравственный закон — в Его совершенном послушании и авторитетном истолковании. Антитезы «вы слышали… а Я говорю вам» противопоставляют не злого Моисея милостивому Христу и не закон Евангелию, а истинное намерение Божьих заповедей их казуистическому ограничению. Книжники делали заповеди более управляемыми: сужали сферу запретов и расширяли область разрешенного. Иисус возвращает закон к сердцу. Одна из наиболее точных формулировок Стотта гласит: «Христианская праведность намного превосходит праведность фарисеев скорее качеством, нежели степенью». Различие состоит не в том, что христианин исполняет на несколько предписаний больше, а в том, что послушание становится внутренним. Дух не освобождает от воли Бога, но вписывает ее в сердце. Так Стотт связывает Иер. 31 и Иез. 36: дар внутреннего закона и дар Духа являются двумя сторонами новозаветного обновления.

Первые две иллюстрации этой глубокой праведности относятся к гневу и вожделению. Запрет убийства проникает к уничижительному слову, презрению и внутренней враждебности. Стотт не приравнивает всякое раздражение к юридически совершенному убийству, но показывает их общий корень: человек мысленно уничтожает ближнего, отказывая ему в достоинстве. Поэтому отрицательного воздержания недостаточно. Иисус требует инициативного примирения: оставить дар перед жертвенником, пойти к брату, признать вину, выплатить долг и сделать все возможное для восстановления мира. Аналогично заповедь о прелюбодеянии затрагивает не только физический акт, но намеренное культивирование похотливого взгляда. Стотт различает невольное восприятие красоты и сознательное использование другого человека как объекта фантазии. Гиперболические повеления вырвать глаз и отсечь руку он толкует как требование радикальной нравственной дисциплины: ученик должен отказаться от всего, что регулярно вводит его в грех, даже если отказ болезнен. В этой главе автор особенно убедителен как пастырь, понимающий связь между зрительным воображением, фантазией и поступком. Вместе с тем он не впадает в подозрительность к телу или сексуальности; проблема заключается не в сотворенной способности видеть и желать, а в присвоении личности другого ради собственного удовольствия.

Третья и четвертая антитезы посвящены браку и речи. Рассуждая о разводе, Стотт начинает не с допустимых оснований расторжения, а с Божьего замысла творения. Брак является исключительным союзом мужчины и женщины и прочным соединением двух жизней в «одну плоть». Моисеево свидетельство о разводе не заповедовало его, а ограничивало последствия человеческого жестокосердия. Фарисейский вопрос стремился установить минимальное условие, позволяющее законно избавиться от супруги; Иисус направляет внимание на верность и сохранение союза. Стотт признает исключение, связанное с сексуальной неверностью, и старается говорить с пастырской чуткостью, понимая боль разрушенных браков, хотя его исходная установка остается строго ориентированной на нерасторжимость. В обсуждении клятв он вновь показывает, как религиозная казуистика создает классы более и менее обязательных обещаний. Иисус требует такой прозрачности речи, при которой простое «да» или «нет» заслуживает доверия. Запрет не обязательно исключает судебную присягу или торжественный общественный обет; он осуждает манипулятивное использование священных формул для сокрытия повседневной лживости. Не клятва делает ложь правдой, а верность Богу должна сделать правдивой обычную речь.

Толкование отказа от возмездия и любви к врагам составляет богословскую и этическую кульминацию книги. Стотт показывает, что принцип «око за око» первоначально не санкционировал личную месть, а ограничивал судебное наказание требованием соразмерности. Иисус запрещает ученику превращать закон общественного правосудия в оправдание личного мщения. Удар по щеке, судебное требование одежды, принудительное сопровождение на одну милю и просьба о помощи рассматриваются как ситуации, в которых ученик отказывается от болезненной защиты самолюбия и добровольно делает больше требуемого. Однако автор не превращает это учение в абсолютное запрещение полиции, суда или любого применения силы. Он различает личное возмездие и общественную обязанность сдерживать зло, хотя признает, что государство также находится под властью Христа и не может объявить себя нравственно автономным. Отказ от мести является лишь отрицательной стороной заповеди; положительной становится любовь к врагу, выраженная в делах, словах и молитве. Она не означает эмоциональной симпатии к жестокости или одобрения неправды, но желает врагу истинного блага и подражает Отцу, посылающему солнце и дождь и праведным, и неправедным. Стотт цитирует удачное обобщение Альфреда Пламмера: «Воздавать злом за добро — по-дьявольски; воздавать добром за добро — по-человечески; воздавать добром за зло — по-божески». Совершенство Мф. 5:48 он понимает прежде всего как зрелость всеобъемлющей любви, обнаруживающей семейное сходство детей с Отцом.

