Поиск
Настройки
Тема

Султанов - Омар Хайям

Султанов - Омар Хайям
Это обзор книги «Султанов - Омар Хайям» Перейти к книге

Книга Шамиля Загитовича и Камиля Загитовича Султановых впервые вышла в серии «Жизнь замечательных людей» в 1987 году и была переиздана «Молодой гвардией» в 2007 году во втором, дополненном издании. Уже сама история книги многое говорит о ее характере: написанная в последние годы советской эпохи, а через двадцать лет была дополнена, и в ее итоговом виде отчетливо слышен голос авторов, рассматривающих Хайяма прежде всего как мыслящего мусульманина. Перед авторами стояла непростая задача, которую они формулируют в предисловии: как написать биографию человека, о жизни которого сохранились лишь скудные данные, многие научные работы которого утрачены, а авторство значительной части приписываемых ему четверостиший остается сомнительным. К этой фактографической трудности прибавляется трудность интерпретационная: вокруг Хайяма на протяжении полутора столетий шли ожесточенные споры, и авторы приводят в предисловии знаменитый перечень взаимоисключающих характеристик, составленный в 1897 году русским востоковедом Валентином Жуковским, согласно которому Хайям был одновременно «вольнодумец, разрушитель веры», «безбожник и материалист», «насмешник над мистицизмом и пантеист», «правоверный мусульманин», «гуляка, развратник, ханжа и лицемер». Главный вызов книги – найти за этим калейдоскопом образов живого человека. Метод авторов необычен для серии: строгие исторические и источниковедческие разделы чередуются в ней с беллетризованными сценами, в которых действуют и разговаривают Хайям, его отец, учителя, султаны и визири, а эпиграфами к главам и вставками в текст служат рубаи в переводах разных поэтов и аяты Корана. Ключевой принцип интерпретации сформулирован в последней главе: «Если хочешь узнать человека – найди в душе его противоречия; среди них найди главное; попробуй представить это главное противоречие как зеркало; загляни в него и, может быть, тебе повезет – ты увидишь тень истинного человека, как он есть».

Предисловие, занимающее значительный объем, представляет собой обстоятельный обзор истории изучения Хайяма. Авторы начинают с простого эксперимента: если спросить прохожих, кто такой Омар Хайям, все ответят – поэт, но немногие знают о его философских трактатах и математических трудах. Затем они рассказывают, как в 1859 году в Лондоне вышел вольный перевод «Рубайята», выполненный Эдвардом Фицджеральдом, и как эта книга, ставшая через несколько месяцев библиографической редкостью, превратила средневекового персидского ученого в одного из самых популярных поэтов Европы: молодые люди цитировали его рубаи в письмах к возлюбленным, а говорить о жизненных разочарованиях хайямовскими четверостишиями стало модой. Подробно освещена проблема «странствующих четверостиший», поставленная Жуковским, и попытки найти подлинный корпус рубаи: работы Фридриха Розена, Артура Кристенсена, отобравшего 121 четверостишие, находки венгерского ориенталиста Силлика, сводный труд индийского исследователя Свами Говинды Тиртхи, включающий более тысячи рубаи с указанием источников, и концепцию иранского ученого Мохаммада-Али Форуги. Авторы приводят и рассуждение о том, как при устном бытовании одного четверостишия могло возникнуть до шести вариантов, которые затем принимались за разные стихотворения. Особенно важна полемика с советскими исследователями, у которых, по словам авторов, Хайям порой оказывался чуть ли не сознательным атеистом, последовательным материалистом и богоборцем. Авторы признают, что в рубаи звучат мотивы фатализма и скепсиса, но решительно настаивают на ином их истолковании: «Отрицать мотивы фатализма, скепсиса в рубайяте Омара Хайяма – значит искажать его, хотя бы потому, что Омар Хайям был прежде всего мусульманином». Как истинный мыслящий правоверный, продолжают они, он глубоко верил в предопределение Всевышнего и именно поэтому скептически относился к призрачности земной жизни. Здесь же затронут удивительный парадокс: четверостишия Хайяма, любимые во всем мире, не были в свое время столь популярны у него на родине, где ему не отдавалось предпочтения перед другими авторами.

