Поиск
Настройки
Тема

Стулин - Бог, человек — Голгофа

Стулин - Бог, человек — Голгофа
Это обзор книги «Стулин - Бог, человек — Голгофа» Перейти к книге

Книга Евгения Стулина «Бог, человек — Голгофа, или Возвращение к благой вести на стыке эпох», изданная Богословским клубом «Эсхатос» по авторскому тексту 2023 года, принадлежит к редкому в русскоязычной евангельской среде жанру: это не перевод западного академического труда и не сборник проповедей, а развёрнутое богословское размышление верующего человека, который сам признаётся, что он «не богослов в прямом смысле этого слова», но годами вчитывался в Писание и пришёл к выводам, расходящимся с общепринятыми. Автор не скрывает полемического характера своей работы: уже в предисловии он предупреждает, что излагаемые взгляды «нестандартны», и приглашает читателя спорить, но спорить Писанием, а не формулой «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Издатель со своей стороны сопровождает книгу оговоркой, что взгляды автора не обязательно совпадают с его позицией. Тем самым перед нами книга-вызов, адресованная прежде всего тем, кто привык к определённому пониманию креста и готов подвергнуть его проверке.

Главный вопрос книги сформулирован с первых страниц предельно просто: почему умер Иисус? Большинство верующих, замечает автор, ответят не задумываясь, но не потому, что сами пришли к ответу через исследование Писания, а потому, что их так научили. Отсюда двойная задача книги. С одной стороны, освободить Голгофу от того, что автор называет «мёртвыми богословскими формулировками», и прежде всего от теории заместительной жертвы; с другой — вернуть кресту его живое, практическое значение, каким оно было для первой церкви. Сам Стулин определяет цель так: «оживить Голгофу и попытаться поставить её в центр нашей жизни, не посредством богословских малопонятных формулировок и запутанных, навевающих сон терминов, но через раскрытие её практического значения в жизни первой церкви». Метод, которым он намерен этого достичь, тоже заявлен открыто: опора на Писание, приводимое в книге обширными цитатами, на исторический контекст событий и на «здравый смысл» и библейскую логику, которые, по убеждению автора, не только допустимы, но необходимы при осмыслении креста. Ключевое понятие книги — «благая весть на стыке эпох», то есть Евангелие в его историческом контексте, на переломе от закона к благодати, когда смерть Иисуса впервые была возвещена тем, кто непосредственно был в ней повинен.

Первая часть книги служит вступлением и посвящена доверию к самому Писанию. Автор рассматривает историческую достоверность библейских пророчеств, соотношение пророчества и чуда и положение обычного верующего человека, оказавшегося между авторитетом науки и верой. Здесь он занимает умеренную позицию: мы не можем быть на сто процентов уверены ни в абсолютной истинности каждого утверждения, ни в необходимости понимать всё буквально, но существуют весомые доводы в пользу того, что Писание истинно в значительной мере. Эти главы, вместе с обширным первым дополнением в конце книги, образуют апологетическую раму, внутри которой развёртывается основное богословское рассуждение.

Вторая часть, «Эдемский разрыв», закладывает антропологическое основание всей концепции. «Корни Голгофы уходят в Эдем — в тот день и час, когда в сердце человека была вложена ложь о Боге», — пишет автор, и эта мысль становится стержнем книги. Грехопадение понимается прежде всего как искажение образа Бога в сердце человека: змей посеял подозрение, что Бог не добр и не желает человеку блага, и с этого момента человек живёт с ложным представлением о Творце. Стулин предлагает ряд собственных прочтений: «дерево познания добра и зла» он предлагает понимать как «дерево различения», чтобы снять мысль о том, будто в Боге есть знание зла через опыт; выражение «смертью умрёшь» толкует как предупреждение о соприкосновении с источником смерти — диаволом; так называемый «период невинности» в Эдеме он считает скорее временем «невинного отчуждения», чем безоблачной близости. Часть завершается главой «Я и Адам — одно», где автор, опираясь на Рим. 5:12 и Евр. 7:9–10, настаивает на реальной, а не только юридической связи всех людей с Адамом: никто не вправе думать, что на месте Адама поступил бы иначе.

