Второй том монографии Сергея Таранца существенно расширяет замысел первого. Если начальная часть исследования была преимущественно посвящена институциональной истории старообрядчества — расселению, социальной структуре, взаимоотношениям с государством и господствующей Церковью, конфессиональным направлениям и духовным центрам, — то здесь староверие исследуется как культурно-социальная система. Автор стремится понять не только то, как старообрядцы существовали в Российской империи, но почему их сообщества оказались способны на протяжении нескольких столетий воспроизводить специфические формы религиозного поведения, хозяйственной этики, образования, благотворительности, книжности и искусства. Это делает второй том в известном смысле более концептуальным: административная и конфессиональная история уступает место проблемам исторической антропологии, экономики и культуры.
Исходная идея сформулирована уже в предисловии. Таранец намерен определить особенности старообрядческого менталитета и исследовать его способность изменяться, одновременно сохраняя устойчивость «в обычаях, нормах и традициях». Ментальность для него не является неподвижным свойством группы. Автор различает несколько этапов ее изменения — от церковного раскола XVII века до реформ второй половины XIX века, затем до революции 1917 года и далее уже в советскую и постсоветскую эпоху. Хотя основная масса материала монографии относится к Российской империи, подобное расширение временной перспективы показывает, что Таранца интересует механизм культурной преемственности, а не только хронология событий.
Первая глава выполняет ту же методологическую функцию, что и соответствующая глава первого тома: автор начинает с историографии и источников. Но теперь объектом обзора становится именно культура староверия. Масштаб использованной литературы впечатляет: сам Таранец указывает примерно полторы тысячи позиций, свыше ста архивных источников, около шестисот пятидесяти опубликованных источников и более семисот книг и статей. Значительная часть главы фактически представляет историю формирования современного старообрядоведения.
Особое внимание уделяется археографии. Исследования Пушкинского Дома, Библиотеки Академии наук, Московского университета и других научных центров показывают, насколько важным источником для изучения древнерусской культуры стали именно старообрядческие собрания. В деревнях Русского Севера, Прибалтики, Белоруссии, Украины, Поволжья, Урала и Сибири ученые обнаруживали старопечатные книги и рукописи, иногда сохранявшиеся вне государственных хранилищ столетиями. Через работы Д. С. Лихачева, Н. В. Понырко, Г. В. Маркелова, Н. Ю. Бубнова, И. В. Поздеевой, Е. М. Юхименко и многих других исследователей Таранец показывает постепенное изменение научного взгляда на староверов: из религиозных «раскольников» они превращаются в важнейших носителей и хранителей традиционной русской книжности.
Этот историографический фундамент особенно важен для дальнейших глав. Культурная устойчивость старообрядчества не выводится автором исключительно из конфессиональных деклараций самих староверов. Она подтверждается материальными следами — тысячами книг, рукописей, икон, памятников архитектуры, благотворительных учреждений и художественных коллекций. В этом отношении второй том построен на принципе аккумуляции фактов: Таранец стремится продемонстрировать масштабы явления прежде, чем делать более широкие выводы.
Глава о менталитете является одной из наиболее амбициозных и одновременно наиболее дискуссионных. Таранец определяет менталитет как совокупность социально-психологических стереотипов и форм сознания, передающихся через воспитание, традицию и ценностную ориентацию конкретной культурной общности. Старообрядческое мировоззрение он выводит из древнерусской православной культуры, подвергшейся после раскола своеобразной консервации, но не переставшей развиваться.
Важным водоразделом становится XVII век. Таранец описывает его как эпоху расхождения культурных траекторий: государство и часть элиты начинают ориентироваться на западноевропейские модели, тогда как сторонники старой веры стремятся сохранить прежнюю систему религиозных норм. Петровские реформы усиливают это расхождение. Старообрядец превращается не просто в приверженца дореформенного обряда, но в носителя альтернативного отношения к государству, повседневности, труду и культуре.
В этой части особенно заметна склонность автора к широким цивилизационным обобщениям. Он довольно резко противопоставляет старообрядческий и нестарообрядческий крестьянский менталитет, традиционную и западническую культуру, старую религиозность и секуляризирующуюся интеллигенцию. Подобная схема позволяет увидеть крупные исторические тенденции, но одновременно создает риск чрезмерной типологизации. Реальная культура российского крестьянства, купечества и городской среды была значительно более неоднородна, чем следует из некоторых построений автора.
