Игорь Евгеньевич Суриков, доктор исторических наук, один из ведущих российских антиковедов, хорошо известен читателям серии «Жизнь замечательных людей» как автор биографий Геродота, Сократа, Пифагора, Сапфо и Гомера. Книга о Диогене Синопском, вышедшая в 2023 году, продолжает этот ряд и отличается от предшественниц особой трудностью задачи. Диоген – едва ли не самый популярный из древнегреческих философов: как напоминает автор уже в эпиграфе, взятом из романа Николая Островского, даже простой рабочий, не знавший ни одного другого имени, помнил некоего «Идеогена», который всю жизнь прожил в бочке. Но популярность эта держится на анекдотах, а не на знании. Почти все, что нам известно о Диогене, восходит к шестой книге сочинения Диогена Лаэртского «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», написанного в начале III века нашей эры, через полтысячелетия после смерти героя, и к рассеянным свидетельствам Цицерона, Сенеки, Плутарха, Диона Хрисостома, Лукиана, Эпиктета, императора Юлиана, Иоанна Стобея и других поздних авторов. Главный вызов, который принимает Суриков, – объяснить, почему Диоген вел себя так, как вел, и показать, что его «чудачества» на самом деле были элементами последовательного, продуманного образа жизни, отражающего вполне определенную мировоззренческую позицию. Метод автора сочетает трезвую источниковедческую критику, постоянно отделяющую вероятное от невероятного, с широким историческим контекстом, позволяющим увидеть в кинизме закономерный плод кризиса греческого полиса. Стиль книги нарочито непринужденный и разговорный: автор обращается к читателю напрямую, делится личными воспоминаниями, иронизирует, но за этой легкостью стоит основательная научная эрудиция, о которой свидетельствует обширный аппарат примечаний.
Пролог, названный словами «Непристойный образ», знакомит читателя с проблемой. Автор описывает образ Диогена, сложившийся в массовом сознании, и показывает, что уже в античности философ стал своего рода «достопримечательностью» Афин: многие специально приходили взглянуть на обитателя пифоса в надежде стать свидетелями его очередной выходки, а афинские власти, когда пифос разбили, дали ему новый. Здесь же Суриков касается проблемы «социальных корней» кинизма и приводит характерную для советской историографии точку зрения, согласно которой киники были бунтарями-одиночками, первыми заявившими миру о несправедливости рабства и привлекавшими внимание к обездоленным; к собственной оценке этой позиции автор обещает вернуться позже, сохраняя, по его выражению, интригу. Глава «Сотканный из анекдотов» посвящена источникам. Автор рассказывает о Диогене Лаэртском и его своеобразном труде, где жизнеописание Диогена Синопского оказалось одним из самых объемных, больше, чем жизнеописания Сократа или Аристотеля, и приводит многочисленные образцы «хрий» – кратких рассказов о меткой реплике или поступке философа. Суриков убедительно показывает, что эта традиция вряд ли сколько-нибудь точно отражает действительные факты: чего стоит хотя бы предание о том, что Диоген умер в один год и даже в один день с Александром Македонским, – совпадение, по словам автора, слишком красивое, чтобы быть правдой.
Особенно наглядно характер источников демонстрирует рассказ о смерти Диогена. Автор приводит свидетельство Диогена Лаэртского, согласно которому уже в древности существовали самые разные версии: одни говорили, что философ съел сырого осьминога и умер от холеры, другие – что он сознательно задержал дыхание, третьи – что его покусали собаки, с которыми он пытался поделить того же осьминога. Версию о задержанном дыхании сам Диоген Лаэртский объяснял домыслом учеников, которые однажды нашли учителя в коринфском гимнасии Крания закутанным в плащ и, откинув его, увидели, что он уже не дышит. Суриков использует этот пример, чтобы показать, как вокруг таких личностей, особенно притягивающих к себе выдумки, масса анекдотов нарастает со временем, как снежный ком. При этом он отдает должное и самому Диогену Лаэртскому, приводя характеристику Лосева: книга его переполнена анекдотами и отступлениями и разочаровывает того, кто ищет в ней систематическую историю философии, но доставляет настоящее удовольствие тому, кто хочет погрузиться в самую гущу античной жизни.