Третья часть посвящена закону до Голгофы. Цель исхода, по мысли автора, — не столько установление закона, сколько близость Бога с народом («принёс вас к Себе», Исх. 19:4); но народ, испугавшись голоса Божьего у Синая, предпочёл посредника, и вместо близости пришла строгость закона. Стулин подробно разбирает пророческие тексты, в которых Бог выражает неудовлетворённость жертвами (Ис. 1:11–14; Пс. 39:7–9), и делает вывод, что изначальное желание Бога простиралось дальше закона и жертвоприношений. Закон он понимает как тень и прообраз, а прежде всего как свидетельство о Сыне. Эти главы написаны живо и содержат немало верных наблюдений; вместе с тем уже здесь намечается тенденция, которая станет важной в дальнейшем: жертвенная система предстаёт скорее как вынужденная уступка и бремя для Бога, чем как установленный Им прообраз грядущей жертвы.

Четвёртая часть, «Переосмысление основ богословия», — полемическое сердце книги. Автор начинает с похвалы «библейской логике и здравому смыслу», приводя примеры того, как Иисус и Павел убеждали слушателей ясной логикой. Затем он обращается к истории богословия и, опираясь на обширную цитату из статьи о греческой философии в древней церкви, утверждает, что Ориген и Августин «эллинизировали» христианство, а их наследие через Ансельма Кентерберийского дошло до Реформации и до нас. Особое внимание уделено Ансельму, который, по словам цитируемого словаря, «сознательно отложив Писание», обосновал необходимость удовлетворения Божьей чести; отсюда, по мысли автора, и пошла теория удовлетворения, повлиявшая на всё западное учение об искуплении. Далее следует прямая критика теории заместительной жертвы. Стулин выдвигает три основных возражения. Во-первых, нигде в Писании прямо не сказано, что Иисус пострадал «вместо нас»: греческий предлог hyper («за») имеет много значений, и в ближайшем контексте Рим. 8:32 (стихи 27, 31, 34) он явно означает «ради», «на стороне», а не «вместо». Во-вторых, теория противоречит историческому контексту: иудеи, которым Пётр сказал «Вы распяли», не могли понимать смерть Иисуса как совершившуюся вместо них. В-третьих, она искажает образ Бога. Автор сводит её к формуле: «Бог принёс Самого Себя в жертву Самому Себе, чтобы удовлетворить Самого Себя», и иллюстрирует мысль резкой аналогией: человек, которого оскорбили, говорит обидчику, что не может его простить, пока тот не убьёт его единственного сына. Суд Пилата, отпустившего виновного Варавву и предавшего на казнь невиновного, служит для него наглядной иллюстрацией того, что он считает несправедливостью заместительной схемы, а Притч. 17:15 («оправдывающий нечестивого и обвиняющий праведного — оба мерзость пред Господом») — её прямым опровержением.

Пятая часть, «Голгофа и потомки Авраама», переносит внимание на народ Израиля как непосредственного участника голгофских событий. Автор призывает не спешить «кидать камни» в наследников обетований: новый завет по Иер. 31:31–34 заключается именно с домом Израиля и домом Иуды, и язычники входят в него лишь вслед за ними. История славы и падения потомков Авраама становится для автора зеркалом, в котором должны узнать себя и христиане из язычников. Шестая часть, «Отец, Сын, человечество», рассматривает треугольник отношений между Отцом, Сыном и людьми. Стулин подчёркивает, что подлинное знание Бога — это знание Личности «изнутри», которое даёт только Сын, пребывающий «в недре Отчем» (Ин. 1:18), «отпечаток Его личности» (Евр. 1:3). Он настаивает на «всеобъемлющей зависимости Сына от Отца» не только в дни земной жизни, но и в состоянии прославления, противопоставляя смирение Сына самопревозношению «человека греха» (2 Фес. 2). Здесь же звучит замечание, что «догмат о Троице мешает нам увидеть» личные отношения Отца и Сына, поскольку мы воспринимаем их «как одного Бога».

