Поиск
Настройки
Тема

Теилим - Комментированный перевод Шимон Аш

Теилим - Комментированный перевод Шимон Аш
Это обзор книги «Теилим - Комментированный перевод Шимон Аш» Перейти к книге

Издание «Теилим» в комментированном переводе Шимона Аша, вышедшее в 2010 году, представляет собой интересную и по-своему значительную попытку приблизить древнееврейскую поэзию Псалтири к современному русскоязычному читателю, сохранив при этом ее органическую принадлежность к иудейской религиозной традиции. Перед нами не обычный перевод библейского текста и не академический комментарий в привычном понимании, а особая форма взаимодействия Священного Писания, многовекового раввинистического истолкования и живой молитвенной практики. Уже сама организация издания свидетельствует о намерении переводчика представить псалмы не столько как историко-литературный памятник, сколько как продолжающее действовать слово, способное формировать духовное сознание человека. Двуязычная структура книги, в которой русский перевод сопровождается еврейским текстом, ее разделение на пять традиционных частей, указания на дни недели и месяца, а также молитвы, предшествующие чтению и завершающие его, создают своеобразное пространство духовного чтения. Поэтому оценивать этот труд необходимо одновременно с нескольких позиций: как перевод древнего поэтического произведения, как выражение определенной богословской герменевтики и как практическое пособие для молитвенной жизни.

Исторический контекст появления подобного издания связан с необходимостью сделать классическое наследие иудаизма доступным для русскоязычной аудитории, далеко не всегда владеющей библейским ивритом. Особенно существенное значение такая задача приобретает в среде евреев, выросших в русскоязычной культурной среде и стремящихся познакомиться с собственным религиозным наследием. Вместе с тем перевод обладает более широким значением: он позволяет христианскому читателю встретиться с Псалтирью в том богословском и молитвенном контексте, из которого исторически выросло христианское употребление псалмов. Многовековая традиция церковного чтения нередко приводит к тому, что христианин воспринимает Псалтирь исключительно через сложившиеся литургические, мессианские и христологические интерпретации. Обращение к еврейскому оригиналу и классическим иудейским толкователям помогает восстановить первоначальную историческую дистанцию между современным читателем и древним текстом. Однако подобное обращение неизбежно поднимает вопрос о соотношении буквального значения, традиционного истолкования и богословской актуализации. Именно в этой области труд Шимона Аша приобретает особый исследовательский интерес.

В небольшом авторском предисловии переводчик достаточно определенно формулирует поставленную перед собой задачу. Его первая цель заключается в передаче смысла таким образом, чтобы каждый псалом воспринимался в качестве «цельного повествования, понятного нравоучения, законченного рассказа». Вторая цель связана с сохранением поэтической выразительности, легкости чтения и способности текста вызывать духовный подъем, соответствующий молитвенной природе оригинала. Эти две установки определяют практически все особенности последующего перевода. С одной стороны, Аш стремится устранить смысловую разорванность, которая иногда возникает при буквальной передаче древнееврейских образов, синтаксических конструкций и устойчивых выражений. С другой стороны, он не желает превращать псалмы в сухой подстрочник, лишенный эмоционального напряжения и художественной привлекательности. Сам переводчик признает, что достижение этих целей нередко становилось чрезвычайно сложной задачей. Важность этого признания заключается в том, что оно позволяет рассматривать текст не как претензию на окончательное воспроизведение каждого оттенка оригинала, а как осознанный поиск равновесия между филологической точностью, традиционной интерпретацией и духовной выразительностью.