В начале шестой главы Матфея противопоставление переносится из области нравственности в область благочестия. Милостыня, молитва и пост являются добрыми практиками, но могут быть развращены стремлением к человеческому признанию. Стотт показывает, что проблема лицемера состоит не в публичности как таковой: ранее Иисус повелел свету учеников сиять перед людьми. Различие определяется целью. Добрые дела могут быть видимыми, чтобы прославлялся Отец, или демонстрироваться, чтобы прославлялся исполнитель. Образ театрального актера становится ключом к лицемерию: человек создает религиозное представление, рассчитывая на аплодисменты. Повеление не позволять левой руке знать, что делает правая, означает самозабвение, при котором ученик не только не рекламирует щедрость перед другими, но и не превращает ее в повод для внутреннего самолюбования. Тайная молитва выражает личное общение с Отцом, а не презрение к совместному богослужению. Пост также не отменяется, но освобождается от мрачной демонстративности. Важнейшим понятием здесь является аудитория: перед кем человек живет — перед людьми, перед самим собой или перед Богом? Краткое утверждение Стотта «Бог ненавидит лицемерие, но любит искренность» хорошо передает всю логику главы. Подлинность рождается не из бесформенной спонтанности, а из сознания Божьего присутствия в тайном месте.

Глава о молитве Господней продолжает ту же тему посредством противопоставления христианской осмысленности языческому многословию. Стотт уточняет, что Иисус не запрещает повторение как таковое: Он Сам повторял молитву в Гефсимании и учил настойчивости. Осуждается механическая речь, в которой губы действуют отдельно от ума и сердца. Неверное представление о молитве вырастает из неверного представления о Боге, будто Его нужно информировать, уговаривать или впечатлять количеством слов. Христианин обращается к Отцу, Который личностен, любящ и всемогущ. Слова «на небесах» не удаляют Бога, но соединяют отцовскую близость с царской властью. Структура молитвы формирует правильную иерархию желаний. Сначала ученик ищет освящения Божьего имени, пришествия Его Царства и исполнения Его воли; затем приносит нужды в хлебе, прощении и избавлении. Стотт замечательно показывает контркультурный характер этих прошений: естественный человек озабочен своим именем, собственной маленькой империей и собственной волей, тогда как ученик ставит в центр имя, Царство и волю Отца. Просьба о хлебе освящает телесную и материальную жизнь и выражает ежедневную зависимость; просьба о прощении связывает принятую милость с готовностью прощать; просьба об избавлении признает реальность внутренней слабости и внешнего зла. Множественное число — «наш», «нам», «нас» — не позволяет молитве стать индивидуалистической: человек молится как член семьи и включает в свои просьбы нужды других.