Седьмая часть, «Голгофа и Пятидесятница», содержит положительное изложение позиции автора и, бесспорно, является самой сильной частью книги. Стулин исходит из того, что сам Иисус, говоря о Своей смерти, не объяснил, «как именно» она искупит человека, но связал её с проповедью: «так надлежало пострадать Помазаннику, и воскреснуть из мертвых в третий день, и проповедану быть во имя Его покаянию и прощению грехов во всех народах» (Лк. 24:46–47). Искупление, совершённое на Голгофе, распространяется через проповедь покаяния и прощения, которую ученики возвещают, облёкшись силою Духа. Ключом к пониманию становится проповедь Петра в Деян. 2: «вы убили — Бог воскресил»; «вы распяли — Бог сделал Его Господом и Помазанником». Дух Святой, по обетованию Ин. 16:8, обличает мир «о грехе», и этот единственный грех — отвержение и убийство Сына. Слушатели «пронзены в сердце», исполняется Зах. 12:10, и на вопрос «что нам делать?» звучит ответ, открывающий «безграничную глубину Божьей милости»: покаяние, крещение во имя Иисуса, прощение и дар Духа. Автор пишет: «Именно Дух Святой делает Голгофу реальностью, и не важно, сколько прошло времени — 2,5 месяца или две тысячи лет». Тот же путь — грех против Мессии, обличение, сокрушение, прощение, исполнение Духом — он прослеживает в обращении Савла. Отсюда его итоговая формула: «Отец подарил прощение не потому, что Ему кто-то что-то возместил. — Он простил, потому что люди глубоко сокрушились, раскаялись, оплакали». Тексты, которые традиционно понимаются в заместительном смысле, Стулин перечитывает в свете этой картины. Слова «Он грехи наши Сам вознёс телом Своим на древо» (1 Пет. 2:24) он предлагает понимать так, что в тело Иисуса были вбиты гвозди — материальное выражение человеческой греховности по отношению к Богу; вывод главы таков: «Христос страдает не как замена виновных, а как Тот, Кто несёт на Себе последствия их зла, чтобы исцелить их». Глагол hilaskomai в Евр. 2:17 автор предлагает переводить как «прощать грехи народа», а «веру в Его крови» в Рим. 3:25 понимает как веру, осознающую свою вину в пролитии этой крови. Пророчество Ис. 53, которое он открыто признаёт главным оплотом заместительного понимания, Стулин читает как пророчество о вневременной вине всех, кто «ни во что ставил» Мессию: местоимение «мы» у Исаии, по его мысли, включает всех людей всех времён в число виновных в страданиях Раба.

Восьмая часть распространяет вину за Голгофу на всё человечество — иудеев и эллинов, мир, который «ненавидит» Христа, — и связывает её с темами Царства и нового рождения «словом истины» (Иак. 1:18). Чтобы показать, что формула «вы распяли» относится не только к иудеям, автор опирается на проповедь Павла язычникам: коринфянам он решил «знать ничего, кроме Иисуса Христа, и притом распятого», а у галатов Христос был «предначертан как бы распятый», и именно через эту весть они получили Духа (Гал. 3:1–5) — то же, что произошло в Иерусалиме на Пятидесятницу. Резко звучит глава «Вера, которая ничего не стоит»: на Пятидесятницу, пишет Стулин, были возвещены две истины — Иисус есть Помазанник и Его распяли, — но со временем обе утратили остроту. Если в I веке исповедовать распятого простолюдина Помазанником было безумием на фоне чаяний, связанных с Августом, которого называли «помазанником Бога», то сегодня такая вера стала знаком социальной принадлежности, придающим человеку вес в собственных глазах, и потому нередко не стоит ничего. Девятая часть, «Конец закона — Христос», раскрывает мысль о том, что в Иисусе явлен «тот же Бог», что и в Ветхом Завете, но теперь открывшийся без покрова; закон, написанный на камне, становится законом в сердце, а верующие «умерли для закона» через сопричастность Голгофе. Выражение Евр. 9:10 «до времени исправления» автор предлагает понимать как «до времени улучшения», в согласии с мыслью послания о «лучшем завете», а сам закон сравнивает с «использованным патроном», выполнившим свою миссию свидетельства о Мессии и сдерживания разложения человека, хотя и признаёт, что как часть Писания закон сохраняет ценность для научения и для понимания будущего. Десятая часть посвящена текстологии и переводу. Автор объясняет объективные и субъективные причины разночтений, подробно обсуждает передачу тетраграмматона (ЙХВХ) словом «Господь» и последствия этой «подмены» для различения Отца и Сына в текстах, где рядом стоят Адонай и ЙХВХ, оговаривая, что не имеет ничего общего со Свидетелями Иеговы. Он рассказывает историю Синодального перевода, признаёт его достоинства, но называет его «безнадёжно устаревшим» и приводит ряд примеров неточностей, в которых, по его мнению, отразилось влияние богословской традиции. Заключение возвращается к главной мысли через образ богатого юноши: Голгофа, Воскресение и Пятидесятница призывают человека пройти через крушение собственной личности и встать рядом с теми, кто спросил «что нам делать?», а не с теми, кто оправдывается.

