Таранец - Старообрядчество в Российской империи – Конец XVII — начало XX века. Том 1

Первый том фундаментального исследования Сергея Таранца «Старообрядчество в Российской империи» представляет собой попытку рассмотреть староверие как самостоятельный исторический феномен, масштаб которого значительно превосходит историю церковных обрядовых разногласий XVII века. Уже в предисловии автор задает весьма определенную интерпретационную рамку: «В Российской империи старообрядчество явилось своеобразной цивилизацией, враждебной официальной Церкви и государственной власти». Формулировка сильная и местами полемическая, но она точно показывает направление исследования. Таранца интересует не только религиозное содержание раскола, но возникшая вследствие него особая социальная среда — со своими территориями расселения, системой религиозных центров, социальными группами, экономическими связями, механизмами внутренней солидарности и сложными формами отношений с имперской властью.

Хронологические рамки исследования шире собственно истории Российской империи 1721–1917 годов. Автор начинает с церковной реформы середины XVII века и ее непосредственных последствий, поскольку без этого невозможно объяснить происхождение старообрядческого движения. Верхняя граница также оказывается подвижной: некоторые сюжеты, прежде всего связанные с Белокриницкой иерархией и противоокружническими разделениями, доводятся до середины XX века. Такое расширение оправдано предметом исследования: имперский период выступает основным, но старообрядческие институты невозможно искусственно отсечь от процессов, начавшихся до Петра I или завершившихся уже при советской власти.

Принципиальным для Таранца является отказ от традиционной схемы, в которой раскол сводится к сопротивлению невежественных консерваторов исправлению испорченных богослужебных книг. Большое значение для автора имеет наследие Н. Ф. Каптерева, показавшего историческую древность ряда русских обрядов и несостоятельность прежней полемической конструкции о сознательном искажении русскими изначально правильных греческих форм. На этом основании Таранец рассматривает конфликт как значительно более сложный: за спором о перстосложении, книгах и обрядах стояли вопросы церковной власти, отношения Церкви и государства, исторической памяти и права русской религиозной традиции на легитимное существование.

При этом автор не романтизирует староверов как исключительно «чистую» или духовно однородную альтернативу синодальному православию. Монография подробно показывает внутренние разделения, взаимные обвинения, конкуренцию согласий, противоокружнический конфликт, споры вокруг иерархии, проблемы дисциплины и социального контроля. Именно способность одновременно критиковать официальную церковную политику и видеть противоречия внутри старообрядческого мира позволяет работе выйти за пределы конфессиональной апологетики.

Первая глава выполняет чрезвычайно важную историографическую функцию. Таранец не начинает сразу с событий XVII века, а реконструирует то, как старообрядчество изучалось на протяжении нескольких столетий. Это необходимо потому, что сам язык описания раскола долгое время был частью конфессиональной и политической борьбы. Государственные чиновники, миссионеры господствующей Церкви, старообрядческие писатели, либералы, народники, советские марксисты и постсоветские исследователи фактически создавали различные версии одного и того же исторического явления.

Автор подробно анализирует труды митрополита Макария, А. П. Щапова, С. М. Соловьева, Н. И. Костомарова, П. И. Мельникова-Печерского, А. С. Пругавина, Н. Ф. Каптерева, Н. И. Субботина, П. С. Смирнова и многих других исследователей. Особенно хорошо показана смена исследовательских парадигм: от церковно-полемической модели, представлявшей раскол болезнью или заблуждением, к социально-исторической интерпретации Щапова, затем к марксистским попыткам увидеть в староверии форму антифеодального протеста и, наконец, к археографическому и культурно-антропологическому изучению второй половины XX века.

Ценность этой части заключается также в анализе самой инфраструктуры старообрядоведения. Таранец рассказывает об экспедициях Пушкинского Дома, Библиотеки Академии наук, Московского университета, сибирских археографов, о формировании территориальных коллекций рукописей и старопечатных книг. Старообрядчество предстает не только объектом исторического знания, но и одним из важнейших хранителей русской книжной традиции. Автор справедливо пишет: «Феноменальной оказалась сама устойчивость старообрядческой культуры, ее способность приспосабливаться к внешним жизненным условиям, подчас не способствующим ее развитию».