Первая глава, «Эта странная жажда истины», охватывает годы с 1048 по 1066 и начинается беллетризованной сценой рождения: палаточник Ибрагим двое суток ходит возле дома, где мучается в родах его жена Фатима, и шепчет слова шахады. Авторы широко разворачивают исторический фон: распад Газневидского государства, борьбу султана Масуда с кочевниками-сельджуками, его пленение восставшими войсками и гибель, приход к власти Сельджукидов. Подробно описаны религиозные споры в Нишапуре между суннитами и шиитами, учение о наследовании благодати Пророка, рационалистическая энциклопедия «Братьев чистоты», знакомящая учеников с Аристотелем и неоплатонизмом Плотина. Авторы вводят сцену разговора юного Омара с отцом, в которой мальчик, ссылаясь на первый аят «Фатихи» – «Слава Аллаху, Господу миров», – доказывает, что миров может быть неисчислимое множество, и тем самым показывают раннее пробуждение в нем той «странной жажды истины», которая дала название главе. Глава построена на сочетании исторических сведений с психологическими реконструкциями: эпиграф говорит о том, что у творческих личностей рано пробуждается внимание к собственной внутренней жизни.

Интересно и описание духовной атмосферы Нишапура, где еще помнили суфийского шейха Хамдуна аль-Кассара, первым вступившего на «путь порицания». Его последователи, как поясняют авторы, считали главным врагом верующего на пути к Всевышнему глубоко укоренившееся лицемерие, внешнее и внутреннее, незаметно порабощающее сознание и веру человека, и требовали безупречной искренности. Нетрудно заметить, что этот идеал непримиримости к лицемерию созвучен многим рубаи Хайяма, высмеивающим показное благочестие ханжей.

Вторая глава, «Мавераннахр», посвящена годам с 1066 по 1074, которые Хайям провел в Самарканде и Бухаре. Авторы признают, что ни одна историческая хроника не объясняет, почему и как он оказался в Мавераннахре, и восполняют этот пробел колоритными картинами самаркандского базара и беседами молодого ученого с верховным судьей Абу Тахиром, его покровителем. Значительная часть главы посвящена аскетическому движению захидов, благочестивых людей, отказывавшихся принять что-либо от власть имущих, и авторы утверждают, что это течение оказало воздействие на формирование мироощущения Хайяма. Здесь же излагается история математических трудов Хайяма: «Трудностей арифметики», не найденных до сих пор, и знаменитого алгебраического трактата, в котором, как пишут авторы, Хайям, возможно, первым в истории математики предложил общий прием извлечения корней любой степени из чисел, а также дал систематическую теорию кубических уравнений, продолжив работы аль-Махани, аль-Кухи, аль-Бируни. Эта глава особенно ценна для читателя, интересующегося историей науки: авторы показывают Хайяма как наследника греческой математики Евклида и Аполлония, творчески развивающего ее в исламской среде.

Третья глава, «Сила и слабость выбора», охватывает исфаханский период с 1074 по 1092 год – время наибольшего внешнего успеха Хайяма. Пригласивший его в Исфахан султан Малик-шах и великий визирь Низам аль-Мульк привлекли его к работе в новой Исфаханской обсерватории, основанной в 1074–1075 годах, где он трудился до 1092 года. Авторы подробно описывают Исфахан, приводя восторженное свидетельство путешественника Насира Хосрова, не видавшего во всех персоязычных странах города более красивого и цветущего, и рассказывают о календарной реформе 1079 года, создавшей эру Джалали, солнечный календарь, о котором впоследствии подробно писал в своих «Новых астрономических таблицах» знаменитый астроном Улугбек. В беллетризованной сцене Хайям выступает в роли походного врача султана, изучившего «Канон врачебной науки» Ибн Сины. Важное место занимает разбор философских трактатов этого периода и богословских споров эпохи: авторы показывают, что ханифитские и ханбалитские ортодоксы видели в стремлении к светскому знанию опасную предпосылку неверия, а ашаритские богословы утверждали, что Аллах свободно определяет каждую вещь в мире, и что против такого «детерминизма», не допускающего внутренней устойчивости ни в природе, ни в человеке, Хайям резко протестовал. Авторы честно признают, что точка зрения его оппонентов гораздо больше соответствовала коранической доктрине, чем собственные взгляды Хайяма. Здесь же разобрана легенда о «трех товарищах» – Хайяме, Низам аль-Мульке и вожде исмаилитов Хасане Саббахе, которые будто бы в юности поклялись помогать друг другу. Авторы приводят рассказ Рашид ад-Дина, согласно которому Хайям отказался от управления Нишапуром и попросил лишь ежегодного жалованья, но вслед за Эдвардом Брауном показывают историческую недостоверность легенды: Низаму аль-Мульку был уже тридцать один год, когда родился Хайям. Тем не менее, замечают они, легенда интересна тем, что в памяти людей Хайям остался человеком, лишенным властолюбия.