Книгу дополняют два больших приложения, которые по объёму составляют почти треть издания. Первое, занимающее более восьмидесяти страниц, представляет собой развёрнутую полемику с критиками исторической достоверности Библии. Автор честно признаёт, что верующему проще исходить из позиции «я верю, что Библия истинна», но призывает научиться осознанно отвечать на нападки, поскольку это делает веру «значительно более осмысленной». Он отстаивает раннюю датировку исхода (1446 год до н. э. на основании 3 Цар. 6:1) против привязки его к эпохе Рамсеса II, разбирает доводы «минималистов», объявляющих мифом эпоху Судей и Давидова царства, отвечает на привычные возражения о жене Каина или о том, мог ли Моисей написать рассказ о собственной смерти, и показывает, как хорошо внешними источниками документирован последний период Иудейского царства — от походов фараона Нехао до вавилонского плена. Отдельные страницы посвящены феномену единобожия Авраама как исторической загадке, которую лучше всего объясняет гипотеза откровения. Тон этих глав спокойнее, чем в основной части, а аргументация опирается на доступную популярную литературу. Второе приложение содержит подробную хронологию общественного служения Иисуса — иудейского периода, заключительного этапа служения и последнего пути в Иерусалим, а также последней недели Его земной жизни — с хронологическими списками и двумя картами; для проповедника и преподавателя, готовящего занятия по Евангелиям, это удобный справочный материал.

Эта книга принесёт наибольшую пользу зрелым, вдумчивым читателям, хорошо знающим Писание: служителям, проповедникам, преподавателям библейских школ и участникам богословских кружков, которые хотят глубже понять учение об искуплении и готовы встретиться с серьёзным вызовом привычным формулировкам. Для пасторов она будет полезна и как своего рода зеркало: критика автора отражает вопросы, которые реально возникают у многих верующих, особенно у молодёжи, когда заместительное учение преподносится упрощённо и механически, и умение ответить на такие вопросы Писанием — часть пастырской ответственности. Студентам богословия книга даст живой пример «народного» богословского поиска и материал для дискуссии о моделях искупления. Вместе с тем она мало подходит в качестве первого чтения для новообращённых и для тех, кто ищет систематического изложения учения о спасении: её полемический пафос требует от читателя достаточной подготовки, чтобы самостоятельно взвешивать аргументы.

Особое значение книга имеет для русскоязычных евангельских общин, где вопрос о смысле креста долгое время решался почти исключительно в рамках заместительной модели, усвоенной через переводную литературу, и где публичная дискуссия о моделях искупления велась мало. Стулин пишет не как профессиональный богослов, а как участник церковной жизни, прошедший курсы проповедников и много размышлявший над прочитанным, и его голос отражает настроения, которые существуют в общинах, но редко выходят на страницы книг. Уже поэтому знакомство с его аргументами полезно пасторам и учителям: понять, откуда возникают сомнения в привычном учении, — значит лучше подготовиться к разговору о нём. Вместе с тем читатель должен помнить, что перед ним не нейтральное исследование, а книга с отчётливо выраженной позицией, и что многие обсуждаемые в ней вопросы — о значении жертвенной лексики, о соотношении Божьей любви и справедливости, о месте Духа в усвоении искупления — имеют долгую историю обсуждения в мировом богословии, с которой автор почти не вступает в прямой диалог. Тем ценнее, если книга станет поводом для такого диалога в церкви и в богословских школах.