Зато особенно продуктивно рассмотрение соборности и общинной самоорганизации. Из-за отсутствия признанной государством иерархической структуры многие старообрядческие сообщества были вынуждены развивать механизмы коллективного управления. Миряне, начетчики, духовные наставники, купцы и представители монастырей получали значительно больше возможностей участвовать в решении общинных дел, чем прихожане синодальной Церкви. Государственное исключение, таким образом, парадоксально создавало пространство для институциональной самостоятельности.
Разделы о морали и нравственности продолжают этот анализ. Таранец подчеркивает строгость старообрядческой повседневной дисциплины, ограничения в вопросах брака и сексуального поведения, отношение к алкоголю, табаку, развлечениям, одежде и семейной жизни. При этом автор не сводит старообрядческую этику к набору запретов. Ее функция заключалась в поддержании границы между собственной общиной и внешним миром. Обычай, богослужебная практика и бытовое поведение создавали узнаваемый культурный код, который помогал группе сохранять себя в условиях давления и расселения.
Отдельный сюжет — отношения с российской интеллигенцией. Таранец видит между ними своеобразное сходство: и старообрядчество, и интеллигенция нередко находились в оппозиции к государству и официальной Церкви. Но на этом сходство заканчивалось. В основе староверческого протеста лежала религиозная традиция, тогда как значительная часть интеллигенции двигалась к секуляризму, западничеству и политическому радикализму. Во второй половине XIX века либеральная пресса одновременно способствует защите прав староверов и формированию более положительного общественного образа старообрядчества.
Третья глава, посвященная экономике, является одной из центральных во всем втором томе. Таранец пытается объяснить хорошо известный феномен высокого удельного веса староверов среди купечества и промышленников. Речь идет не только о знаменитых Морозовых, Рябушинских, Гучковых, Третьяковых или Солдатенковых, но о широком слое предпринимателей, торговцев, подрядчиков и промышленников, действовавших в Москве, Поволжье, на Урале, в Сибири и других регионах.
Автор отвергает простое объяснение успеха старообрядцев накопленным капиталом. Он связывает его с системой ценностей: трудолюбием, семейной солидарностью, взаимной ответственностью, религиозной дисциплиной, экономностью и доверительными связями внутри конфессиональной сети. Особенно показательна формулировка: «„старая вера“ провозглашала труд высшей божественной благодатью». Труд оказывается не просто способом получения дохода, а нравственно значимой деятельностью.
В этом отношении исследование естественно входит в диалог с веберовской проблемой связи религиозной этики и капитализма, хотя Таранец не строит свою аргументацию как непосредственное переложение протестантской модели на русский материал. Его задача — показать существование собственной православно-старообрядческой модели хозяйственной этики. Предпринимательский успех староверов объясняется не доктринальным «духом капитализма» в строгом смысле, а соединением религиозной дисциплины, общинного доверия и особых исторических условий.
Значимым фактором оказывается и преследование. Государственные ограничения стимулировали мобильность староверов, освоение периферийных территорий, развитие независимых экономических сетей. Отсутствие возможности рассчитывать на государственную поддержку заставляло опираться на семью, общину и единоверцев. Именно здесь становится понятной одна из центральных идей книги: дискриминация могла ограничивать старообрядчество институционально, но одновременно усиливала механизмы внутренней самоорганизации.
При этом автор не идеализирует предпринимательство полностью. Он обращает внимание на зависимость рабочих от фабрикантов-единоверцев и признает определенную «половинчатость» вольнонаемной модели. Однако тезис об отсутствии на старообрядческих предприятиях «классических форм эксплуатации» выглядит одним из наиболее спорных. Приведенные примеры заботы предпринимателей о рабочих убедительно показывают патернализм, но сами по себе не позволяют заключить, что экономическая эксплуатация отсутствовала как системное явление. Здесь религиозно-этическая интерпретация иногда оказывается сильнее социально-экономического анализа.
Вторая часть экономической главы особенно важна, поскольку ломает стереотип о староверах как принципиальных противниках любых новшеств. Таранец пишет: «Старообрядцы умели плодотворно сочетать традицию и новацию». Именно это сочетание становится ключом к пониманию старообрядческого модерна. Консерватизм распространялся прежде всего на веру, богослужение и традиционный уклад, но совсем не обязательно на технологию производства. Автор приводит многочисленные примеры внедрения передового оборудования, модернизации текстильной промышленности, технических изобретений и новых производственных методов.