Глава «Как уроженец захолустья попал в "школу Эллады"» начинается с личной ноты: автор пишет ее в Алупке, глядя на Черное море, за которым всего в трехстах километрах находится Синопа. Он рассказывает об истории этого милетского полиса на южном берегу Понта, о представлениях греков о народах Северного Причерноморья, а затем обращается к центральному эпизоду биографии – изгнанию. Отец Диогена Гикесий был, по Диогену Лаэртскому, трапезитом, то есть менялой, и предание связывает изгнание философа с порчей монеты: оракул будто бы посоветовал ему «сделать переоценку ценностей», а он понял это буквально. Суриков подробно разбирает этот сюжет, в том числе нумизматические находки: синопские монеты с надрубками и монеты с именем Гикесия, позволяющие предположить, что отец Диогена был не простым менялой, а монетным магистратом. Однако датировка этих монет порождает новые трудности, и автор, как это часто случается в книге, честно признает, что вопрос приходится оставить открытым. Глава «Бегство от настоящего» рисует картину Афин конца V – начала IV века до нашей эры: тяжелую Пелопоннесскую войну, гонения на философов-вольнодумцев, кризис полисного коллективизма, когда богачи перестали охотно нести расходы в пользу государства, а групповые интересы вытеснили общегражданские ценности. На этом фоне автор рассматривает учеников Сократа и прежде всего Аристиппа из Кирены, основателя гедонистической школы, в которой видит своего рода антипода будущих киников.
Глава «Ученик ученика Сократа» посвящена Антисфену, учителю Диогена и основателю кинической школы, о котором, как замечает автор, научной литературы существует даже больше, чем о самом Диогене, и которого признают мыслителем более глубоким и серьезным. Приводятся его меткие изречения – например, совет афинянам постановить «считать ослов конями», раз уж они простым голосованием делают из невежд полководцев, – и рассказ о том, как Антисфен, не желавший брать учеников, прогонял их палкой, но в конце концов уступил упорству Диогена. Особенно выразителен образ отношений учителя и ученика, сохраненный в поздней традиции: Антисфен сравнивал Диогена с оводом, который машет крылышками почти неслышно, но жалит жестоко, и с норовистым, но смелым и выносливым конем, тяжелый нрав которого всадники охотно переносят. Автор показывает, что Антисфен был плодовитым писателем: среди его утраченных сочинений были трактаты о справедливости и мужестве, о благе, о законе, о свободе и рабстве, об истине, о воспитании и даже о жизни и смерти, так что поднимал он самые глобальные вопросы, и лишь краткий пересказ его взглядов у Диогена Лаэртского позволяет судить об их содержании. Не менее интересно наблюдение о прозвищах: Диоген получил кличку «Пес» и охотно на нее отзывался, а Антисфен называл себя «Истинным Псом», и автор предполагает, что учитель, возможно, испытывал некоторую ревность к ученику, затмившему его славой.
Глава «Гедонизм навыворот» излагает этические основы кинизма: добродетель как единственное благо, самодостаточность, свободу от потребностей, закаливание тела и духа трудами. Автор показывает, что кинизм – это не столько самоограничение, сколько демонстративное презрение ко всем общественным нормам, научиться которому было едва ли не труднее, чем привыкнуть к нищете, и приводит знаменитый эпизод, когда Диоген велел желающему учиться у него философии ходить за ним с рыбой в руках, а тот устыдился. Глава завершается выводом о том, что киники представляли философию будущего: если эпикуреизм генетически связан с киренской школой Аристиппа, то первый стоик Зенон начинал как ученик киника Кратета.
Глава «Пес ищет человека» раскрывает парадокс диогеновского отношения к людям. По мысли автора, Диоген пренебрегал окружающими не из человеконенавистничества, а, напротив, потому что имел очень высокое понятие о человеке и предъявлял к тем, кто носит это имя, предельно высокие требования, прежде всего к самому себе. Он сравнивал себя с учителями пения, которые нарочно берут тоном выше, и шел в театр, когда все выходили навстречу. Самый знаменитый эпизод этой главы – Диоген, днем с фонарем ищущий человека, – соседствует с рассказом о том, как он принес в Академию ощипанного петуха в ответ на платоновское определение человека как двуногого животного без перьев. Суриков объясняет, что, высмеивая Платона, Диоген полностью игнорировал духовную сторону человеческого существа. Затем автор дает обзор развития греческой философии от натурфилософов-«физиков» к софистам и Сократу и показывает, что для киников главным оставалось то, что относится к человеку, то есть этика. Здесь же он приводит меткую формулу Сергея Аверинцева: «Мыслить по-кинически – только средство; цель – жить по-кинически».