В толковании Мф. 6:19–34 Стотт переходит от тайного благочестия к собственности, труду, тревоге и жизненной цели. Он начинает с опровержения разделения жизни на религиозную и светскую: покупки, приготовление пищи, бухгалтерская работа и распоряжение деньгами совершаются перед Богом не меньше, чем молитва. Три образа — сокровище, глаз и господин — исследуют направление сердца. Земное сокровище непрочно и порабощает заботой; небесное состоит не в покупке спасения, а в делах верности и щедрости, имеющих вечное значение. Здоровый глаз обозначает цельность и щедрость взгляда, тогда как поврежденное зрение искажает всю систему ценностей. Невозможно служить Богу и маммоне, поскольку оба требуют не частичного интереса, а господства. Запрет заботиться Стотт не превращает в романтизацию безответственности. Ученики должны трудиться, планировать, пользоваться доступными средствами и заботиться о голодных. Божье обеспечение не означает освобождения от работы, общественной ответственности или страдания. Свобода обещана не от несчастья, а от тревожного недоверия Отцу. Автор честно признает существование голода среди верующих и связывает его не с недостаточностью творения, а прежде всего с несправедливым распределением ресурсов. Поэтому «искать прежде Царства Божия и правды Его» означает одновременно распространять спасительное царствование Христа и трудиться ради личной и социальной справедливости. Евангелизация и общественное служение здесь не конкурируют, а вырастают из одной заботы о славе Бога.

Седьмая глава, кажущаяся собранием разрозненных наставлений, объединяется у Стотта темой отношений. Сначала рассматривается запрет судить. Он не означает отказа от нравственного различения, церковной дисциплины или богословской оценки, поскольку далее Иисус требует распознавать лжепророков. Запрещается самоправедное осуждение, которое преувеличивает сучок брата и не замечает собственного бревна. Правильный порядок состоит в самопроверке, покаянии и затем смиренной помощи другому. Стотт справедливо настаивает, что любовь не оставляет брата с сучком в глазу, но подходит к исправлению без высокомерия. Образ псов и свиней вводит необходимость различения в благовестии: святыню нельзя бесконечно навязывать тем, кто сознательно и агрессивно ее попирает. Это не разрешение презирать неверующих, а признание того, что настойчивость имеет границы и иногда миссионер должен обратиться к более восприимчивой аудитории. Затем повеления просить, искать и стучать возвращают ученика к Отцу. Их контекст связан не только с материальными нуждами, но с потребностью в мудрости и благодати для исполнения трудных наставлений. От человеческих отцов, которые, несмотря на греховность, дают детям полезное, рассуждение восходит к совершенной щедрости Бога. Золотое правило завершает раздел положительной формой любви: недостаточно не причинять другим зла; следует деятельно поступать с ними так, как мы желали бы, чтобы они поступали с нами.

Параграф о двух путях и лжепророках начинает заключительное обострение проповеди. Вход через тесные врата означает сознательный отказ от удобной дороги большинства. Узость не связана с культурной ограниченностью, интеллектуальной замкнутостью или произвольным аскетизмом; она определяется исключительным требованием Христа и нравственной формой ученичества. Широкий путь допускает множество несовместимых желаний, потому что не требует покаяния и подчинения. Стотт не скрывает непопулярности учения о двух исходах: жизнь и погибель не дополняются третьей нейтральной возможностью. Опасность усиливается появлением лжепророков, одетых как овцы. Их трудно распознать именно потому, что они используют христианскую лексику и претендуют на духовное руководство. Проверка осуществляется по плодам — характеру, образу жизни, содержанию учения и долговременным последствиям служения. Автор предостерегает от параноидальной «охоты на ведьм», но столь же решительно отвергает безразличие к истине. Доктрина для него не является второстепенным интеллектуальным украшением: Божья истина созидает церковь, тогда как ложь разрушает ее и уводит людей с узкого пути.

В Мф. 7:21–27 предупреждение обращено уже не к ложным учителям, а к самообману слушателей. Исповедание «Господи, Господи», пророчества, изгнание бесов и чудеса могут сочетаться с беззаконием. Стотт не умаляет духовные дары, но отказывается признавать их доказательством спасения вне послушания воле Отца. В притче о двух домах различие проходит не между слышащим и не слышащим, а между двумя слушателями: оба воспринимают слова Иисуса, но только один воплощает их. Каменное основание — не абстрактная ортодоксия и не эмоциональное восхищение проповедью, а практическое повиновение Христу. Заключение книги затем ставит христологический вопрос: кто имеет право предъявлять такие требования? Стотт последовательно раскрывает власть Иисуса как Учителя, Мессии, Господа, Спасителя, Судьи, Сына Божьего и Бога. Иисус не просто передает чужую традицию, но говорит «А Я говорю вам»; требует верности Себе, принимает обращение «Господь», определяет участь людей на последнем суде и ставит Свои слова основанием человеческой жизни. Поэтому невозможно сохранить Нагорную проповедь как возвышенную этику, отвергнув ее Проповедника. Ее нравственное содержание неотделимо от исключительной личности и власти Христа.