Такое наблюдение имеет значение далеко за пределами истории староверия. Оно показывает несостоятельность линейной модели, согласно которой культурный традиционализм обязательно препятствует экономической модернизации. Старообрядцы демонстрировали обратную возможность: высокая религиозная дисциплина могла сосуществовать с техническим рационализмом и предпринимательской инициативой.
Таранец прослеживает и изменение удельного веса старообрядческого капитала. Наиболее сильные позиции он видит в XVIII — первой половине XIX века, а затем говорит об относительном снижении старообрядческого влияния после реформ 1860-х годов и развития других предпринимательских групп. Важно, что автор сам признает ограниченность источников: точную долю старообрядческого капитала в экономике Российской империи определить невозможно. Поэтому количественные оценки этой части следует воспринимать осторожно, а наиболее надежным остается качественный вывод о заметном и в некоторых отраслях чрезвычайно значительном влиянии староверческого предпринимательства.
Четвертая глава логически продолжает экономическую: накопление капитала рассматривается через его общественное использование. Таранец выделяет три направления — церковную, социальную и культурно-художественную благотворительность. Для старообрядцев первостепенное значение имела помощь собственной религиозной среде, поскольку ни государство, ни господствующая Церковь не финансировали их институты. Храмы, моленные, монастыри, духовенство, богадельни и общинные структуры содержались за счет добровольных пожертвований.
Очень важен феномен «тайной милостыни». Само стремление не афишировать пожертвования объясняет одну из трудностей количественного исследования старообрядческой благотворительности. Для верующего ценность милостыни могла заключаться именно в ее незаметности для общества, поэтому документированная благотворительность представляет лишь часть реальных объемов помощи.
Со временем конфессиональная благотворительность выходит за пределы собственной общины. Старообрядческие предприниматели финансировали больницы, санатории, богадельни, бесплатные квартиры, столовые, школы и приюты. Таранец приводит многочисленные примеры деятельности Морозовых, Рахмановых, Бугровых и других предпринимательских семей. Тем самым благотворительность становится формой социальной ответственности капитала.
Автор справедливо отмечает двойственный характер этого механизма. Помощь работникам и бедным укрепляла социальную репутацию предпринимателя и одновременно могла усиливать конфессиональное влияние. Поэтому благотворительность нельзя объяснять исключительно бескорыстием или исключительно прагматизмом: религиозный долг, социальная ответственность, экономический патернализм и интересы общины часто действовали одновременно.
Меценатство связывает старообрядческую экономическую историю непосредственно с общерусской культурой. Третьяковская галерея, художественные коллекции Морозовых и Щукиных, поддержка художников, издательств, научных и образовательных обществ показывают, что капитал старообрядческого происхождения стал одним из факторов культурного подъема конца XIX — начала XX века. Особенно важно, что эта деятельность часто уже не имела узкоконфессионального характера.
Пятая глава посвящена образованию. Таранец показывает старообрядческую педагогическую традицию как естественное продолжение книжной культуры. В общинах и монастырях существовали школы грамоты, детей обучали чтению церковнославянских текстов, письму, пению, богослужебному уставу. Цель такого образования первоначально состояла не в профессиональной подготовке, а в воспроизводстве религиозной личности, способной понимать и защищать собственную традицию.
Высокий авторитет книги способствовал распространению грамотности. Однако у традиционной системы были пределы. В условиях нелегального или полулегального существования старообрядческие школы не могли полноценно развивать естественнонаучные и специальные дисциплины. Поэтому во второй половине XIX века состоятельные семьи все чаще обращаются к государственному и высшему образованию.
После 1905 года ситуация принципиально меняется. Легализация создает возможность открытия конфессиональных учебных заведений, а предприниматели активно финансируют просвещение. Старообрядческое отношение к образованию становится еще одним примером сочетания традиции и модернизации: конфессиональная школа сохраняет религиозную идентичность, а высшее и профессиональное образование позволяет интегрироваться в современную экономику и культуру.