Глава «"Спятивший Сократ"?» ставит вопрос, справедливо ли считать Диогена Сократом, доведенным до абсурда. Автор отмечает, что приписываемое Платону выражение, давшее название главе, – возможно, поздняя вставка в рукописи, и подробно сопоставляет Сократа и Диогена. Сократ, при всей своей неприхотливости и иронии, оставался гражданином, чтил законы и родителей, отказался бежать из тюрьмы, хотя побег был вполне возможен, тогда как Диоген отвергал полис и его законы. Суриков показывает, что, при внешнем сходстве, «линия Сократа» в кинизме подверглась радикальной трансформации. Здесь же обсуждается вопрос о сочинениях Диогена: уже в древности спорили, принадлежат ли ему приписываемые трагедии и диалоги, и автор склоняется к осторожному скепсису. Глава «Первый космополит» посвящена знаменитому ответу Диогена на вопрос, откуда он: «Я – гражданин мира». Автор показывает, что слово «космополит», по всей видимости, впервые было придумано и употреблено именно Диогеном, и звучало оно тогда вызывающе: в эпоху, когда человек ощущал себя частицей родного полиса и потеря родины считалась одним из самых страшных несчастий, Диоген объявлял себя свободным от всякой привязанности к месту. Здесь же разобраны предания о его пленении после битвы при Херонее и ответе Филиппу II и рассказ о том, как Диоген попал в руки пиратов, был продан в рабство коринфянину Ксениаду и стал воспитателем его сыновей и фактическим хозяином своего хозяина.
Обширная глава «А тем временем…» переносит читателя в мир большой политики IV века до нашей эры: в Афины после краха «великого проекта» демократии, в Македонию Филиппа II, в Атарней тирана Гермия, друга Аристотеля, и рассказывает о том, как Филипп с помощью оружия, интриг и подкупа подчинил себе Грецию, завершив эту борьбу победой при Херонее. Автор подчеркивает, что сам Диоген политикой совершенно не интересовался, но время было столь бурным, что она не могла обойти стороной никого. Автор насыщает эту главу живыми подробностями, почерпнутыми из ораторов и историков. Он напоминает, какой взрыв бессильного гнева вызвал в Афинах захват Филиппом Амфиполя в 358 году до нашей эры, и пересказывает знаменитое описание Демосфена, как вечером в город пришла весть о взятии Элатеи: одни бросились освобождать площадь от торговых палаток, другие – звать стратегов и трубача, и наутро весь народ стекся в собрание, не дожидаясь решения Совета. Тем самым читатель ощущает напряжение эпохи, в которую Диоген предпочитал греться на солнце возле своего пифоса. Рассказывая о годах после Херонеи, автор отмечает и неожиданный расцвет Афин при Ликурге, когда на Агоре появились новые храмы, был перестроен театр Диониса и сооружен стадион для Панафинейских игр, – последний подъем полиса, утратившего политическую независимость.
Глава «"Не заслоняй мне солнце"» посвящена встрече Диогена с Александром Македонским в Коринфе, рассказ о которой автор приводит по Плутарху, и другим историям о взаимоотношениях философа и царя, большинство из которых, по его мнению, носит легендарный характер. Суриков показывает и перемену политики Александра, который, в отличие от Филиппа, все меньше считался с полисной независимостью греков, и приводит едкие реплики Диогена: когда афиняне провозгласили Александра Дионисом, философ предложил объявить его самого Сараписом, а о Каллисфене, племяннике Аристотеля, находившемся при дворе, заметил, что несчастен тот, кто завтракает и обедает, когда это угодно Александру.
