Стотт - 2 послание Тимофею

Книга Джона Р. У. Стотта «Второе послание к Тимофею: Храни добрый залог» представляет собой не просто популярный комментарий к одному из пастырских посланий, но тщательно выстроенное богословско-пастырское размышление о судьбе христианского откровения в эпоху духовной нестабильности. Английское издание труда появилось в 1973 году, однако его непосредственная предыстория восходит к проповедям и лекциям, произнесенным Стоттом в 1967–1969 годах перед прихожанами лондонской Церкви Всех Душ, участниками миссионерских и Кесвикских конференций, служителями и епископами Англиканской церкви. Поэтому книга несет на себе заметный отпечаток кризисной атмосферы западного христианства конца 1960-х годов, когда традиционные вероучительные основания подвергались пересмотру, авторитет Писания все чаще ставился под сомнение, а церковное руководство пыталось определить границу между необходимой актуализацией Евангелия и фактическим приспособлением к секулярной культуре. Сам Стотт говорит об эпохе «полной неразберихи», порой доходящей до отступничества, и потому воспринимает последнее послание Павла как обращенный к современным христианам призыв сохранять мужество, верность и духовную самостоятельность. Особое значение он придает повторяющемуся в послании выражению su de — «А ты» или «Но ты»: «Для меня весь смысл послания заключен в двух совсем коротких словах su de (“А ты”)». Эти слова становятся у него богословским и композиционным ключом ко всему тексту: христианский служитель призван отличаться от окружающего мира, не позволять господствующим настроениям определять содержание своей веры и не растворяться в коллективном отступлении.

Труд входит в серию «Библия говорит сегодня», редакционная программа которой соединяет три задачи: точное объяснение библейского текста, его соотнесение с современной жизнью и доступное, увлекательное изложение. Эта тройственная установка определяет метод Стотта. Он не пишет технического комментария в строгом академическом смысле, хотя постоянно обращается к греческому тексту, лексикографии, вариантам переводов и трудам предшествующих толкователей. Вместе с тем он избегает и формы собрания проповедей, в которых практическая выразительность достигается ценой ослабления экзегетической дисциплины. Его метод можно охарактеризовать как экспозиционно-богословский: он следует за ходом библейского текста, выявляет смысл отдельных слов и синтаксических связей, помещает наставления Павла в контекст всего новозаветного откровения, а затем переводит экзегетические выводы в язык пастырской ответственности. При этом Стотт читает Второе послание к Тимофею прежде всего как документ о передаче апостольского Евангелия. Его интересует не столько реконструкция всех деталей ефесского кризиса, сколько вопрос о том, каким образом открытая Богом истина должна быть сохранена, воплощена в жизни, передана следующему поколению и проповедана миру.

Введение к книге выполняет важную герменевтическую функцию. Стотт выделяет четыре обстоятельства, без которых, по его мнению, невозможно почувствовать драматическую силу послания. Первым является его павлово авторство. Автор признает существование исторических, литературных, богословских и церковно-организационных возражений против подлинности Пастырских посланий, восходящих к Шлейермахеру и Тюбингенской школе, но считает эти аргументы недостаточными. Различия в словаре и стиле он объясняет изменением времени, адресата, обстоятельств и предмета разговора; предполагаемую развитость церковного устройства — естественным созреванием тех форм руководства, которые присутствовали уже в ранней миссии Павла; особенности полемики с лжеучителями — не гностицизмом второго века, а более ранним синкретическим учением, близким заблуждениям, опровергаемым в Послании к Колоссянам. Вторым обстоятельством становится тюремная ситуация Павла. Стотт принимает традиционную реконструкцию, согласно которой апостол был освобожден после заключения, описанного в конце Деяний, вновь отправился в миссионерские путешествия, затем был повторно арестован и оказался в значительно более суровых условиях. Теперь он находится не под сравнительно мягким домашним арестом, а в мрачной темнице, ожидая суда и почти неизбежной казни.