Приложенное к книге пособие по изучению подтверждает практическую направленность всего труда. Материал разделен на семь занятий, соответствующих крупным смысловым блокам проповеди, и снабжен вопросами для наблюдения над текстом, обсуждения авторского толкования, личной самооценки и применения в церковной жизни. Благодаря этому книга особенно полезна пасторам, проповедникам и руководителям малых групп: она предлагает ясную композицию, множество исторических иллюстраций, формулировки для проповеди и вопросы, способные вывести обсуждение за пределы теории. Студенты богословия получат доступное введение в главные интерпретационные проблемы Нагорной проповеди — отношение закона и Евангелия, подлинность Матфеевой композиции, значение антитез, эсхатологию Царства, христианскую социальную ответственность и христологию. Подготовленные миряне найдут здесь серьезное, но не перегруженное специальной терминологией руководство к чтению Мф. 5–7. Книга способна принести пользу и ищущему читателю, который восхищается этикой Иисуса, но еще не осознал, что она предъявляет требования не только к поведению, но к сердцу и отношению к Самому Христу. Для специалиста по Новому Завету труд скорее станет образцом евангельской рецепции текста, чем исчерпывающим научным комментарием.

Главное достоинство книги состоит в ее удивительной цельности. Стотт не разбивает Нагорную проповедь на собрание разрозненных максим, а показывает органическое развитие мысли: характер учеников производит их влияние; влияние выражается в добрых делах; праведность углубляется до уровня мотивов; благочестие освобождается от лицемерия; материальная жизнь подчиняется Царству; отношения формируются милостью и различением; весь путь завершается решением повиноваться Христу. Концепция контркультуры помогает увидеть единство этих тем и возвращает экклезиологическое измерение: Иисус формирует не отдельных религиозных героев, а альтернативное общество. Другим сильным качеством является равновесие. Стотт соединяет благодать с требованием, внутреннее с внешним, личную нравственность с социальной ответственностью, благовестие с делами, любовь с истиной, свободу от тревоги с трудом, отказ от мести с общественным правосудием. Он не позволяет читателю укрыться ни в законничестве, ни в дешевой благодати. Его язык ясен, образы запоминаются, исторические цитаты оживляют изложение, а практические применения обычно вырастают из экзегезы, а не присоединяются к ней искусственно.

Особенно высокой оценки заслуживает нравственная серьезность Стотта. Он не смягчает слова Иисуса до уровня респектабельной буржуазной добродетели. Гнев, похоть, самолюбование, тревога, накопительство, партийность любви и религиозный спектакль разоблачаются как формы неподчинения Богу. В то же время автор не превращает радикализм Христа в героическую программу самоспасения. Праведность сердца связана с новым рождением, действием Духа, отцовской заботой Бога и спасительной властью Иисуса. Христологическое заключение не является поздним догматическим дополнением к этическому комментарию, а выявляет предпосылку всей проповеди: только Тот, Кто обладает божественной властью и дарует Царство, вправе требовать такой жизни. Сильна и пастырская интонация книги. Даже обсуждая развод, сексуальный грех, ложное учение и суд, Стотт старается не унижать читателя и не использовать суровость текста для демонстрации собственной ортодоксии. Его критика направлена прежде всего на церковь и на самого христианина, а не на удобное осуждение внешнего мира.