Сильные стороны книги значительны, и их стоит назвать прямо. Прежде всего это неподдельная любовь автора к Писанию и его стремление строить каждое утверждение на тексте, а не на чужом авторитете; обширные цитаты делают аргументацию прозрачной и проверяемой, что и было замыслом автора. Во-вторых, книга возвращает в центр внимания то, что часто остаётся на периферии популярной проповеди: неразрывную связь Голгофы, Воскресения и Пятидесятницы, роль Святого Духа в обличении и обращении, апостольскую проповедь в Деяниях как ключ к пониманию креста. Утверждение, что смерть Иисуса нельзя понять в отрыве от исторической драмы, в которой люди отвергли и распяли Сына Божьего, и что подлинное покаяние начинается с осознания этой вины, а не с перечня мелких проступков, звучит свежо и пастырски точно. Глава о блудном сыне, который прежде всего говорит «я согрешил против неба», — превосходный материал для проповеди. В-третьих, автор справедливо выступает против карикатурного варианта заместительного учения, в котором Отец предстаёт гневным судьёй, умилостивляемым любящим Сыном, против разрыва между любовью и справедливостью в Боге и против механической «веры в формулу», не затрагивающей сердца. Его настойчивое напоминание, что Бог открывается в Иисусе как Бог милости, «благой к неблагодарным и злым», — важный корректив к схоластическим перекосам. Наконец, главы о переводе, при всей их любительской природе, пробуждают интерес к языку оригинала и к истории русской Библии, а дополнения дают полезный апологетический и хронологический материал.

Однако богословская аргументация книги вызывает серьёзные возражения, которые необходимо высказать со всей ясностью. Первое касается того, как автор изображает критикуемую позицию. Заместительное учение в классическом евангельском изложении никогда не утверждало, что Бог не может простить, пока ему не возместят ущерб, и не изображало Отца, принимающего жертву от третьего лица. Его исходная мысль выражена у самого Павла: «Бог во Христе примирил с Собою мир» (2 Кор. 5:19), «Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас» (Рим. 5:8). Отец и Сын действуют в единстве любви, и именно поэтому аналогия с человеком, требующим, чтобы обидчик убил его сына, бьёт мимо цели: в евангельской вести Сам Бог в лице Сына добровольно принимает на Себя последствия греха. Кроме того, автор смешивает теорию удовлетворения Ансельма, где речь идёт о восстановлении Божьей чести, с реформационным учением о понесённом наказании, а знаменитое ансельмовское «отложив Писание» — методический приём книги «Почему Бог стал человеком», где автор нарочно рассуждает, «как если бы» Христос был неизвестен, — понимает как отказ от Писания. Мысль о заместительном значении смерти Христа встречается и задолго до Ансельма — у Евсевия, Афанасия, Августина и других отцов, — и её трудно объяснить одним лишь влиянием неоплатонизма.

Второе возражение относится к экзегезе. Наблюдение о многозначности предлога hyper справедливо, но заместительное понимание опирается не только на него. Автор почти не касается предлога anti в Мк. 10:45 («отдать душу Свою для искупления [lytron anti] многих») и антилитрона в 1 Тим. 2:6, обходит Гал. 3:13 («Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою») и 2 Кор. 5:21 («не знавшего греха Он сделал для нас жертвою за грех»). Его прочтение Ис. 53 как пророчества о всеобщей вине в отвержении Раба верно схватывает одну из граней текста, но не объясняет ключевых утверждений пророчества: «наказание мира нашего было на Нём», «Господь возложил на Него грехи всех нас», «Господу угодно было поразить Его», «когда же душа Его принесёт жертву умилостивления» (Ис. 53:5–6, 10). Толкование глагола hilaskomai как простого «прощать» не учитывает его постоянной связи с культовой лексикой жертвы и очищения в Септуагинте, а hilastērion в Рим. 3:25 — то же слово, которым в Евр. 9:5 и в греческом Исходе названа «крышка ковчега», место кропления жертвенной кровью в День очищения. Послание к Евреям, которое автор считает невозможным для заместительного прочтения, прямо говорит, что «без пролития крови не бывает прощения» (Евр. 9:22), и строит всю свою аргументацию на сопоставлении смерти Христа с жертвами Дня очищения. Можно спорить о том, как именно понимать эту жертвенную лексику, но обойти её невозможно.