Шестая глава обращается непосредственно к литературе. Для Таранца старообрядческая письменность второй половины XVII–XVIII веков является одной из важнейших форм культурного сопротивления. Полемика с никоновской реформой породила огромный корпус посланий, житий, исторических повествований, трактатов и апологетических произведений. Старообрядцы не просто сохраняли дореформенную книгу — они создавали собственную литературу.
Центрами литературной жизни выступали Пустозерск, Соловки, Москва, Выг, Керженец, Ветка, Дон и Урало-Сибирский регион. Особенно значимым был Выг, где возникла высокоразвитая литературная школа братьев Денисовых и их последователей. Произведения этого круга сочетали полемическую задачу с литературным мастерством, а некоторые тексты стали памятниками общерусской культуры.
В XIX — начале XX века география меняется, появляются новые центры — Белая Криница, Стародубье, Москва, Куреневка, Измаил и другие. Тематика также расширяется. Наряду с догматической и полемической литературой появляются исторические, публицистические и общественно-политические сочинения. После 1905 года активизация старообрядческой печати значительно ускоряет этот процесс.
Седьмая глава посвящена материальному носителю культуры — книге. Именно здесь особенно отчетливо проявляется культурная специфика старообрядчества. В эпоху массового печатного производства староверы продолжали активно переписывать книги вручную. Таранец формулирует это прямо: «Старообрядческая рукописная книга — это особый тип книги». Вынужденное возвращение к рукописанию из-за невозможности свободно печатать собственную литературу привело к удивительному продлению жизни средневековой книжной технологии.
Выговская, гуслицкая, ветковско-стародубская, северодвинская, печорская, латгальская, верхнекамская, украинская и молдавская школы создавали собственные стили письма и орнамента. Рукопись становилась синтетическим объектом, в котором соединялись текст, каллиграфия, миниатюра, декоративный орнамент и переплет.
Не менее важны книжные коллекции. Старообрядческие монастыри, общины и отдельные купцы собирали древние рукописи и старопечатные издания задолго до того, как подобные памятники стали систематически поступать в государственные хранилища. В XIX–XX веках значительная часть этих собраний оказалась в библиотеках и музеях, благодаря чему старообрядческая традиция сыграла прямую роль в сохранении памятников древнерусской письменности.
Эта глава особенно убедительно подтверждает один из главных тезисов всей книги: культурный консерватизм староверов нельзя понимать как пассивное хранение. Переписывая, комментируя, переоформляя и собирая книги, они активно производили собственную версию культурной памяти.
Восьмая глава переводит тот же принцип в область изобразительного искусства и архитектуры. Старообрядческая икона не была созданием новой конфессии в строгом смысле. Она продолжала древнерусскую иконописную традицию, от которой официальная художественная культура постепенно отходила. Поэтому икона становится одним из наиболее заметных внешних символов старой веры.
Таранец рассматривает московские, ветковские, стародубские, гуслицкие и другие иконописные центры, особенности орнамента, стилизации и технических приемов. Отдельное место занимает меднолитая пластика — кресты, складни, небольшие иконы, получившие широкое распространение в старообрядческой среде. Их компактность и воспроизводимость особенно соответствовали культуре религиозных общин, нередко существовавших в условиях ограничений и миграции.
Церковная архитектура также демонстрирует переход от скрытых моленных и неприметных храмов к яркому церковному строительству начала XX века. После 1905 года старообрядцы получают возможность открыто формировать собственный архитектурный образ. Белокриницкий Успенский собор, московские храмы и Рогожский центр показывают, что традиционализм не исключал использования модерна, историзма и новых строительных технологий.
Девятая глава объединяет на первый взгляд разные темы — театр, музеи и живопись, — но внутренняя логика здесь достаточно ясна: речь идет о выходе старообрядческого культурного капитала в общенациональное пространство. Традиционная религиозная среда относилась к театру настороженно, однако потомки старообрядческих предпринимателей становятся крупными участниками культурной жизни рубежа веков.
Особенно яркий пример — Московский художественный театр и семья Алексеевых. Константин Станиславский происходил из известной московской предпринимательской династии. Морозовы и другие купеческие семьи финансировали театральную и художественную жизнь, постепенно переходя от конфессионально ориентированной благотворительности к поддержке автономной культуры.