Фигура Хасана Саббаха, которой авторы посвящают много места, выписана в книге без традиционной демонизации. По их словам, вернувшись на родину после долгих странствий двадцатисемилетним, он поставил ясную политическую цель – уничтожить власть Сельджукидов и освободить от господства завоевателей население Ирана, – и хотя этому замыслу не суждено было осуществиться полностью, исмаилитам удалось закрепиться в горной крепости Аламут. Авторы подчеркивают, что религиозное учение Саббаха было достаточно умеренным по исмаилитским меркам: он чтил Коран, сунну и шариат и сохранял исламское учение о Всевышнем Творце, а историки сообщают, что за употребление вина он приказал убить собственного сына. Для исмаилитов, поясняют авторы, познание Бога было путем к спасению, и главным вопросом учения Саббаха был вопрос о путях этого познания. Так в книге постепенно выстраивается картина эпохи, в которой разные течения ислама – ортодоксальный калам, рационалистическая философия, суфийская мистика и исмаилитский эзотеризм – предлагали свои ответы на один и тот же вопрос о том, как человек может познать Бога, и в которой Хайям искал собственный путь.

Не менее интересно описание политической жизни исфаханского двора. Авторы рассказывают, как Низам аль-Мульк создал внутри государственного аппарата Сельджукидов собственную сеть выдвиженцев, которые еще почти полвека после его гибели играли важную роль при дворах султанов и халифов, и подчеркивают, что Хайям принадлежал к этому кругу и пользовался покровительством визиря в течение всей его жизни. В конце 1080-х годов против семидесятилетнего визиря сложилась оппозиция во главе с Тадж аль-Мульком и первой женой султана, караханидской принцессой Туркан-хатун, женщиной сильного характера и безграничных амбиций, и этот конфликт оказался для Низама роковым. Авторы приводят и выразительные детали, характеризующие самого Малик-шаха: после удачной охоты султан, подсчитав убитых животных, приказал раздать столько же динаров милостыни, сказав, что боится Аллаха, ибо проливает кровь животных для забавы. Эти страницы позволяют увидеть мир, в котором жил и работал Хайям, мир блестящий и жестокий, где покровительство могущественного человека было условием научной работы, а его гибель могла в одночасье разрушить судьбу ученого.

Четвертая глава, «Будь всегда готов к неожиданности!», описывает годы с 1092 по 1104, начавшиеся с катастрофы. В 1092 году погибли великий визирь Низам аль-Мульк и султан Малик-шах, и государство Сельджукидов погрузилось в междоусобицы. Авторы подробно излагают историю исмаилитского движения и Хасана Саббаха, приводят его собственный рассказ о том, как его, юношу, обратили в исмаилизм ремесленник-чеканщик и шорник, и показывают, как тайная проповедь превратилась в мощную политическую силу. Хайям, лишившийся покровителей, оказался в сложном положении: авторы приводят свидетельство историка аль-Бейхаки о том, как будущий султан Санджар затаил на него злобу, потому что Хайям при лечении мальчика заметил, что тот «внушает страх». К этому периоду относится и «Науруз-наме», трактат о празднике Нового года, из которого авторы приводят рассуждения о стреле и луке, отражающие традиции изучения звездного неба. Главное в этой главе – перелом в сознании Хайяма. Авторы пишут, что еще в 1070-х и 1080-х годах он искал ответы на вечные вопросы – откуда мы пришли и куда идем – у Ибн Сины, Пифагора, Аристотеля, Плотина, Платона, у суфийских мудрецов и исмаилитских эзотериков, и рационализм оставался основой его мышления. Но когда страна погрузилась в тяжелейший кризис, а социальные институты, обеспечивавшие минимум рациональности общественной жизни, стали рушиться, наступил перелом. Эпиграф главы выражает этот перелом: «Нужно быть сильным, чтобы с твердой волей идти по дороге, выбранной тобой. Но еще большая сила и человечность нужны, чтобы самому отказаться от привычного пути, даже тогда, когда не видно другой дороги».