Третье обстоятельство связано с личностью Тимофея. Стотт изображает его не природным героем, уверенно готовым принять апостольское наследие, а человеком молодым, физически слабым, эмоционально ранимым и склонным к робости. Именно ему, по человеческим меркам недостаточно приспособленному к руководству в период кризиса, предстоит сохранить учение Павла. Это наблюдение позволяет Стотту превратить послание в книгу о благодати, действующей через немощь. Павлов призыв к мужеству не означает культивирования самоуверенности: Тимофей должен укрепляться не собственной силой воли, а «благодатью во Христе Иисусе». Четвертым обстоятельством является тревога апостола за будущее Евангелия. Сам Павел завершает свое поприще, многие азийские христиане оставили его, в церкви распространяются лжеучения, а императорская власть усиливает преследование. Перед лицом всего этого Павел завещает Тимофею хранить, передавать и возвещать доверенную истину. Стотт сводит содержание послания к четырем призывам, образующим структуру его собственной книги: хранить Евангелие, терпеть страдания за Евангелие, твердо держаться Евангелия и проповедовать Евангелие.

Первая глава книги, посвященная призыву хранить Евангелие, начинается с анализа апостольского самоопределения Павла. Слова «Павел, волею Божиею Апостол Иисуса Христа» для Стотта являются не формальной частью эпистолярного этикета, а утверждением об источнике и характере новозаветного откровения. Павел не присвоил себе апостольское достоинство, не получил его от церковной организации и не выводит свой авторитет из личной гениальности. Он поставлен Христом по воле Бога, чтобы возвещать «обетование жизни во Христе Иисусе». Особенно выразителен контраст между положением апостола и содержанием его вести: человек, ожидающий смерти, говорит об обещании жизни; заключенный свидетельствует о свободе; тот, чей земной путь завершается, возвещает о нетлении. Для Стотта это не психологическое самоутешение, а следствие объективной победы Христа, разрушившего власть смерти.

Далее автор обращается к Тимофею как к «возлюбленному сыну» и подробно рассматривает факторы его духовного формирования. Вера Тимофея выросла не в безвоздушном пространстве: она была связана с влиянием матери Евники и бабки Лоиды, с наставлением апостола, с полученным даром и с действием Божьего Духа. Стотт подчеркивает одновременно значение семьи, личной веры, церковного признания и духовного дара. Поэтому призыв «возгревать дар Божий» не означает искусственного возбуждения религиозных эмоций, а требует сознательного и дисциплинированного употребления уже данного Богом дара. Противоположностью робости выступает не агрессивность, а соединение силы, любви и самообладания. Эта триада чрезвычайно важна для пастырской концепции Стотта: сила без любви превращается в жесткость, любовь без силы — в сентиментальность, а обе без самообладания лишаются устойчивости.

Центральная часть первой главы посвящена природе Божьего благовестия. Стотт определяет Евангелие как весть о спасении и раскрывает спасение в трех взаимосвязанных измерениях: прощении, святости и нетлении. Тем самым он сопротивляется редукции спасения к юридическому освобождению от вины. Бог не только оправдывает грешника, но призывает его к святой жизни и ведет к окончательному прославлению. Источник спасения находится в вечном изволении и благодати Бога, а историческим основанием служит явление Иисуса Христа, Его смерть и воскресение. Рассуждая о благодати, данной «прежде вековых времен», Стотт затрагивает доктрину предопределения. Ее назначение он видит не в удовлетворении спекулятивного любопытства, а в разрушении человеческой гордости и даровании уверенности: спасение укоренено не в нестабильности человеческих заслуг, а в вечном намерении Бога.

Особое место занимает толкование слов о Христе, разрушившем смерть и явившем жизнь и нетление через благовестие. Стотт не утверждает, что физическая смерть уже перестала существовать, но говорит, что Христос лишил ее окончательной власти. Для верующего смерть остается врагом, однако врагом побежденным, подобным скорпиону с вырванным жалом. Эта мысль приобретает особенную убедительность потому, что ее исповедует апостол, стоящий перед казнью. В данном месте экзегетический анализ становится почти исповеданием веры: победа над смертью не является отвлеченной доктриной, а определяет способ, каким Павел воспринимает собственную гибель.