Методологическая основа перевода раскрывается через перечисление использованных источников. Среди них названы комментарии Раши, выдающегося средневекового еврейского толкователя, труды рабби Давида Кимхи, известного как Радак, арамейская переводческая традиция, связываемая с именем Йонатана бен Узиэля, и издание «Йесод малхут» с пояснениями. Это важное обстоятельство принципиально отличает работу Аша от переводов, ориентированных исключительно на реконструкцию древнейшего значения еврейского текста. Перед нами перевод, прошедший через призму признанных авторитетов раввинистической экзегезы. Их влияние обнаруживается не только в понимании отдельных слов, но и в выборе исторических ассоциаций, в истолковании трудных поэтических выражений и в самом способе представления богословской мысли. Вместе с тем термин «комментированный перевод» требует некоторого уточнения. В книге нет последовательного самостоятельного комментария, который после каждого псалма объяснял бы его исторический контекст, языковые особенности и различные интерпретации. Комментарий преимущественно включен непосредственно в перевод. Такой прием делает текст удобным для непрерывного чтения, однако одновременно затрудняет разграничение собственно библейского высказывания и его традиционного толкования.

Существенным достоинством издания является сохранение канонической композиции Псалтири. Все сто пятьдесят псалмов представлены в последовательности еврейской Библии, распределенной между пятью книгами. Подобная структура не является случайным внешним оформлением. Пятеричное деление Псалтири традиционно сопоставляется с пятью книгами Торы, а заключительные славословия отдельных частей выполняют функцию смысловых рубежей. В молитвах, помещенных после основного корпуса псалмов, эта связь выражена непосредственно: каждая из пяти книг Теилим соотносится с соответствующей книгой Пятикнижия. Такое сопоставление раскрывает характерную особенность иудейской герменевтики, в рамках которой псалмы воспринимаются не только как эмоциональные молитвы или духовная лирика, но и как своеобразный молитвенный отклик на Божественное откровение, данное Израилю в Торе. Следовательно, общий богословский центр книги следует искать не в индивидуальном религиозном переживании самом по себе, а в отношениях между Богом, Его народом и человеком, призванным жить в послушании Божьему наставлению.

Первая книга, охватывающая псалмы с первого по сорок первый, открывается фундаментальным противопоставлением двух путей человеческой жизни. Уже начальные слова первого псалма в переводе Аша — «Счастлив человек, по указанию злодеев не ходивший» — задают нравственно-педагогический тон всему последующему повествованию. Праведность здесь не сводится к правильному поведению в отдельных обстоятельствах. Она представляет собой целостную жизненную ориентацию, выраженную в постоянном обращении к наставлению Господа. Образ дерева, укорененного возле источников воды, раскрывает внутреннюю устойчивость человека, чья жизнь питается Божественным учением. Напротив, нечестивые уподобляются мякине, не имеющей прочности и уносимой ветром. Особенно важно, что понятие счастья связывается не с субъективным благополучием, а с духовным состоянием личности, находящейся в правильных отношениях с Богом. Второй псалом развивает эту перспективу на уровне истории народов и царской власти. Если первый рассматривает путь отдельного человека, то второй ставит вопрос о подчинении земных властителей Божьему владычеству и о положении помазанника Господнего. Уже здесь возникает одна из основных богословских линий Псалтири — взаимосвязь праведности, завета и царской власти.

Последующие псалмы первой книги постепенно раскрывают драматическую сложность жизни праведника. В третьем псалме Давид предстает перед лицом преследования, в четвертом обращается к Богу среди клеветы и внутреннего напряжения, а в пятом противопоставляет собственное стремление к правде нравственной испорченности противников. Шестой псалом вводит мотив глубокой личной скорби, болезни и раскаяния. Здесь переводчик старается сохранить непосредственность молитвенного обращения, позволяя читателю почувствовать, что страдание библейского человека выражается не отвлеченными рассуждениями о зле, а физически ощутимыми переживаниями. Седьмой псалом развивает тему Божьего суда, а восьмой неожиданно поднимает размышление к величию сотворенного мира и достоинству человека. Такое чередование индивидуальной скорби, судебной надежды и космического восхищения составляет одну из наиболее характерных особенностей первой книги. Псалмопевец не ограничивает свою веру частными духовными переживаниями, но постоянно соотносит их с универсальным порядком Божьего творения и правосудия.