Возвращаясь к главе «Первый космополит», нужно отметить, что важным источником для истории рабства Диогена служит упомянутое у Диогена Лаэртского сочинение киника Мениппа «Продажа Диогена», где рассказывалось, как философ попал в плен и был выставлен на продажу. Суриков разбирает эту историю и ее варианты, обсуждает вопрос о том, мог ли Диоген действительно попасть в руки пиратов на пути к Эгине, и показывает, как в предании раб-философ становится «хозяином своего хозяина», воспитателем его сыновей и управляющим домом. Рассказ этот, по мнению автора, выражает одну из центральных кинических идей: подлинная свобода не зависит от внешнего положения человека.
Глава «Собачья философия» подводит итог жизнеописанию и излагает собственную позицию автора. Перед нами, пишет Суриков, личность в высшей степени цельная, словно вырезанная из единой каменной глыбы, чуждая любым сомнениям и непоследовательности. Но цельность эта покупалась простотой учения, которое не требовало особых интеллектуальных усилий. Автор анализирует отношение киников к полису и государству, которое они уподобляли стаду, к культуре и цивилизации, и сопоставляет различные научные интерпретации кинизма, прежде всего концепцию Алексея Лосева, видевшего в нем синтез софистического сенсуализма и релятивизма с сократовской проповедью свободы духа. Отдельно разбирается полемика исследователя Т. Г. Сидаша с Лосевым, тон которой автор находит недопустимо резким и выходящим за рамки научной этики. Глава «Наследники Диогена» рассказывает о последователях: о Кратете, который, в отличие от учителя, общался с людьми без малейшей доли презрения, так что жители писали на дверях приглашение его «доброму духу», о его жене Гиппархии, о Бионе Борисфенском, метавшемся между Академией, кинизмом, учением Феодора Безбожника и Ликеем, о Мениппе и о позднем кинизме римской эпохи, а также о стоиках, переосмысливших кинические идеи.
Портреты учеников и наследников Диогена составляют одну из самых живых частей книги. Особенно трогателен образ Кратета, которого за умение входить в любой дом прозвали «открывателем всех дверей»: хромой и горбатый, он сам смеялся над своим уродством, мирил поссорившихся друзей и упрекал, не причиняя боли. Автор рассказывает, как Кратет спас от самоубийства юношу Метрокла из Маронеи, учившегося в Ликее у Феофраста и решившего уморить себя голодом от стыда за нелепую оплошность на занятиях: киник пришел к нему без зова и с помощью грубоватой, но действенной шутки вернул его к жизни. Суриков не без юмора называет это элементами психотерапии. Кратет писал и стихи, в том числе пародии на Гомера, превращавшие воспетый в «Одиссее» остров в утопический город Суму, где не нашлось бы места жадным, глупым и развратным. Совсем иначе выглядят другие последователи. Онесикрит с Эгины, который, по преданию, послал в Афины одного сына, затем другого, а потом приехал сам и остался вместе с ними у Диогена, впоследствии отправился в поход с Александром Македонским. Бион Борисфенский, по свидетельству Диогена Лаэртского, любил роскошную жизнь и больше всего на свете любил самого себя, и автор с горькой иронией замечает, что эти слова можно было бы отнести почти к любому кинику, за исключением разве что Кратета. На этом фоне становится понятной главная мысль главы: кинизм очень быстро разделился на немногих подлинных аскетов и многочисленных «оппортунистов», киников больше на словах, чем на деле.
Эпилог «"Киники" разных эпох» открывается эпиграфом из Аверинцева о том, что внутренне разорванное общество восполняет социальную несвободу асоциальной свободой, и воспоминанием автора о хиппи, встреченных им в 1993 году на горе Мангуп в Крыму. Суриков спрашивает, действительно ли йоги, дервиши, хиппи и другие движения родственны кинизму, и приходит к выводу о поверхностности этого сходства: аскеза йогов и дервишей носит религиозный характер и служит трансцендентной цели, тогда как аскетизм киников сугубо безрелигиозен и чужд всякой мистике и духовности. Важнейшее место в эпилоге занимает вопрос о связи кинизма с христианством, который будет рассмотрен ниже. Книгу завершает приложение «Еще некоторые слова и дела Диогена» – собрание изречений, не вошедших в основной текст, по Диогену Лаэртскому, Стобею и византийским сборникам, а также хроника основных дат и краткая библиография.