Из природы Евангелия Стотт выводит три обязанности христиан. Благую весть необходимо распространять, за нее необходимо быть готовым страдать и ее необходимо хранить. Апостолы сформулировали нормативное свидетельство о Христе, проповедники провозглашают его, учителя разъясняют его содержание, но каждый верующий призван свидетельствовать о Господе. Страдание возникает потому, что Евангелие о благодати унижает человеческую самодостаточность: оно утверждает, что человек не способен спасти себя и целиком зависит от креста Христова. Отсюда рождается постоянное искушение смягчить неприятные стороны христианской вести, заменить крест разговором о человеческом достоинстве или приспособить учение к ожиданиям аудитории. Однако именно здесь и требуется хранение «образца здравого учения» и «доброго залога». «Евангелие и в самом деле сокровище, прекрасное, величественное и бесценное, переданное на хранение церкви», — пишет Стотт. Хранение не означает музейной консервации: истина должна оставаться неизменной по содержанию и одновременно активно распространяться.

Истории Фигелла, Ермогена и Онисифора показывают, что отношение к Евангелию обнаруживается в отношении к страдающему апостолу. Оставить Павла в момент гонения означает для Стотта не просто проявить человеческую неблагодарность, но фактически отмежеваться от его апостольского свидетельства. Напротив, Онисифор, не постыдившийся уз Павла и разыскавший его в Риме, становится воплощением верности. Завершая главу, Стотт соединяет человеческую ответственность и Божье сохранение. Тимофей должен охранять залог Духом Святым, но окончательная безопасность Евангелия зависит от верности Самого Бога. Церковь несет сокровище в хрупких сосудах, однако Бог не выпускает его из Своих рук. Эта диалектика предохраняет как от пассивности, так и от тревожного активизма: христианин обязан трудиться так, словно сохранение истины поручено ему, и доверять так, словно все зависит от Бога.

Во второй главе Стотт переходит от хранения Евангелия к его передаче и к страданию, которое сопровождает этот процесс. Призыв укрепляться в благодати предваряет знаменитую цепь передачи: Христос вверил истину Павлу, Павел научил Тимофея при многих свидетелях, Тимофей должен передать ее верным людям, способным научить других. В этом Стотт видит подлинную апостольскую преемственность. Она заключается прежде всего не в непрерывности церковных должностей или обрядов рукоположения, а в неизменности апостольского учения. Люди сменяются, но содержание залога должно оставаться тем же. Такое понимание преемственности глубоко протестантское: нормативным критерием церкви становится верность апостольскому свидетельству, закрепленному в Новом Завете.

Далее служение раскрывается посредством шести метафор. Воин обозначает полную посвященность и готовность к лишениям. Стотт не призывает христианина бежать от семейных, трудовых или гражданских обязанностей, но предупреждает против такой погруженности в житейское, при которой служение Христу перестает быть определяющей лояльностью. Атлет воплощает дисциплину и подчинение правилам. Доброе намерение не заменяет послушания: нельзя стремиться к христианской цели средствами, противоречащими характеру Христа. Земледелец выражает терпение и неприметный труд. В служении далеко не всегда присутствует драматизм военного подвига или публичность спортивного состязания; большая его часть состоит из повторяющейся, утомительной работы, плоды которой появляются не сразу. Во всех трех образах соединяются усилие, самоограничение и надежда на результат.

После этих метафор Стотт рассматривает призыв Павла к разумению. Понимание Писания требует человеческой работы мысли, но даруется Богом. Автор предостерегает как против рационалистической самодостаточности, так и против псевдодуховной лености, ожидающей непосредственного озарения без изучения текста. «Не нужно разъединять то, что Господь соединил», — замечает он, поясняя, что молитва и интеллектуальное усилие должны действовать совместно. Это замечание хорошо характеризует весь его собственный метод: благоговение перед Писанием не отменяет филологии, сравнения переводов и логического анализа, а исследовательская работа не превращает толкование в автономное предприятие, независимое от Духа.