Вторая часть первой главы посвящена источникам. Монография основана на чрезвычайно широком материале: законодательных актах, материалах Министерства внутренних дел, губернской администрации, церковных ведомствах, миссионерской периодике, старообрядческой прессе, переписке, статистике, архивах монастырей и общин. Таранец понимает, что каждый из этих типов документов имеет собственную тенденциозность. Официальная статистика могла сознательно уменьшать число староверов; миссионер видел старообрядческую общину через задачу ее обращения; старообрядческий автор, напротив, был заинтересован в защите своей конфессии. Поэтому исследование строится преимущественно на сопоставлении источников различного происхождения.

Вторая глава посвящена распространению «старой веры», географии колонизации и численности. Это одна из наиболее масштабных частей книги. Автор отвергает представление, будто старообрядчество сохранялось главным образом в изолированных «глухих» областях. Его география оказывается практически общеимперской: Центральная Россия, Русский Север, Поволжье, Дон, Кавказ, Урал, Сибирь, Дальний Восток, Белоруссия, Украина, Бессарабия, Прибалтика и Польша. За пределами империи важнейшими зонами становятся территории Речи Посполитой, Пруссии, Австрии, Османской империи, Румынии и более поздние эмиграционные направления.

Миграция объясняется несколькими взаимосвязанными обстоятельствами. Репрессии выталкивали сторонников старой веры из центральных районов; периферия давала больший простор религиозной автономии; пограничные территории позволяли уйти за пределы непосредственного государственного контроля. Но старообрядческая колонизация не сводилась к бегству. Купеческие и крестьянские сообщества включались в освоение новых земель, промыслы, торговлю, хозяйственную деятельность и тем самым становились агентами экономического развития имперских окраин.

Таранец подробно разбирает статистические проблемы. Официальная численность староверов почти никогда не может приниматься буквально. Одни скрывали вероисповедание из-за страха преследований, другие формально числились православными, хотя реально сохраняли старый обряд; приходское духовенство могло быть материально заинтересовано в сохранении старообрядцев в православных списках. Менялись и сами методы учета. Поэтому автор формулирует методологически важное признание: «Таким образом, на данном этапе определить точную численность старообрядческого населения в России за период с конца XVII — до начала XX вв. не представляется возможным».

Это признание не мешает ему предлагать оценку. Проанализировав правительственные экспедиции, переписи, губернские сведения и свидетельства современников, Таранец полагает, что к концу XIX — началу XX века старообрядческое население Российской империи не превышало примерно пяти миллионов человек. Тем самым он корректирует как официальные заниженные данные, так и гипертрофированные оценки, приписывавшие староверию десятки миллионов последователей. Важна здесь не столько конкретная цифра, сколько критика статистического материала как политически и институционально обусловленного источника.

Третья глава переключает внимание с географии на социальную структуру. Старообрядчество оказывается далеко не исключительно купеческим явлением, хотя именно предпринимательская элита чаще всего оставляла заметный след в источниках. Автор последовательно исследует крестьянство, мещанство, казачество, купечество и духовенство.

Крестьянство составляло огромную часть старообрядческого населения, особенно в беспоповской среде и на колонизационных территориях. Староверческие крестьяне нередко сочетали земледелие с промыслами, торговлей и артельными формами труда. В ряде районов переселение на периферию позволяло им ослабить зависимость от традиционных социальных структур и создавать более автономные общины.

Особый интерес представляет казачество. Старообрядчество было широко распространено на Дону, Яике, у некрасовцев, среди гребенских и некоторых других групп. Именно казачьи территории становились важнейшими зонами религиозного и политического сопротивления централизующей власти. Вместе с тем автор избегает превращать казачество в единую «старообрядческую оппозицию»: отношения разных войск и групп с властью существенно различались и менялись со временем.