Авторы показывают, как этот перелом отразился в поэзии. В атмосфере ожесточения, подозрительности и неуверенности в завтрашнем дне, когда, по их словам, утрачивались общепринятые ценности справедливости, дружбы, разума и добра, Хайям с горечью писал четверостишия, в которых разум оказывается «в цене чеснока», а тот, кто следует разуму, «доит быка». Здесь горькая ирония направлена не против веры, а против общества, утратившего справедливость, и авторы убедительно показывают, что многие «вольнодумные» рубаи Хайяма следует читать как отклик на конкретный исторический кризис, а не как философскую программу.

Пятая глава, «Не то, не то!», охватывает последние почти тридцать лет жизни Хайяма, с 1104 по 1131 год, пришедшиеся на царствование султанов Мухаммада и Санджара. Глава открывается аятами Корана о том, что человек создан не напрасно и будет возвращен к Богу, и рубаи о тайнах мира, на которые мудрец наложил печать молчания. Значительное место отведено сопоставлению Хайяма с его великим современником аль-Газали: авторы рассказывают о блестящей карьере аль-Газали в багдадской Низамийе, где его лекции слушали триста студентов, и о его духовном кризисе, приведшем к уходу в суфизм. В беллетризованных сценах Хайям наставляет учеников о пути истины, ссылаясь на слова халифа Али: «Не познавай истину через людей, но познавай истину самое по себе». Авторы подробно анализируют последний философский трактат Хайяма, «О всеобщности существования», который называют его философским завещанием, и приходят к выводу, что Хайям, при всей близости к суфизму, отстаивал концепцию субстанциональной уникальности индивидуального «я» и отрицал ключевую суфийскую идею фана – полного растворения личности во Всевышнем. Глава завершается рядом «кругов» – портретов Хайяма в разных ипостасях, где авторы подводят итог: Хайям – мусульманин, знаток Корана, суфий, ученый-естественник и рационалист, но прежде всего трагическая личность, которая в постоянном стремлении осознать свою уникальность не может назвать себя только кем-то одним. Смысл жизни творчески мыслящего верующего мусульманина, по формулировке, вынесенной авторами в эпиграф, состоит в том, чтобы пройти свой неповторимый путь, оставаясь при этом самим собой. Книгу дополняют хроника основных дат, от рождения 18 мая 1048 года в Нишапуре до кончины 4 декабря 1131 года, обширный словарь терминов и список литературы.

Сопоставление с аль-Газали проведено в книге особенно подробно и поучительно. Авторы рассказывают, что, достигнув блестящего положения в Багдаде, аль-Газали, по его собственному признанию, стал законченным скептиком, утратил личностную веру и пришел к отрицанию возможности познать истину ограниченным человеческим разумом. Летом и осенью 1095 года он пережил тяжелый внутренний кризис, оставил кафедру брату, тайно покинул Багдад в одежде дервиша и одиннадцать лет провел в странствиях, посетив Мекку, Иерусалим, Дамаск и Александрию и два года прожив отшельником в горах близ Иерусалима. Затем он вернулся к преподаванию, в том числе в Нишапуре, где, по предположению авторов, не раз встречался с Хайямом. Аль-Бейхаки сохранил рассказ об одной такой встрече: аль-Газали спросил Хайяма о сложном астрономическом вопросе, тот начал говорить пространно, избегая спорных утверждений, и так продолжалось до полуденного призыва к молитве, когда аль-Газали встал со словами Корана: «Истина пришла, и исчезла нелепость». В этом эпизоде, как показывают авторы, сталкиваются два пути: путь рационального познания и путь мистического озарения, и именно на фоне аль-Газали становится понятнее своеобразие Хайяма, который, по их мнению, так и не согласился отказаться ни от разума, ни от неповторимости собственного «я».

Кульминацией книги становится рассказ о смерти Хайяма, который авторы приводят по свидетельству историка аль-Бейхаки, записавшего его со слов свояка поэта, имама Мухаммада аль-Багдади. Однажды Хайям, читая метафизику из «Книги исцеления» Ибн Сины, дошел до главы о едином и множественном, заложил страницу зубочисткой и велел позвать праведных людей, чтобы составить завещание. Затем он помолился, больше не ел и не пил, а окончив последнюю вечернюю молитву, склонился до земли и произнес: «О мой Господь, Ты знаешь, что я познал Тебя по мере моей возможности. Прости меня, мое знание Тебя – это мой путь к Тебе». И умер. Авторы справедливо видят в этом рассказе ключ ко всей жизни Хайяма: путь познания, на котором ученый, поэт и мистик искал Бога, завершился не торжеством разума и не мистическим растворением, а смиренной молитвой о прощении. Этот эпизод, бесспорно, принадлежит к самым сильным страницам книги и опровергает образ Хайяма-безбожника лучше любой полемики.