Стихи о памятовании Иисуса Христа позволяют Стотту поставить христологию в центр церковного служения. Христос «от семени Давидова» и «воскресший из мертвых» предстает истинным человеком, Мессией, Спасителем и Царем. Его путь показывает, что унижение предшествует славе, а смерть становится дверью к жизни. То же подтверждает опыт Павла: апостол связан, но Слово Божье не связано; он страдает ради избранных, чтобы они получили спасение. Стотт особенно подчеркивает, что избрание не устраняет необходимости миссии. Напротив, уверенность в Божьем спасительном намерении поддерживает проповедника в страданиях. Раннехристианский гимн о смерти и жизни со Христом, терпении и царствовании, отречении и верности Бога раскрывает серьезность ученичества. Верность Бога не означает, что Он равнодушно подтвердит человеческое отступничество; Он верен и Своим обещаниям, и Своим предупреждениям, потому что не может отречься от собственной святости.

Вторая триада метафор относится преимущественно к обращению с истиной и к характеру служителя. Неукоризненный делатель должен «верно преподавать слово истины», избегая словопрений и пустословия. Стотт рассматривает правильное преподавание как прокладывание прямой дороги или точное попадание в цель: ошибка учителя не остается частным интеллектуальным просчетом, поскольку за ним идут другие. Образ большого дома и сосудов различного назначения раскрывает необходимость доктринальной и нравственной чистоты. Стать сосудом в чести означает быть доступным Владыке для всякого доброго дела. Поэтому Тимофей должен одновременно убегать от юношеских похотей и стремиться к правде, вере, любви и миру. Святость у Стотта не сводится к отрицанию: бегство от греха должно сопровождаться деятельным преследованием добра. Наконец, раб Господа обязан быть учительным, терпеливым и кротким. Он должен исправлять противников, но не усваивать их сварливый дух. Истина не оправдывает грубость, поскольку покаяние является даром Бога, а служитель — лишь орудием, через которое Господь освобождает человека из сетей дьявола. В результате вторая глава создает целостный портрет служителя: посвященного, дисциплинированного, трудолюбивого, точного в учении, чистого в жизни и кроткого в обращении с заблуждающимися.

Третья глава посвящена призыву твердо держаться Евангелия в «тяжкие времена». Стотт отвергает понимание «последних дней» исключительно как короткого периода непосредственно перед возвращением Христа. В новозаветной перспективе последние дни начались с первого пришествия и продолжаются до второго; следовательно, предупреждение Павла относится ко всему времени существования церкви. Тяжесть эпохи определяется не только внешними гонениями, но нравственным и религиозным разложением людей. Перечень пороков начинается с самолюбия и заканчивается недостатком любви к Богу. Между этими полюсами располагаются сребролюбие, гордость, неблагодарность, непокорность, жестокость, предательство, любовь к удовольствиям и другие признаки распада. Стотт справедливо замечает, что главная проблема заключается в неверном направлении любви: человек любит себя, деньги и наслаждения больше, чем Бога.

Особенно опасно то, что нравственное разложение может соединяться с внешней религиозностью. Люди сохраняют «вид благочестия», но отрекаются от его силы. Лжеучители проникают в дома, используют уязвимость людей, постоянно производят впечатление интеллектуальной активности, но никогда не приходят к познанию истины. Сравнение с Ианнием и Иамврием подчеркивает паразитический характер лжеучения: оно способно имитировать отдельные проявления истины, но не обладает ее животворящей силой. При этом Стотт не впадает в пессимизм: успех заблуждения ограничен, его безумие в конечном счете обнаружится.

Именно здесь вновь звучит «А ты». Тимофей должен противопоставить нравственному и доктринальному распаду верность учению, жизни и страданиям Павла. Апостол предстает не только носителем истинных положений, но воплощенным образцом. Его учение подтверждено образом жизни, целью, верой, любовью, терпением и готовностью переносить гонения. Для Стотта это важнейший критерий богословской достоверности: истина должна быть исповедана словом, подтверждена жизнью и засвидетельствована готовностью страдать. Лжеучителя ищут удобства и влияния; Павел остается верен, когда его убеждения становятся причиной преследования. Тимофей должен не просто знать его доктрину, а следовать за ним как за последователем Христа.