Купечество занимает в книге особое место. Экономическая успешность Морозовых, Рябушинских, Гучковых, Бугровых и других знаменитых старообрядческих фамилий породила устойчивый образ старовера как предпринимателя. Таранец показывает социальные основания этого явления — развитую общинную взаимопомощь, религиозную дисциплину, доверительные сети и способность аккумулировать капитал внутри сообщества. Однако первый том не ставит целью подробно исследовать экономический феномен старообрядческого предпринимательства: автор специально относит эту проблематику ко второму тому. Здесь она необходима прежде всего для понимания влияния купечества на церковные структуры и отношения с властью.

Духовенство староверов находилось в совершенно особой ситуации. После раскола и исчезновения дораскольных архиереев проблема канонической преемственности стала для поповских направлений центральной. Практика приема «беглых» священников господствующей Церкви была вынужденным решением, но одновременно создавала хроническую зависимость от внешнего источника духовенства. Именно эта проблема в XIX веке приведет к учреждению Белокриницкой иерархии.

Четвертая глава — одна из ключевых для заявленной темы первого тома. Она рассматривает государственную политику и правовой статус староверов. Таранец начинает с важного наблюдения: «В отношении русских старообрядцев каждый регион Российской империи применял специфическое право». Имперская политика действительно не представляла собой единой непрерывной линии. Интенсивность преследований зависела от эпохи, региона, поведения местной администрации, конфессиональной принадлежности конкретной общины и политической ситуации.

После соборов 1666–1667 годов сопротивление реформе получает не только церковную, но и государственно-правовую квалификацию. К концу XVII века пропаганда старой веры запрещается, а при Петре I староверы подвергаются системе особых фискальных и административных ограничений. Двойной налог одновременно выполнял репрессивную и фискальную функции: государство признавало существование старообрядцев как налогооблагаемой категории, не признавая их религиозной полноценности.

При Екатерине II давление становится мягче, поскольку имперская политика заинтересована в возвращении беглого населения и хозяйственном освоении территорий. Но веротерпимость в современном понимании не устанавливается. Особенно тяжелым периодом автор считает правление Николая I, когда государство систематически ограничивает монастыри, молитвенные здания, духовных лидеров и организационные центры староверия.

Таранец показывает важный парадокс репрессий: они не обязательно уничтожали старообрядчество, а иногда способствовали его консолидации или радикализации. Насильственное закрытие институтов усиливало недоверие к государству, а преследование поповских структур могло укреплять беспоповские представления о наступлении эпохи антихриста.

После смерти Николая I курс постепенно меняется. Либеральная общественность выступает в защиту староверов, законодательство смягчается, а кульминацией становится указ 17 апреля 1905 года о веротерпимости. Однако Таранец подчеркивает ограниченность достигнутого: уже в 1906 году часть прав была снова урезана. Тем не менее именно начало XX века становится кратким «золотым временем» институционального развития старообрядчества.

Пятая глава особенно интересна тем, что рушит упрощенную оппозицию «староверы — революционеры» или, напротив, «староверы — абсолютные монархисты». Автор выделяет несколько периодов участия старообрядцев в антиправительственных движениях. В XVII–XVIII веках значительная часть протестной энергии действительно соединяется с религиозным сопротивлением. Соловецкое восстание, стрелецкие выступления, донские и яицкие движения, пугачевщина включали старообрядческие группы, однако каждый конкретный случай требует различения религиозных, социальных и политических мотивов.

В XIX веке ситуация меняется. Русские эмигранты, Герцен, Огарев и польские политические деятели пытаются увидеть в староверах естественный резервуар революционной оппозиции. Белокриницкая иерархия, расположенная за пределами России, действительно создавала трансграничные каналы коммуникации, а некоторые представители старообрядчества сотрудничали с эмигрантскими центрами. Но Таранец показывает ограниченность такого союза. Старообрядцы опасались компрометации перед российским правительством, а их религиозный консерватизм плохо сочетался с частью революционных программ.