Особого упоминания заслуживает то, как авторы обращаются с самой поэзией Хайяма. Рубаи в книге звучат постоянно – в эпиграфах, в беллетризованных сценах, в разборе философских идей, – причем в переводах самых разных поэтов: Владимира Державина, Осипа Румера, Германа Плисецкого, Ильи Сельвинского, Ивана Тхоржевского и других. Это позволяет читателю почувствовать, насколько разными предстают одни и те же мотивы в разных переложениях. В предисловии авторы дают и сжатый, но содержательный очерк особенностей персидской поэтики, объясняя, что в персидской лирике образы роз и кипарисов служат лишь основой, превращающейся в подлинный поэтический образ с помощью новых семантических связей, и что именно поэтому для большинства персидских поэтов четыре строки рубаи были слишком тесной формой, тогда как Хайям сделал ее главной формой своего творчества. Этот анализ помогает понять, почему краткие четверостишия, в которых каждое заключает законченную мысль в чеканной форме, оказались так созвучны европейскому читателю XIX века.

Книга адресована широкому кругу читателей, интересующихся культурой мусульманского Востока. Для студентов-востоковедов и историков она будет полезна как подробный очерк политической и духовной истории Сельджукидского государства, исмаилитского движения, суфизма и калама XI–XII веков, снабженный словарем терминов. Историки математики и астрономии найдут в ней изложение научных достижений Хайяма, от теории кубических уравнений до календарной реформы. Любители поэзии получат обзор проблем атрибуции рубаи и истории их восприятия в Европе. Для христианских пасторов, миссионеров и преподавателей религиоведения, работающих в мусульманской среде, книга представляет особый интерес как изнутри написанный портрет исламской интеллектуальной культуры, позволяющий понять, как мыслящий мусульманин отвечал на вечные вопросы о Боге, предопределении, свободе и смысле жизни.

Достоинства книги значительны. Авторы обладают широкой эрудицией и привлекают обширный круг источников: от средневековых хроник Рашид ад-Дина, Ибн аль-Асира, аль-Бейхаки и «Сиасет-наме» Низам аль-Мулька до трудов Бартольда, Бертельса, Петрушевского и Меца. Убедительна их полемика с упрощенными образами Хайяма-атеиста и Хайяма-гедониста, и столь же убедительна трезвость в отношении легенд, прежде всего легенды о «трех товарищах». Ценно то, что Хайям предстает в книге во всей многогранности: не только как поэт, но и как математик, астроном, врач, философ, и что его творчество вписано в живую картину эпохи с ее политическими катастрофами и богословскими спорами. Тонко и с пониманием изложены основы суфизма и исмаилизма, учения «Братьев чистоты» и неоплатонизма, что делает книгу полезным введением в историю исламской мысли. Удачно и то, что книга снабжена подробным словарем терминов – от алгебраической «аль-мукабалы» до суфийских понятий «халь», «марифат» и «хакикат», – без которого неподготовленному читателю было бы трудно ориентироваться в насыщенном материале.

Вместе с тем книга вызывает и серьезные возражения. Прежде всего это ее жанровая неоднородность. Беллетризованные сцены с вымышленными диалогами, мыслями и чувствами героев, сменяющиеся строгими источниковедческими разделами, создают у читателя неясность относительно того, где кончается документ и начинается фантазия авторов, тем более что о жизни Хайяма, как признают они сами, известно очень мало. Многие главы перегружены историческим фоном, на котором фигура героя надолго исчезает: подробные рассказы о судьбе Газневидов, сельджукских султанов или Хасана Саббаха порой занимают больше места, чем сам Хайям. Наконец, интерпретация Хайяма как глубоко верующего мусульманина, при всей ее обоснованности, местами превращается в апологию: авторы склонны объяснять любые мотивы сомнения и бунта в рубаи как выражение благочестивой веры в предопределение, хотя сами признают, что взгляды Хайяма расходились с коранической ортодоксией его времени. Читатель, не владеющий материалом, рискует принять эту интерпретацию как единственно возможную.