Призыв «пребывай в том, чему научен» Стотт противопоставляет моде на постоянное религиозное новаторство. Он признает необходимость перевода неизменной вести на язык меняющейся культуры, но проводит резкую границу между переводом и созданием другого содержания: «Перевод — это точное воспроизведение одного и того же текста на другом языке, а не создание нового произведения». В этой формуле выражена вся его герменевтическая программа. Церковь может и должна искать новые способы выражения, но не вправе изобретать нового Бога, нового Христа, новое Евангелие или новую мораль, неузнаваемые для апостольского свидетельства.

Основания верности Тимофея двойственны. Он знает, кем научен, то есть доверяет апостольскому авторитету Павла, и с детства знает Священные Писания. Между ветхозаветным откровением и Евангелием Павла нет противоречия: пророческое слово ведет ко Христу, а апостольское свидетельство показывает исполнение обетований. Кульминацией главы становится толкование 2 Тим. 3:16–17. Греческое theopneustos Стотт объясняет как «выдохнутое Богом»: Писание не является человеческой мыслью, которой позднее сообщено религиозное качество, но происходит из Божьего сознания и выражает Божье слово. При этом человеческие авторы не уничтожаются и не превращаются в механические инструменты, хотя подробной теории соотношения Божественного и человеческого авторства Стотт здесь не строит.

Богодухновенность связана с полезностью. Писание способно умудрить ко спасению через веру во Христа, научить, обличить, исправить и наставить в праведности. Оно воздействует как на убеждения, так и на поведение. Человек Божий становится приготовленным ко всякому доброму делу не через религиозную импровизацию, а через глубокое усвоение Писания. В результате ответом на тяжкие времена оказывается не паническое бегство из мира и не приспособление к нему, а формирование зрелого служителя Словом Божьим.

Четвертая глава рассматривается как духовное завещание Павла. Стотт передает торжественность человека, который завершил почти тридцатилетнее служение и теперь говорит перед лицом смерти, суда Божьего и грядущего Царства. Суть призыва заключена в словах «проповедуй слово». Тимофею не нужно изобретать послание: он должен возвещать то, что Бог уже сказал, что Павел передал ему и что Писание удостоверяет. Проповедь должна быть настойчивой, но не бестактной; учитывать различные состояния слушателей; соединять обличение, запрещение и увещание; совершаться с терпением и назиданием. Стотт различает керигму и дидахе, обращение к неверующим и наставление верующих, но не допускает их полного разрыва. Евангелизация должна содержать учение, а пастырское обучение — сохранять евангельский центр.

Мотивы проповеди представлены в трех перспективах. Первая — явление Христа, Его царство и суд над живыми и мертвыми. Проповедник служит перед Богом и будет давать отчет не только за искренность, но и за содержание своей вести. Вторая — состояние мира, в котором люди перестают переносить здравое учение, выбирают учителей по собственным прихотям и отворачиваются от истины к басням. Стотт показывает механизм религиозного потребительства: слушатели сначала решают, что хотят услышать, а затем находят проповедников, готовых удовлетворить спрос. Но неприятие истины не является основанием для молчания. Напротив, «чем труднее времена и чем меньше люди хотят нас слушать, тем более настойчиво и убедительно обязаны мы вести свою работу». Тимофей должен сохранять трезвость, переносить скорби, совершать дело благовестника и исполнить свое служение до конца.

Третьим мотивом становится пример самого Павла. Его жизнь уже изливается как жертва; время отшествия настало; добрый подвиг совершен; течение закончено; вера сохранена. Стотт понимает «сохранение веры» не только как личную убежденность Павла, но и как верное хранение апостольского сокровища. Ожидающий его венец правды противопоставляется приговору Нерона: человеческий суд может объявить апостола преступником, но праведный Судия оправдает его. Награда не является платой за заслуги, отменяющей благодать, а завершает жизнь, уже оправданную верой и устремленную к явлению Христа.