Необычным и ценным сюжетом главы является анализ взяток. Автор рассматривает коррупцию не как маргинальную бытовую подробность, а как системный механизм адаптации дискриминируемой религиозной группы. Старообрядцы платили чиновникам, полиции и представителям духовной власти за возможность совершать богослужения, избегать закрытия моленных, скрывать духовенство или получать информацию о будущих проверках. Экономическое могущество крупных общин позволяло создавать постоянные неофициальные связи внутри государственного аппарата.

Этот материал особенно важен для понимания практики имперского права. Закон мог запрещать определенную деятельность, но повседневная реальность регулировалась переговорами, покровительством и коррупционными платежами. Таким образом, репрессивное законодательство не только ограничивало староверов, но и само создавало рынок административного обхода ограничений.

Другой механизм адаптации — молитва за государя. Отношение к ней было богословски и политически значимым. Для части беспоповцев моление за царя могло восприниматься как компромисс с антихристовой властью; для других старообрядцев становилось демонстрацией политической лояльности. К началу XX века староверческие делегации уже публично выражают верноподданнические чувства Николаю II, молятся о победе российской армии и подчеркивают свою готовность служить отечеству. Эта эволюция хорошо показывает, насколько далеко старообрядчество ушло от первоначальной модели радикального разрыва с государственным порядком.

Шестая глава посвящена межконфессиональным и межнациональным отношениям — теме, которую Таранец считает недостаточно изученной. Важно его исходное утверждение: «Известная замкнутость и закрытость старообрядческих общин является относительной». Реальная жизнь постоянно заставляла староверов взаимодействовать с православными нового обряда, католиками, протестантами, мусульманами и представителями других религиозных групп.

Наиболее сложными были отношения с господствующей Православной Церковью. Именно она являлась главным конфессиональным оппонентом староверия, а ее миссионерские структуры активно участвовали в борьбе с ним. Однако Таранец собирает многочисленные примеры сотрудничества, личных связей, экономического взаимодействия и переходов духовенства. Особенно показательны случаи, когда православные священники переходили к старообрядцам из-за материального положения или более выгодных условий служения.

Внутри самого староверия отношения также были далеко не идиллическими. Белокриницкая иерархия, беглопоповцы и беспоповцы конкурировали, обвиняли друг друга в канонической несостоятельности, переманивали общины и духовных лидеров. Внутри отдельных согласий возникали новые расколы. Поэтому понятие «старообрядческое сообщество» у Таранца всегда требует уточнения: это совокупность групп, объединенных общей памятью о никоновской реформе, но далеко не единая церковная организация.

Межнациональный аспект выводит исследование за пределы этнической истории русских. Старообрядческие поселения находились среди украинцев, белорусов, молдаван, румын, поляков, народов Кавказа, Сибири и Прибалтики. Их культурная замкнутость могла сохранять русский язык и бытовые традиции, но длительное соседство неизбежно приводило к взаимным заимствованиям. При этом активного массового обращения местных этнических групп в староверие обычно не происходило.

Некоторые рассуждения автора о межнациональных отношениях требуют особенно внимательного критического чтения. В отдельных эпизодах он использует обобщения, характерные для старой национально-экономической историографии, и иногда переносит конкуренцию конкретных предпринимательских или конфессиональных групп на более широкие этнические категории. В современной исторической методологии такие утверждения следовало бы строже проверять на локальных источниках и избегать слишком широких этнических генерализаций.

Седьмая глава переносит исследование непосредственно в конфессиональную историю. Центральной становится Белокриницкая иерархия, возникшая после перехода к старообрядцам бывшего боснийского митрополита Амвросия. Ее учреждение в 1840-х годах решало фундаментальную проблему поповщины: восстановление собственного епископата и полноценной системы хиротоний.

Таранец подробно реконструирует соборы, переговоры, поиск архиерея, роль русского купечества, Белой Криницы и австрийских властей. Учреждение иерархии было не только церковным событием, но транснациональным политическим проектом: религиозная организация российских подданных формировалась на территории Австрийской империи, а ее епископат затем действовал внутри России, где государство долго отказывалось признавать его законность.