С евангельской точки зрения книга представляет интерес прежде всего как свидетельство о том, как великий ум, воспитанный в исламе, бился над вопросами, которые знакомы каждому читателю Екклесиаста. Рубаи, которые приводят авторы, – «Откуда мы пришли? Куда свой путь вершим? В чем нашей жизни смысл? Он нам непостижим» – звучат как отголосок «суеты сует» Проповедника, а мотив краткости жизни, бренности власти и тщетности земного знания пронизывает всю книгу. Однако авторы рассматривают эти вопросы исключительно в рамках исламской мысли и не замечают, что именно здесь христианское откровение предлагает иной ответ. Предопределение, в котором авторы видят основу хайямовского скепсиса, в исламской перспективе нередко оборачивается фатализмом, лишающим человека подлинной свободы и подлинной надежды; евангельская же вера говорит о Боге, Который не только определяет ход вещей, но Сам входит в историю, чтобы спасти человека, и о надежде воскресения, превращающей скорбь Екклесиаста в радость. Показательно, что сам Хайям, по словам авторов, протестовал против ашаритского «детерминизма», лишавшего мир внутренней устойчивости, и настаивал на неповторимости человеческого «я», не растворяющегося в Божестве. Эти интуиции удивительно близки христианскому пониманию личности как образа Божьего, созданного для общения с Творцом, а не для исчезновения в Нем. Книга не ставит этих вопросов, но христианский читатель может увидеть в трагедии Хайяма, человека, который, по выражению авторов, наложил на уста печать молчания, свидетельство о жажде, утолить которую способен лишь Тот, Кто сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь».

Нельзя не отметить и того, как авторы трактуют вино в поэзии Хайяма. Они справедливо возражают против прямолинейного понимания рубаи как простого прославления пьянства и показывают, что суфийская поэзия пользовалась особым эзотерическим языком, в котором вино, кабак и возлюбленная становятся символами мистического опыта. Вместе с тем они признают, что ряд четверостиший не допускает никакого суфийского подтекста. Для христианского читателя этот спор поучителен: он показывает, как опасно и вычитывать в древнем тексте только то, что соответствует собственным убеждениям, и игнорировать то, что им противоречит. Апологетическая интерпретация, отстаиваемая авторами, сама по себе является предостережением для любого толкователя.

Предсмертная молитва Хайяма, приведенная авторами, заслуживает особого размышления христианского читателя. В словах «Ты знаешь, что я познал Тебя по мере моей возможности. Прости меня, мое знание Тебя – это мой путь к Тебе» звучит и подлинное смирение, и вместе с тем трагическая неуверенность человека, для которого единственным путем к Богу остается его собственное знание. Евангелие говорит о другом пути: не человек восходит к Богу по ступеням познания, но Бог нисходит к человеку, и прощение основано не на мере нашего знания, а на совершенной жертве Христа. Именно здесь проходит граница между самыми возвышенными исканиями исламской мысли и христианской верой, и книга, сама того не желая, позволяет эту границу ясно увидеть. Для миссионера и пастора, ведущего диалог с мусульманами, подобные свидетельства бесценны: они показывают, что за внешними различиями богословских систем скрываются те же вопросы о прощении и спасении, на которые отвечает благая весть.

Следует сказать и о научном аппарате книги. Ссылки на источники, как правило, даются в самом тексте, без подстрочных примечаний, а список литературы невелик и состоит преимущественно из работ советского времени; новейшие исследования о Хайяме и о Сельджукидах в нем почти не представлены. Это не умаляет достоинств книги как популярного жизнеописания, но читателю, желающему проверить ту или иную цитату или интерпретацию, придется обращаться к специальной литературе.

В итоге книга Шамиля и Камиля Султановых – содержательное, эрудированное и увлекательное жизнеописание великого персидского ученого и поэта, которое значительно расширяет представления о нем и знакомит читателя с богатейшим миром исламской культуры XI–XII веков. Читать ее стоит, помня о беллетристической природе многих сцен и об определенной идеологической позиции авторов. Для христианского читателя она может стать поводом к размышлению о том, что вопросы Хайяма – откуда мы пришли и куда идем – остаются вопросами каждого человека, и что ответ на них дает не скептическая мудрость и не мистическое растворение, а встреча с живым Богом, открывшимся во Христе.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!