Последние стихи позволяют Стотту создать особенно человечный портрет апостола. Павел страдает от одиночества, просит Тимофея прийти до зимы, нуждается в плаще и книгах. Димас оставил его, возлюбив нынешний век; Лука остается рядом; Марк, однажды оказавшийся причиной конфликта, теперь вновь признан полезным для служения. Александр медник противится апостольским словам. При первом судебном ответе никто не поддержал Павла, однако Господь предстал ему и укрепил его, так что даже императорский суд превратился в место проповеди Евангелия. Здесь Стотт удачно соединяет духовное и человеческое: присутствие Христа не отменяет потребности в дружбе, тепле и интеллектуальном труде. Благодать не разрушает человеческую природу, но поддерживает ее. Финальные слова «Господь Иисус Христос со духом твоим. Благодать с вами» показывают, что послание адресовано не только Тимофею, но всей церкви. Краткая формула Стотта «От Божьей благодати к Его славе» становится итогом не только четвертой главы, но и всей жизни Павла.

Наибольшую пользу книга способна принести пасторам, проповедникам и руководителям христианских общин, особенно тем, кто принимает ответственность после более старшего поколения служителей. Она помогает понять, что преемственность в церкви состоит не в копировании темперамента или внешнего стиля прежних лидеров, а в верности принятой истине. Молодой служитель, испытывающий неуверенность, увидит в Тимофее не недостижимого героя, а человека, призванного действовать вопреки природной робости. Студенты богословия найдут здесь ясный образец перехода от экзегезы к догматическому синтезу и пастырскому применению. Проповедникам особенно полезны рассуждения о соотношении настойчивости и терпения, обличения и кротости, керигмы и назидания. Миряне, заинтересованные в более глубоком понимании Писания, получат доступное введение в темы апостольского авторитета, благодати, избрания, богодухновенности, духовного наставничества и христианского отношения к смерти. Для специалиста по истории ранней церкви труд будет менее достаточен как исследовательский источник, однако окажется ценным свидетельством евангельской интерпретации Пастырских посланий во второй половине двадцатого века.

Сильнейшей стороной книги является ее исключительная композиционная цельность. Стотт не позволяет многочисленным деталям текста заслонить основной аргумент. Четыре императива — хранить, страдать, пребывать и проповедовать — постепенно раскрывают целостную теологию церковного служения. Евангелие является Божьим откровением, а потому не может быть произвольно изменено; оно является благой вестью о спасении, а потому должно проповедоваться; оно обличает человеческую гордость, а потому вызывает сопротивление и страдание; оно вверено церкви, а потому должно передаваться следующим поколениям. В этой логике доктрина, миссия, духовное формирование и экклезиология оказываются не отдельными темами, а взаимозависимыми сторонами одной реальности.

Не менее ценно соединение богословской твердости с пастырской теплотой. Стотт не превращает защиту ортодоксии в оправдание подозрительности или грубости. Его идеальный служитель должен быть одновременно неукоризненным делателем и кротким рабом Господа, точным в преподавании и терпеливым по отношению к заблуждающимся. Автор постоянно удерживает вместе то, что церковная практика склонна разрывать: благодать и ответственность, хранение и распространение, умственный труд и молитву, доктринальную чистоту и нравственную святость, уверенность в Божьем промысле и признание человеческой слабости. Благодаря этому книга не просто сообщает правильные положения, но формирует духовный этос служения.

Высокой оценки заслуживает и христоцентризм толкования. Евангелие у Стотта не сводится к системе абстрактных истин. Его содержанием является Иисус Христос, произошедший от семени Давида, умерший, воскресший, царствующий и грядущий судить мир. Хранить залог значит хранить свидетельство о Нем; терпеть страдания значит идти путем Его креста; пребывать в истине значит оставаться в учении Его апостолов; проповедовать слово значит возвещать совершенное Им спасение. Благодаря этому даже рассуждения о церковной дисциплине и преемственности сохраняют евангельский, а не бюрократический центр.