Еще более заметен вклад в музейное дело и коллекционирование. Третьяковы, Морозовы, Щукины и другие представители купеческой среды собирали древности, иконы и современную живопись. Их частные собрания становились основой публичных музеев или поступали в государственные коллекции. Собирательская деятельность тем самым соединяет две эпохи: интерес к древнерусской традиции и поддержку современного искусства.
Старообрядчество одновременно становится объектом самого искусства. Суриков, Нестеров, Милорадович и другие художники обращаются к теме раскола, Аввакума, боярыни Морозовой, староверческих скитов. Наиболее значимым произведением Таранец закономерно считает «Боярыню Морозову» Василия Сурикова, в которой религиозный конфликт XVII века превращен в универсальный художественный образ трагического столкновения личности, веры и власти.
Десятая глава продолжает эту тему уже на материале литературы. Образ старовера в художественных произведениях оказывается чувствительным индикатором общественного отношения к расколу. В первой половине XIX века старообрядцы часто изображаются отрицательно — как фанатики, невежественные противники прогресса или экзотические представители уходящего прошлого. По мере развития исторической науки образ начинает усложняться.
Таранец анализирует Загоскина, Лажечникова, Даля, Салтыкова-Щедрина, Мельникова-Печерского, Толстого, Лескова, Пришвина и других авторов. Особенно важна дилогия Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах», ставшая почти энциклопедией поволжского старообрядческого быта. Отрицательная полемика здесь уступает место попытке реконструировать внутренний мир традиционной общины.
У Толстого в «Казаках» староверие оказывается частью сложного культурного мира гребенского казачества, соединяющего русские религиозные традиции с кавказскими влияниями. У Шолохова старообрядческий Дон становится частью конфликта революционной эпохи. Клюев, сам связанный со староверческой средой, представляет уже не внешний взгляд на старообрядчество, а опыт человека, для которого эта традиция является частью собственного культурного мира.
Таранец показывает, как во второй половине XIX — начале XX века меняется сама художественная оптика: старовер постепенно перестает быть карикатурой и превращается в сложного литературного героя. Этот процесс параллелен изменениям в историографии и общественной мысли.
Главным достоинством второго тома является широта исследовательского замысла. Автор показывает старообрядчество одновременно как религию, социальную группу, экономическую сеть, систему образования, литературную традицию и художественную культуру. Подобная междисциплинарность особенно продуктивна потому, что сами эти сферы исторически не существовали изолированно. Купеческий капитал поддерживал монастыри и школы; монастырь создавал книги; книга формировала конфессиональную идентичность; идентичность определяла повседневную этику и хозяйственное поведение.
Второе достоинство — огромная фактическая база. Книга насыщена именами предпринимателей, благотворителей, писателей, книжников, археографов, художников и коллекционеров. Многие локальные сюжеты, которые в общей истории России остаются периферийными, здесь включены в единую систему.
Третья сильная сторона состоит в разрушении представления о староверии как о пассивно-консервативном явлении. Таранец убедительно показывает, что сохранение старого обряда могло сочетаться с передовыми промышленными технологиями, высоким уровнем предпринимательской активности, поддержкой образования и современного искусства. Именно тезис о соединении традиции и новации является, пожалуй, наиболее значительным аналитическим результатом тома.
Четвертая сильная сторона — внимание к материальной культуре. История религии здесь не заканчивается богословскими текстами. Книга, икона, храм, фабричное училище, богадельня, художественная коллекция и театральное здание становятся полноценными историческими источниками, показывающими, как религиозная идентичность проявлялась в социальной реальности.
Но работа имеет и заметные методологические ограничения. Прежде всего автор нередко использует чрезвычайно широкие категории — «русский национальный менталитет», «старообрядческий менталитет», «интеллигенция», «народ» — как относительно однородные феномены. Такой подход был характерен для значительной части исторической литературы XX века, но современная антропология требует гораздо более внимательного отношения к региональным, социальным и индивидуальным различиям.
Проблематично и слишком резкое противопоставление старообрядцев окружающему населению. Староверы представлены как более грамотные, дисциплинированные, предприимчивые и нравственно устойчивые, тогда как нестарообрядческое крестьянство иногда оказывается пассивным и экономически неориентированным. Отдельные факты действительно подтверждают высокие показатели грамотности и хозяйственной активности ряда староверческих регионов, но переносить эти характеристики на всю многомиллионную конфессиональную среду следует осторожно.