Особенное внимание уделяется внутреннему конфликту вокруг «Окружного послания» 1862 года. Документ должен был смягчить наиболее радикальные обвинения в адрес господствующей Церкви, признав христианский характер ее веры и тем самым облегчить конфессиональный диалог. Но часть староверов увидела в этом отход от древлеправославия. Возникло окружническо-противоокружническое разделение, десятилетиями определявшее внутреннюю историю Белокриницкой иерархии.

Раздел о беглопоповстве показывает более раннюю модель существования старообрядческого священства. При отсутствии собственных епископов общины принимали священнослужителей из господствующей Церкви. Их малочисленность делала духовенство чрезвычайно востребованным и создавала сложные системы переходов и повторного присоединения. После появления Белокриницкой иерархии большая часть поповцев постепенно перешла под ее юрисдикцию, но отдельные группы продолжали отвергать белокриницкое священство. Собственная иерархия у беглопоповцев возникнет уже в XX веке.

Беспоповство Таранец рассматривает как широкий спектр согласий, объединенных убеждением в невозможности восстановления полноценного священства после отпадения официальной иерархии. Поморцы, федосеевцы, филипповцы, странники, спасовцы и другие течения по-разному решали вопросы брака, таинств, отношения к власти и допустимости контактов с внешним миром. Особенно заметна эсхатологическая составляющая: представление о духовном антихристе становилось не отвлеченной догматикой, а способом объяснения церковной и политической современности.

Последняя, восьмая глава посвящена пространственной организации староверия — монастырям, скитам и крупным центрам. Она логически завершает книгу, поскольку превращает все предыдущие сюжеты — миграцию, социальную структуру, репрессии, веру и экономику — в конкретную географию.

Таранец устанавливает существование более двухсот старообрядческих монастырей, скитов и пустыней в России и за рубежом. Большинство принадлежало поповскому направлению и позднее признало Белокриницкую иерархию. Но существовали также беглопоповские, поморские, федосеевские, филипповские, спасовские и другие обители.

Монастыри были не только местами аскезы. Они становились центрами книжности, образования, благотворительности, церковного управления, производства и коммуникации. Автор подчеркивает: «Старообрядческие монастыри и скиты выполняли важную социальную функцию духовного воспитания и распространения грамотности среди подрастающего поколения». В условиях отсутствия официальных духовных академий именно монастырская и общинная среда обеспечивала передачу религиозного знания и старопечатной книжной традиции.

Керженец выступает одним из древнейших символов староверческого монашества и связан с легендарной топографией Заволжья. Ветка стала важнейшим центром западного старообрядчества и неоднократно подвергалась принудительным «выгонкам». Выго-Лексинская пустынь создала высокоорганизованную беспоповскую монастырско-общежительную систему и мощную литературную школу. Стародубье превратилось в крупный центр поповщины и предпринимательской активности.

Иргиз приобрел общероссийское значение как система монастырей, обеспечивавших поповские общины духовенством. Его ликвидация в эпоху Николая I стала одним из важнейших ударов по старообрядческой церковной инфраструктуре. Москва представляла другой тип центра: Рогожское кладбище было центром поповского, а Преображенское — федосеевского беспоповского староверия. Здесь религиозная жизнь была тесно соединена с капиталом крупных купеческих фамилий, благотворительностью и сложным институтом попечительства.

Белая Криница получила мировое значение благодаря учреждению митрополии. Ее история особенно ясно показывает трансграничный характер старообрядчества: церковный центр русских староверов возникает в Буковине под австрийской властью, взаимодействует с Российской и Османской империями и становится источником новой епископской линии.

Куреневское тримонастырье и Черемшан представляют региональные модели крупных духовных центров. Черемшан во второй половине XIX века фактически становится «лаврой» поволжского староверия, местом проживания епископов, хиротоний, паломничества и монашеской жизни. При этом Таранец показывает и внутренние конфликты, финансовые кризисы и постепенный упадок отдельных обителей.