Особого внимания заслуживает то, как Аш передает богословскую антропологию восьмого псалма. Человек изображается существом одновременно малым перед грандиозностью небесного пространства и удивительно возвышенным благодаря дарованному Богом достоинству. Понятие человеческого владычества над творением не отделяется от признания зависимости человека от Творца. Эта тема получает дальнейшее развитие в псалмах пятнадцатом, шестнадцатом и девятнадцатом. Пятнадцатый раскрывает нравственные условия пребывания в Божьем присутствии, связывая подлинное благочестие с правдивостью, верностью обещаниям и отказом от эксплуатации ближнего. Шестнадцатый показывает внутреннюю радость человека, для которого Сам Господь становится высшим благом. Девятнадцатый соединяет откровение через творение с откровением через Тору. Небеса свидетельствуют о величии Бога, но нравственное просвещение человеческой души достигает полноты через Его наставление. Переводчик достаточно выразительно передает это единство космического и нравственного откровения, сохраняя центральное положение Божьего учения в духовной жизни.

Псалмы с двадцатого по двадцать четвертый образуют особенно выразительный комплекс, в котором царская тема постепенно переходит в переживание страдания, доверия и Божьего присутствия. Двадцатый и двадцать первый псалмы посвящены молитве о царе и благодарению за его победу. Двадцать второй погружает читателя в глубину страдания человека, ощущающего оставленность Богом, но завершается перспективой всеобщего поклонения. Двадцать третий предлагает совершенно иной образ отношений между Богом и человеком: Господь предстает пастырем, заботящимся о безопасности, питании и направлении Своего подопечного. Двадцать четвертый вновь возвращает мысль к царственному величию Бога и вопросу о том, кто достоин находиться в Его святилище. В переводе Аша эти различные образы сохраняют самостоятельность, но постепенно складываются в цельную картину: Бог является одновременно Царем, Судьей, Защитником и Пастырем. Особенно важно, что доверие Божьему водительству не отменяет существования опасности, страха и враждебности окружающего мира.

Заключительная часть первой книги развивает эти темы через молитвы о прощении, избавлении и утверждении праведности. Двадцать пятый псалом соединяет просьбу о наставлении с признанием собственных грехов. Двадцать шестой говорит о нравственной целостности поклоняющегося, а двадцать седьмой соединяет уверенность в Божьей защите с настойчивым поиском Его лица. Псалмы с двадцать восьмого по тридцать второй раскрывают различные стороны молитвенной жизни: прошение, восхваление, благодарность за исцеление, переживание оставленности и радость прощения. Особую значимость приобретает тридцать второй псалом, в котором духовное освобождение связывается с прекращением сокрытия греха перед Богом. Последующие произведения развивают темы Божьего промысла, доверия, противостояния нечестию и заботы о слабых. Завершение первой книги сорок первым псалмом, обращающим внимание на человека, проявляющего сострадание к нуждающимся, придает всему разделу нравственную завершенность. Благочестие, начавшееся с верности Божьему наставлению, должно воплотиться в милосердии и справедливости.

Вторая книга, включающая псалмы с сорок второго по семьдесят второй, отличается особой напряженностью между личным стремлением к Богу и коллективной судьбой Израиля. Ее начало знаменуется одним из наиболее проникновенных образов библейской поэзии: «Как лань к потокам вод стремится, к Тебе устремлена душа, Всесильный». Здесь религиозная жизнь изображается не как исполнение внешних обязанностей, а как глубочайшая потребность человеческого существа. Душа жаждет Бога подобно тому, как животное нуждается в воде. Псалмы сорок второй и сорок третий, связанные повторяющимся призывом к собственной душе уповать на Господа, раскрывают духовную борьбу между памятью о прежнем общении с Богом и болезненным переживанием Его кажущегося отсутствия. Аш старается сохранить эмоциональный характер этих обращений, хотя его стремление к синтаксической завершенности иногда несколько ослабляет многозначность поэтического диалога. Тем не менее основная духовная интонация передана убедительно: вера оказывается не отсутствием скорби, а способностью продолжать обращаться к Богу посреди скорби.