Приложение, в котором автор сознательно воздерживается от комментариев, позволяет услышать голос самого Диогена во всем его противоречивом многообразии. Здесь соседствуют грубые насмешки и неожиданно глубокие мысли: например, утешение человеку, сокрушавшемуся, что умрет на чужбине, – дорога в Аид, по словам философа, отовсюду одна и та же; или ответ на жалобу о тяжести жизни – тяжела не жизнь сама по себе, а жизнь дурная; или горькое замечание о том, что люди охотно состязаются в беге и борьбе, но никто не состязается в добродетели. Эти изречения показывают, что за эксцентричным поведением скрывалась серьезная нравственная проповедь, пусть и облеченная в крайне вызывающую форму.
Наибольший интерес для христианского читателя представляет именно эпилог, где автор вступает в спор с распространенным в науке мнением о близости кинизма и раннего христианства. Он приводит слова Аверинцева о том, что образ жизни киников повлиял на оформление христианского аскетизма, особенно в таких формах, как юродство и странничество, и излагает гораздо более радикальную позицию Сидаша, утверждавшего глубинное родство двух движений и находившего в самом облике Иисуса как бродячего проповедника черты киника. Суриков отвечает, что необходимо четко различать вопрос о внешних влияниях, неизбежных в синкретическом мире Римской империи, и вопрос о внутреннем сродстве. Он напоминает историю Перегрина Протея, которую рассказал Лукиан: человек, запятнавший себя преступлениями, стал главой христианской общины, затем «перекрасился» в киника и кончил жизнь самосожжением на публике, – и вслед за И. М. Наховым подчеркивает, что подобные фигуры свидетельствуют лишь о внешних точках соприкосновения. Главный аргумент автора сформулирован с замечательной ясностью: аскеза христиан есть проявление смирения, которое в христианстве наряду с любовью к ближнему является одной из главных ценностей, тогда как аскеза киников, по его словам, «высокомерна, пропитана презрением к пресловутым ближним». Подлинное родство с кинизмом, по мнению Сурикова, демонстрируют лишь некоторые средневековые ереси вроде адамитов, отрицавших одежду, брак, собственность и государство, но ересь есть извращение веры, из которой она выросла. Эта позиция, изложенная историком, а не богословом, представляет большую ценность для христианской апологетики.
Стоит отметить, что автор последовательно противопоставляет Диогена его учителю и Сократу не только в теоретическом, но и в нравственном отношении. Сократ, по Ксенофонту, учил сына почитать мать, даже если у нее тяжелый характер, и сам принял смертный приговор, не желая нарушать законы родного города; Антисфен, при всей суровости, оставался мыслителем, писавшим о справедливости и законе. Диоген же, как показывает Суриков, отбросил и закон, и родственные обязанности, и гражданский долг, превратив философию в демонстративный вызов обществу. В этом сопоставлении, не высказанном прямо, но ясно ощутимом, проявляется нравственная позиция автора, которая делает книгу не просто занимательным рассказом о чудаке, но размышлением о границах свободы и о цене отказа от общих ценностей.
Книга адресована широкому кругу читателей. Студенты-историки и философы найдут в ней надежное, основанное на современной науке введение в историю кинизма, с подробным разбором источников и обзором научной литературы, включая новейшие зарубежные исследования. Преподаватели истории и философии получат богатый материал для лекций, а любители античности – живой и остроумный рассказ, читающийся как увлекательная повесть. Для богословов и пасторов книга полезна вдвойне: как источник сведений о духовной атмосфере эллинистического мира, в котором прозвучала проповедь апостолов, и как трезвый ответ на популярные теории, сближающие Иисуса с киническими проповедниками. Проповеднику она может дать яркие иллюстрации к теме гордыни, скрывающейся под маской самоотречения, и к различию между аскетизмом презрения и аскетизмом любви.