Именно пространственный материал восьмой главы помогает понять центральный тезис всей монографии: старообрядчество выживало не благодаря полной изоляции, а благодаря способности создавать автономные сети внутри и поверх государственных границ. Монастырь, купеческая община, казачья станица или заграничный центр могли выполнять различные функции одной распределенной конфессиональной системы.

Сильнейшая сторона исследования — его источниковая насыщенность. Монография практически энциклопедична. Автор не ограничивается столичными архивами или известными центрами, а стремится охватить периферию Российской империи и зарубежные территории. Особую ценность имеют карты расселения и численности староверов, позволяющие увидеть старообрядчество как общеимперский феномен, а не совокупность нескольких московских и поволжских общин.

Второе достоинство — соединение конфессиональной и социальной истории. Таранец не отделяет богословие от права, экономику от религиозной дисциплины, а миграцию от преследований. Например, появление Белокриницкой иерархии одновременно оказывается канонической проблемой, результатом купеческого финансирования, международной дипломатии и реакции на государственную дискриминацию.

Третье достоинство — критика статистических источников. Автор не пытается превратить недостаточные сведения в фиктивно точные данные. Его осторожность в вопросе численности староверов является хорошим примером источниковедческой дисциплины.

Четвертая сильная сторона — серьезная историографическая рефлексия. Читатель видит, что образы старообрядчества — «мракобесы», «демократические революционеры», «национальные консерваторы», «капиталистические модернизаторы» — имеют собственную историю и часто отражают идеологию самих исследователей не меньше, чем историческую реальность.

Вместе с тем монография имеет и методологические ограничения. Авторская симпатия к старообрядческой традиции заметна практически с предисловия. Официальная Церковь и государство иногда описываются более жестким оценочным языком, чем сами старообрядческие институты. Особенно заметно это при обсуждении никоновской реформы, коррупции духовенства и государственной репрессивной политики. Источниковая база позволяет говорить о масштабных преследованиях, но отдельные оценки автора временами приобретают публицистическую окраску.

Определенной осторожности требует и концепция старообрядчества как «своеобразной цивилизации». Она продуктивна, когда подчеркивает автономность культурных и социальных механизмов, но может чрезмерно гомогенизировать очень разнородные сообщества. Между московским купцом Белокриницкой иерархии, сибирским часовенным крестьянином, федосеевским беспоповцем и некрасовским казаком существовали столь значительные различия, что говорить о них как о единой цивилизационной системе можно только на высоком уровне обобщения.

Спорной является и периодическая связь староверия с «русской национальной культурой» как почти монолитным понятием. Для самого старообрядчества сохранение дониконовской книжности, обряда и культурной памяти действительно имело фундаментальное значение, однако современная культурная история требует тщательнее различать религиозную традицию, этничность, имперскую принадлежность и национальную идеологию.

Еще одно ограничение вытекает из огромного масштаба материала. Автор стремится одновременно охватить всю Российскую империю, зарубежье, десятки согласий, многочисленные социальные слои и три столетия. Поэтому глубина анализа отдельных сюжетов неизбежно неравномерна. Где-то работа приобретает форму аналитической истории, а где-то — масштабного свода фактов и локальных примеров.

Но именно справочно-энциклопедический характер является одновременно большим достоинством книги. Для исследователя старообрядчества первый том Таранца способен служить картой проблемного поля: от статистики населения до истории отдельных обителей. Обширный именной указатель, хронологическая таблица и многочисленные карты усиливают эту функцию.

Целевая аудитория труда значительно шире специалистов по старообрядчеству. Историку Российской империи книга показывает конфессиональную политику государства «снизу», через повседневную жизнь дискриминируемой общины. Исследователю православия она дает материал о церковном расколе, альтернативных моделях церковной организации и проблеме отношений Церкви и государства. Социальному историку особенно важны главы о крестьянстве, казачестве, купечестве, миграции и неформальных механизмах взаимодействия с бюрократией. Для религиоведа ценность представляет анализ процессов институционализации, внутренней дифференциации и адаптации религиозного меньшинства.