Сорок четвертый псалом переводит переживание оставленности в плоскость коллективной истории. Народ вспоминает Божьи благодеяния предыдущим поколениям и одновременно сталкивается с унижением, поражением и рассеянием. Следующие псалмы раскрывают разнообразные аспекты Божьего правления. Сорок пятый представляет царскую свадебную поэзию, сорок шестой изображает Бога надежным прибежищем среди исторических потрясений, а сорок седьмой и сорок восьмой прославляют Его царство и город Цион. Сорок девятый псалом противопоставляет смертность человека и непрочность богатства подлинной надежде на Бога. Пятидесятый обращается к проблеме религиозного формализма, подчеркивая, что внешняя жертвенная деятельность не способна заменить благодарного и нравственно ответственного отношения к Господу. В этой последовательности обнаруживается существенная богословская мысль: истинное богопочитание должно соединять доверие, нравственную верность и осознание Божьего верховенства над историческими обстоятельствами.

Пятьдесят первый псалом занимает в переводе особое место благодаря предельно личному характеру исповедания. Связанный с историей Давида и Бат-Шевы, он раскрывает грех прежде всего как нарушение отношений с Богом. Признание собственной виновности сопровождается просьбой о внутреннем обновлении, невозможном без Божьего милосердия. Аш сохраняет важнейшие богословские образы этого псалма: очищение, сокрушенное сердце, обновление духа, возвращение радости спасения и восстановление способности прославлять Бога. Вместе с тем его перевод демонстрирует определенную интерпретационную направленность, особенно в выражениях, касающихся человеческой греховности и восстановления нравственной целостности. Стихи о зачатии во грехе, например, требуют осторожного богословского рассмотрения, поскольку различные традиции связывают их с неодинаковыми представлениями о природе и происхождении человеческой греховности. Переводчик передает текст в рамках своего общего метода, но не предлагает отдельного обсуждения этих догматических вопросов. Для молитвенного чтения подобное решение вполне понятно, однако для академического исследования оно оставляет необходимость обращения к дополнительным источникам.

Последующие псалмы второй книги расширяют тематику личной молитвы. Пятьдесят второй и пятьдесят третий противопоставляют Божью верность человеческой лживости и нечестию. Псалмы с пятьдесят четвертого по шестьдесят четвертый раскрывают переживания опасности, преследования, внутреннего страха и доверия Божественному покровительству. В шестьдесят третьем псалме вновь появляется образ духовной жажды, теперь выраженный через стремление к Богу в безводной земле. Псалмы с шестьдесят пятого по шестьдесят восьмой расширяют перспективу к благодарению за Божий промысел над природой и историей. Шестьдесят девятый обращает читателя к страданию праведника, сталкивающегося с ненавистью и несправедливостью, а семидесятый и семьдесят первый продолжают тему упования перед лицом человеческой немощи. Семьдесят второй псалом завершает книгу видением идеального царского правления, основанного на правосудии, защите бедных и всеобщем мире. Примечательно, что величие царя определяется здесь не одной лишь военной мощью, а способностью защищать угнетенных. Таким образом, вторая книга завершается представлением о власти, нравственная законность которой подтверждается заботой о слабейших членах общества.

Третья книга, объединяющая псалмы с семьдесят третьего по восемьдесят девятый, представляет собой один из наиболее богословски напряженных разделов всей Псалтири. Ее ведущим мотивом становится противоречие между исповеданием Божьей справедливости и исторической действительностью, в которой нечестивые благоденствуют, праведники страдают, святилище разрушается, а народ завета переживает поражение. Семьдесят третий псалом Асафа открывается признанием глубокого внутреннего кризиса. Его автор едва не утратил духовную устойчивость, наблюдая процветание людей, пренебрегающих Божьими заповедями. Перелом происходит не благодаря логическому доказательству справедливости существующего миропорядка, а вследствие нового понимания человеческой жизни в присутствии Бога. Наиболее ярко это выражено в исповедании: «Всесильный — сердца моего твердыня и жребий мой навек!» Подобное утверждение не устраняет проблемы страдания, но изменяет систему ценностей, в которой она рассматривается. Близость Бога оказывается более фундаментальным благом, чем временное благополучие человека.