Достоинства книги многочисленны. Прежде всего это образцовая источниковедческая честность: автор не боится признавать, что многое в биографии Диогена остается неизвестным или недостоверным, и постоянно показывает читателю, на чем основаны те или иные выводы. Ценно умение соединить жизнь отдельного человека с широкой картиной эпохи, показав кинизм как закономерный ответ на кризис полиса. Привлекает и стиль: Суриков пишет легко, с юмором, с неожиданными сопоставлениями и личными отступлениями, которые делают книгу живой и человечной. Важно и то, что автор не идеализирует своего героя: признавая цельность и последовательность Диогена, он не скрывает ни примитивности его учения, ни высокомерия его аскезы, ни грубости многих его выходок. Наконец, книга содержит прекрасно подобранную антологию изречений Диогена, позволяющую читателю составить собственное впечатление.
Вместе с тем у книги есть и уязвимые места. Обширная глава «А тем временем…» о политической истории IV века, при всей ее информативности, надолго уводит читателя от главного героя и местами напоминает учебник по истории Греции. Разговорная манера, привлекательная в целом, иногда переходит в многословие, а постоянные отступления и обращения к читателю могут утомлять. Некоторые анекдоты из приложения, например циничная реплика о повесившихся женщинах, приведены без комментария, хотя заслуживали бы нравственной оценки. Наконец, автор, критикуя социологические интерпретации кинизма советской эпохи, сам уделяет мало внимания тем аспектам учения, которые действительно могли привлекать обездоленных людей древности.
Следует сказать и о том, как автор работает с вещественными источниками. Глава о Синопе показывает, что историк античности вынужден опираться не только на тексты, но и на археологию и нумизматику: Суриков подробно разбирает наблюдения нумизматов над синопской чеканкой IV века до нашей эры: необычно много «порченых» монет с примесью меди и немало монет с глубокими вмятинами от резца, которые могли наносить официальные контролеры, выявляя неполноценный металл, и монеты с именем Гикесия, казалось бы подтверждающие предание. Он не скрывает, что вмятины встречаются и на вполне нормальных монетах, что датировка нумизматов создает хронологические трудности, и даже допускает, что некоторые «сенсационные» экземпляры могут оказаться современными подделками, изготовленными для малокомпетентных коллекционеров. Такая осторожность учит читателя критическому отношению к громким открытиям и показывает, как в действительности работает историческая наука.
С евангельской точки зрения книга заслуживает высокой оценки именно за свою трезвость. Автор, не будучи богословом, точно указывает на то, что отличает христианскую аскезу от кинической: смирение и любовь к ближнему. Здесь можно было бы пойти и дальше. Диоген, ищущий днем с фонарем человека и не находящий его, – глубоко трагическая фигура: он видел испорченность людей, но не знал ни источника этой испорченности, ни пути ее исцеления, и потому ответом на нее стали презрение и бегство в асоциальную свободу. Евангелие отвечает на тот же вопрос иначе: Бог Сам пришел искать и спасти погибшее, и Человек, Которого не нашел Диоген, был явлен миру во Христе. Космополитизм Диогена, его «гражданство мира», означал отказ от всякой общности; христианское же учение о небесном гражданстве не отменяет любви к ближнему и ответственности перед обществом, а дарует новую общность – Церковь, в которой нет ни эллина, ни иудея. Аскеза, лишенная любви, как показывает судьба Диогена, становится разновидностью гордыни, и это предостережение остается актуальным и для христиан, склонных видеть в самоограничении самоцель. Читатель-христианин может пожалеть лишь о том, что автор, так точно сформулировав различие между кинизмом и христианством, не развил эту тему подробнее.
Заслуживает упоминания и то, что книга удачно дополнена иллюстрациями и хроникой основных дат, связанных не только с жизнью Диогена, но и с его эпохой и историей кинизма вплоть до поздней античности. Это позволяет читателю видеть судьбу героя в широкой исторической перспективе и проследить, как учение, родившееся в Афинах IV века до нашей эры, просуществовало почти тысячу лет, пережив многие более утонченные философские школы, о чем свидетельствовал еще блаженный Августин.
В итоге «Диоген» Игоря Сурикова – одна из лучших книг серии последних лет о персонажах античности: научно основательная, увлекательно написанная и честная в своих оценках. Она развенчивает многие мифы, объясняет логику поступков самого эксцентричного философа Греции и дает христианскому читателю ясный и убедительный ответ на попытки сблизить Евангелие с кинической проповедью. Книгу можно рекомендовать всем, кто интересуется историей философии, античностью и духовными корнями европейской культуры.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!