Вместе с тем книга имеет ограничения, которые необходимо учитывать. Защита павлова авторства Пастырских посланий изложена ясно, но слишком кратко для читателя, знакомого с масштабом современной дискуссии. Стотт перечисляет основные возражения, однако чаще предлагает правдоподобные альтернативы, чем последовательно доказывает их. Реконструкция освобождения Павла, его последующих путешествий, поездки в Испанию, нового ареста и заключения в Риме возможна, но значительная ее часть остается гипотетической. Автор обычно отмечает предположительный характер деталей, однако созданный им цельный рассказ способен произвести впечатление большей исторической определенности, чем позволяют источники.

Его понимание апостольской преемственности как передачи неизменного учения богословски последовательно, но явно отражает евангельско-протестантскую экклезиологию. Католический или православный читатель справедливо заметит, что церковная преемственность исторически включала не только передачу текста и доктрины, но также рукоположение, евхаристическое общение и видимую непрерывность церковного служения. Стотт не столько опровергает это более широкое понимание, сколько утверждает собственный приоритет: без преемственности апостольской истины всякая институциональная непрерывность теряет духовную ценность. Это сильный аргумент, но не окончательное разрешение межконфессиональной дискуссии.

Некоторые полемические формулировки книги заметно связаны с культурными конфликтами 1960-х годов. Рассуждения о «новом богословии», «новой морали» и «обществе вседозволенности» порой слишком обобщенны. Удачное различение между переводом неизменного текста и созданием нового произведения может создать впечатление, будто процесс богословской контекстуализации сравнительно прост. В действительности перевод апостольской вести в новую культурную ситуацию неизбежно включает сложные герменевтические решения: необходимо различать неизменное содержание и историческую форму, центральное и второстепенное, прямое предписание и культурно обусловленное применение. Стотт понимает необходимость такой работы, однако в данной книге больше предостерегает от новаторства, чем подробно объясняет принципы ответственной контекстуализации.

Толкование богодухновенности Писания выразительно и богословски насыщенно, но также остается программным. Определение Писания как «выдохнутого Богом» убедительно утверждает его Божественный источник, однако вопросы человеческого авторства, жанрового разнообразия, исторической обусловленности, формирования канона и способов разрешения трудных текстов почти не рассматриваются. Для пастырского комментария это понятно, но читателю не следует принимать краткое толкование 2 Тим. 3:16 за исчерпывающую доктрину Писания. Подобным образом рассуждение о предопределении подчеркивает смирение и уверенность, но мало говорит о соотношении Божественного избрания, человеческого ответа и универсальности евангельского призыва, хотя дальнейшее обсуждение миссии частично восстанавливает равновесие.

Стотт также уделяет сравнительно мало внимания социально-исторической конкретике ефесской общины и точному содержанию лжеучения. Образы женщин, «утопающих во грехах», Именея, Филита, Ианния и Иамврия обсуждаются главным образом как типологические примеры заблуждения. Более подробное исследование местных религиозных культов, риторических практик, домашней церковной жизни, роли покровителей и положения женщин могло бы сделать некоторые выводы менее универсализирующими. Однако подобное расширение изменило бы жанр книги: Стотт сознательно пишет не историко-критическую монографию, а экспозицию, призванную сформировать верность и мужество служителя.

В конечном счете ограничения труда не отменяют его значительности. Его сила состоит не в исчерпывающем решении всех вопросов, связанных со Вторым посланием к Тимофею, а в ясном обнаружении духовного нерва этого послания. Стотт показывает, что церковь живет между уже совершившимся явлением Спасителя и Его будущим явлением как Судии и Царя. В этом промежутке она получает сокровище, которое не вправе присвоить, переделать или скрыть. Каждое поколение принимает факел из рук предшественников и несет ответственность за то, чтобы передать его дальше. Для этого недостаточно интеллектуальной ортодоксии: нужны святость сосуда, терпение земледельца, дисциплина атлета, преданность воина, точность делателя и кротость раба. Именно поэтому книга остается актуальной далеко за пределами породивших ее споров. Она обращена к любой церкви, которой угрожает либо растворение в культуре, либо бесплодное замыкание в оборонительной позиции, и напоминает, что верность Евангелию состоит одновременно в его сохранении, воплощении, страдальческом свидетельстве и бесстрашном провозглашении.