Третье возражение связано с самой моделью искупления. Если прощение даруется потому, что люди «глубоко сокрушились, раскаялись, оплакали», а смерть Христа нужна была прежде всего для того, чтобы «достучаться до враждебного человечества», то искупление по существу переносится из события Голгофы в человеческий отклик на проповедь. Такая позиция близка к тому, что в истории богословия называют теорией нравственного влияния, восходящей к Абеляру, и к социнианской критике заместительного учения, хотя автор не ссылается на эти традиции. Слабость такой модели в том, что она с трудом объясняет, почему прощение, по Писанию, даруется «Кровию Его» (Рим. 5:9; Еф. 1:7), почему Христос назван «Агнцем Божьим, Который берёт на Себя грех мира» (Ин. 1:29), и почему апостольская проповедь в той же книге Деяний говорит язычникам, вовсе не участвовавшим в распятии, о прощении «именем Его» (Деян. 10:43) и о церкви, которую Бог «приобрёл Себе Кровию Своею» (Деян. 20:28). Распространение формулы «вы распяли» на всё человечество через Ин. 16:8 и Гал. 3:1–5 богословски выразительно, но в самих Деяниях проповедь язычникам (Деян. 14, 17) построена иначе, и у Павла весть о распятом Христе неизменно связана не только с обличением вины, но и с тем, что Он «предан за грехи наши и воскрес для оправдания нашего» (Рим. 4:25). Пятидесятница, бесспорно, показывает, как действует искупление в жизни людей, но не исчерпывает того, что совершилось на кресте.

Четвёртое замечание касается христологии и учения о Троице. Автор нигде прямо не отрицает Божества Христа, с сочувствием приводит исповедание Фомы «Господь мой и Бог мой» и говорит о Сыне как о «видимом образе самой сути Личности Невидимого». Однако его утверждение, что догмат о Троице мешает видеть отношения Отца и Сына, настойчивый акцент на подчинённости Сына даже в состоянии прославления и толкование слов «Бог явился во плоти» лишь как откровения Божьего характера оставляют христологию книги неясной. Для евангельского читателя это не второстепенный вопрос: именно Божество Сына делает Его смерть не жертвой третьего лица, а делом Самого Бога, и потому классическое тринитарное учение не мешает, а, напротив, защищает ту самую мысль о любящем Отце, которую автор стремится утвердить.

Наконец, следует отметить и методологические слабости. Противопоставление «живой веры» и «холодной науки о Боге», заявление, что догматика «по сути — система, выстроенная на полном пренебрежении контекстом», и общее недоверие к богословской традиции соседствуют в книге с собственной богословской системой автора, построенной на выборе текстов не менее избирательном, чем тот, в котором он упрекает оппонентов. Лингвистические наблюдения порой интересны, но иногда опираются на поверхностное знание языков, что автор честно признаёт: предложения переводить «Логос» как «Смысл», «Христос» — исключительно как «Помазанник», читать 1 Пет. 3:21 через иное значение слова eperōtēma требуют более серьёзного филологического обоснования. Книга заметно растянута, изобилует отступлениями, и её апологетическое дополнение, занимающее пятую часть объёма, лишь косвенно связано с главной темой.

В итоге «Бог, человек — Голгофа» — это искренняя, страстная и в лучших местах глубоко пастырская книга, которая ставит перед церковью настоящие вопросы: понимаем ли мы, почему умер Иисус, или повторяем заученное; видим ли мы в Пятидесятнице ключ к действию креста; не искажаем ли мы образ милующего Бога упрощённой проповедью. Ответы автора убедят далеко не всех, и читатель, воспитанный в евангельской традиции, найдёт в ней немало утверждений, требующих проверки Писанием и, на наш взгляд, корректировки. Но именно к такой проверке автор и призывает, и в этом смысле книга выполняет свою задачу: она не позволяет читать о Голгофе равнодушно. Её стоит читать как собеседника, а не как учебник, — внимательно, с Библией в руках и с готовностью не только спорить, но и услышать то верное и важное, что в ней сказано о сокрушении, покаянии и безграничной Божьей милости.

Оцените публикацию:
5.0/5 (1)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!