Еще заметнее авторская симпатия в отношении русской национальной культуры. В заключительной логике книги старообрядчество становится почти главным хранителем древнерусского культурного наследия. Характерная формула Таранца звучит предельно категорично: «После раскола русского общества старообрядцы стали спасителями русской национальной культуры». В определенных областях — книжности, иконописи, певческой традиции, сохранении дореформенных текстов — этот тезис имеет серьезные основания. Но как обобщение всей русской культуры он требует ограничения: сохранение древнерусской традиции происходило также в академической, монастырской, церковной и государственной среде вне старообрядчества.
Экономический раздел также нуждается в критическом чтении. Автор убедительно показывает влияние религиозных ценностей и общинных сетей на предпринимательство, однако иногда причинная связь между принадлежностью к старой вере и экономическим успехом представлена слишком прямолинейно. На развитие бизнеса воздействовали география, структура торговли, наследование капитала, урбанизация, отраслевые особенности и общая экономическая конъюнктура. Сам Таранец признает, что имеющиеся исследования не позволяют точно определить долю старообрядческого капитала в экономике Российской империи, и это признание существенно ограничивает наиболее масштабные количественные выводы.
Тем не менее эти ограничения не обесценивают работу. Скорее они показывают характер монографии: это крупный синтетический труд, который стремится максимально широко обозначить поле и соединить множество локальных исследований в общую картину. Именно поэтому книга особенно полезна как отправная точка для дальнейшей работы. Практически любая ее глава может быть развернута в отдельное исследование — о старообрядческой трудовой этике, благотворительности, женском образовании, книжных коллекциях, архитектуре, музеефикации или литературной репрезентации раскола.
Для историков Российской империи второй том ценен тем, что позволяет увидеть модернизацию не только через государственные реформы и западническую интеллигенцию. Старообрядчество предлагает другой путь: модернизацию изнутри традиционного религиозного сообщества. Оно не обязательно отказывалось от своей идентичности ради участия в капиталистической экономике, образовании или современном искусстве.
Для исследователей религии особенно важна демонстрация того, что конфессиональная идентичность воспроизводится через социальные институты. Вера здесь существует не только как догматика. Она воплощается в способах воспитания детей, выборе брачного партнера, отношении к труду и деньгам, организации благотворительности, оформлении книги, художественном вкусе и архитектуре храма.
Для историков культуры особенно значимы главы о книжности, иконописи, музеях и литературе. Они показывают, что старообрядчество не было изолированным культурным островом. Сохраняя собственную традицию, оно активно взаимодействовало с общероссийской культурой и в ряде случаев непосредственно формировало ее институты.
В этом состоит главный итог второго тома. Если первый том показывал, каким образом старообрядцы смогли институционально выжить в условиях правовых ограничений и конфессионального давления, то второй объясняет, что именно они стремились сохранить и какие новые формы возникали в процессе этого сохранения. Это уже история не только сопротивления, но культурного производства.
Старообрядчество Таранца — не музейный остаток Московской Руси. Оно способно менять формы, осваивать промышленную технологию, создавать капитал, финансировать образование, собирать европейскую живопись и одновременно переписывать древние книги, сохранять старое богослужение и следовать дореформенной иконописной традиции. В этой способности соединять несовместимое на первый взгляд — и заключается историческая специфика исследуемого сообщества.
Поэтому второй том значительно дополняет первый и во многом необходим для понимания всего двухтомника. Отношения с государством объясняют внешние условия существования староверия, но только исследование культуры раскрывает механизмы его долговечности. Община могла пережить преследование не только потому, что уходила на периферию или находила компромисс с чиновником, но потому, что обладала собственными механизмами передачи веры, знания, капитала и культурной памяти.
«Старообрядчество в Российской империи. Том 2» представляет собой один из наиболее масштабных синтетических трудов о социокультурной истории русского староверия. Несмотря на отдельные широкие обобщения, авторскую симпатию к объекту исследования и необходимость осторожного отношения к некоторым экономическим и цивилизационным тезисам, работа обладает значительной научной и справочной ценностью. Она показывает старообрядчество как активного участника российской истории, а не только как жертву раскола и репрессий, и убедительно демонстрирует, что сохранение традиции в данном случае было не противоположностью исторического развития, а одной из его самостоятельных форм.
Комментарии
Пока нет комментариев. Будьте первым!