Конструктивная критика должна, однако, отметить ограничения избранного подхода. Понятие контркультуры чрезвычайно плодотворно, но иногда создает слишком резкое бинарное противопоставление церкви и мира. Стотт знает, что грех действует внутри церкви и что Божья общая благодать сохраняет добро вне ее, однако риторика отличия временами может быть воспринята как призыв к формированию самодостаточной субкультуры. Более развитое учение о церкви могло бы показать, какими конкретными общинными практиками — распределением ресурсов, дисциплиной, примирением, гостеприимством, совместной молитвой и ответственным руководством — идеалы проповеди воплощаются институционально. Социальное измерение присутствует в главах о соли, свете, голоде и правде Божьей, но большая часть анализа остается сосредоточенной на личной нравственности. Структурные формы зла, экономические механизмы неравенства, расовая несправедливость, власть империй и коллективное насилие обозначены, но не разработаны с той же подробностью, что гнев, похоть или тревога. Для современного читателя особенно важным было бы расширение этих наблюдений до богословия общественных институтов.

Историко-критическое обсуждение происхождения проповеди также остается сравнительно кратким и апологетическим. Стотт честно признает редакционную деятельность Матфея и различия между Евангелиями, однако окончательное решение во многом связывает с предварительными убеждениями о Боге, откровении и действии Духа. Для пастырского комментария этого достаточно, но академический читатель пожелает более обстоятельного анализа Матфеевой композиции, иудейских параллелей, традиции Второго храма и редакционных целей евангелиста. Классическое протестантское различение нравственных, обрядовых и иных элементов закона используется разумно, но не получает полного экзегетического обоснования и может показаться слишком систематически заранее заданным. Современные исследования Матфея уделяют больше внимания тому, как Иисус действует внутри еврейской традиции Торы, а не только исправляет ее фарисейское искажение. Поэтому некоторые противопоставления между Христом и «фарисейской праведностью» требуют осторожности, чтобы не воспроизводить упрощенный образ иудаизма как религии исключительно внешнего законничества.

Отдельные этические разделы также нуждаются в дальнейшем развитии. В рассуждении о разводе Стотт проявляет сочувствие и признает сложность темы, однако рамки обсуждения почти полностью определяются супружеской неверностью и повторным браком. Современная пастырская практика вынуждена подробнее рассматривать насилие, принуждение, угрозу жизни, экономический контроль и другие формы фактического разрушения завета. В толковании непротивления злу проведено необходимое различие между личной местью и общественным правосудием, но границы допустимого принуждения, войны, гражданского сопротивления и защиты жертвы остаются открытыми. Повеление не судить и наставление не давать святыни «псам» также могут быть опасно использованы авторитарными общинами; здесь полезны были бы более подробные критерии церковной ответственности и защиты от духовного злоупотребления. Наконец, хотя Стотт постоянно напоминает о новом рождении и Духе, плотность нравственных требований иногда превосходит развернутость учения о соединении со Христом, прощении и постепенном освящении. Читатель с уязвимой совестью может услышать главным образом обвинение, если книга не будет читаться внутри более широкого евангельского учения о благодати.

Эти ограничения не отменяют выдающейся ценности труда. Книга Стотта показывает, что Нагорная проповедь не является ни недостижимым украшением христианской традиции, ни программой естественного нравственного прогресса, ни временным законом для узкого исторического момента. Это описание жизни Царства, дарованное ученикам и одновременно постоянно судящее их фактическое состояние. Ее нормы не позволяют церкви удовлетвориться религиозной респектабельностью: ученик призван быть нищим духом, но не бездеятельным; кротким, но не равнодушным к неправде; милостивым, но различающим истину; свободным от мести, но деятельно любящим врага; доверяющим Отцу, но ответственным за нуждающегося; отделенным от мира в ценностях и посланным в мир как соль и свет. Подспудный вопрос каждой главы состоит не только в том, согласен ли читатель с Иисусом, но готов ли он признать Его власть и строить на Его словах. Именно поэтому труд Стотта остается не просто удачным объяснением трех евангельских глав, а серьезным испытанием для церкви. Он предлагает ей не косметическое исправление поведения, а возвращение к идентичности народа Отца, учеников Сына и общины, в которой мир должен увидеть действительную, а не декларативную христианскую альтернативу.