В богословском отношении книга полезна прежде всего как историческое исследование, а не как конфессиональное разрешение спора между старо- и новообрядчеством. Таранец показывает, насколько некорректно сводить раскол к вопросу о двух или трех перстах. За обрядовой формой находились экклезиологические вопросы: кто обладает правом изменять церковную практику, как соотносятся предание и иерархическая власть, имеет ли государь право вмешиваться в церковное управление и что происходит с церковной легитимностью, если значительная часть верующих считает иерархию отступившей от предания.

Эти вопросы объясняют устойчивость старообрядчества лучше, чем формула о «религиозном консерватизме». Для староверов изменение обряда было не декоративным нововведением, а знаком более глубокого разрыва исторической и сакральной преемственности. Государственные преследования затем превратили первоначальный церковный конфликт в долговременное социально-политическое противостояние.

В этом отношении основной исторический вывод монографии достаточно убедителен. Старообрядчество не было неизменной антигосударственной силой. Его отношение к власти формировалось самой политикой государства. Чем сильнее правительство криминализировало религиозную практику, тем выше становилась отчужденность и тем легче возникали радикальные интерпретации. Когда давление ослабевало, староверы быстрее интегрировались в общеимперскую экономическую, общественную и политическую жизнь.

Начало XX века особенно наглядно подтверждает эту модель. Получив хотя бы ограниченные возможности легальной организации, старообрядческие общины быстро строят храмы, проводят соборы, развивают печать и общественные объединения. Значительная их часть демонстрирует монархическую и патриотическую лояльность. Тем самым история староверия становится также историей последствий государственной религиозной политики.

Не менее важен другой вывод: сохранение традиции не исключало модернизации. Купеческие сети, промышленность, развитая благотворительность, издательская деятельность и транснациональные связи трудно согласуются со старым представлением о старообрядцах как о сообществе, остановившемся в XVII веке. Именно способность совмещать строгую конфессиональную традицию с экономической и организационной мобильностью является одним из важнейших исторических парадоксов русского староверия.

Первый том Таранца поэтому представляет собой не просто историю конфессионального меньшинства. Через старообрядчество автор рассматривает более широкие проблемы Российской империи: границы религиозной терпимости, возможности государства регулировать веру, роль неформальных практик в функционировании права, колонизацию окраин, социальную мобильность, отношения религиозной традиции и модернизации.

Работа не дает окончательного ответа на все поставленные вопросы. Сам автор признает, что недостаток литературы и источников не позволил ему одинаково полно изучить социальную структуру, эволюцию мировоззрения беспоповцев и ряд других сюжетов. Это признание важно: при огромном объеме книги Таранец не претендует на закрытие исследовательского поля.

Но как синтетическая монография первый том обладает большой научной ценностью. Он собирает разрозненный материал в единую историческую панораму и показывает старообрядчество в движении: от травмы раскола к созданию самостоятельных конфессиональных структур, от бегства и подполья к экономической силе и институциональной организации, от радикального неприятия государственной власти к сложным стратегиям компромисса.

Именно категория адаптации, пожалуй, лучше всего объединяет восемь глав. Староверы сохраняли традицию не потому, что могли полностью изолироваться от внешнего мира, а потому, что умели приспосабливать формы ее существования к меняющимся обстоятельствам. Они переселялись, создавали сети взаимопомощи, находили духовенство, строили монастыри, взаимодействовали с иностранными властями, пользовались неформальными каналами внутри российской бюрократии, меняли формы общественной лояльности и одновременно сохраняли символическую память о расколе.

В этом состоит и главное значение труда Таранца. Монография убедительно возвращает старообрядчество из периферии церковной истории в центр истории Российской империи. Перед читателем предстает не небольшая группа людей, спорившая о ритуальных деталях, а многомиллионная и внутренне разнообразная религиозно-социальная среда, влиявшая на колонизацию, предпринимательство, книжную культуру, политические процессы и конфессиональную структуру огромного государства. Именно такой масштаб делает первый том «Старообрядчества в Российской империи» важным справочным и исследовательским трудом по истории русского православия и имперского общества.