Псалмы с семьдесят четвертого по восемьдесят третий развивают тему исторической катастрофы и духовного самоосмысления Израиля. Семьдесят четвертый изображает разрушение святилища и болезненное ощущение прекращения пророческого руководства. Семьдесят пятый и семьдесят шестой вновь утверждают Божье владычество над народами. Семьдесят седьмой обращается к воспоминанию о прежних чудесах как источнику надежды в настоящем. Семьдесят восьмой представляет масштабное историческое наставление, в котором повествование об исходе, странствовании в пустыне и Божьем водительстве превращается в призыв к верности завету. Семьдесят девятый и восьмидесятый возвращаются к трагедии разрушения и национального унижения, а восемьдесят первый и восемьдесят второй раскрывают нравственные основания Божьего суда. В последнем особенно значимо осуждение несправедливого правления и требование защищать бедных, сирот и угнетенных. Перевод Аша достаточно ясно передает это социально-этическое измерение Псалтири, которое иногда оказывается недостаточно заметным при исключительно индивидуалистическом чтении псалмов.

Заключительные произведения третьей книги постепенно усиливают напряжение между обетованием и историческим опытом. Восемьдесят четвертый псалом выражает глубокую любовь к Божьему святилищу, восемьдесят пятый соединяет молитву о восстановлении с надеждой на торжество милости и истины, а восемьдесят седьмой напоминает об универсальном значении Циона. Особое место занимает восемьдесят восьмой псалом, который практически не предлагает привычного утешительного разрешения переживаемой скорби. Он показывает, что библейская молитва может оставаться подлинной даже тогда, когда человек не находит немедленного ответа. Восемьдесят девятый псалом доводит эту проблему до уровня богословия завета. Сначала он прославляет обещание, данное Давиду и его потомству, затем противопоставляет ему картину унижения царской власти и разрушения прежнего порядка. Перед читателем возникает мучительный вопрос о том, как совместить Божью непоколебимую верность с историческим крушением земных форм царства. Важность этого вопроса трудно переоценить: он создает необходимый переход к четвертой книге, в которой надежда все более отчетливо переносится с земной династической власти на вечное царствование Самого Бога.

Четвертая книга, охватывающая псалмы с девяностого по сто шестой, открывается молитвой Моисея и тем самым возвращает читателя к истокам истории завета. Девяностый псалом противопоставляет вечность Бога краткости человеческой жизни. Человек подобен траве, которая утром расцветает, а вечером увядает; его земное существование ограничено, преходяще и подвержено последствиям греха. Главная молитвенная просьба заключается не в отмене человеческой смертности, а в обретении мудрости правильно прожить отведенные Богом дни. В переводе Аша этот псалом приобретает выраженную нравственно-назидательную окраску. Девяносто первый псалом продолжает тему доверия, изображая Бога надежным защитником среди опасностей. Однако обещания Божьего покровительства необходимо понимать в контексте всей Псалтири, которая неоднократно свидетельствует о реальных страданиях праведников. Они не должны превращаться в механическую гарантию отсутствия болезней, потерь или преследований. Такая богословская осторожность особенно важна для практического использования перевода в пастырском служении.

Псалмы с девяносто второго по сотый образуют величественное свидетельство о Божьем царствовании. Девяносто второй связывает благодарение с размышлением о судьбе праведных и нечестивых, а девяносто третий провозглашает непоколебимость престола Господа. Девяносто четвертый обращается к Богу как Судье, призванному восстановить справедливость, тогда как девяносто пятый соединяет призыв к поклонению с серьезным предупреждением против ожесточения сердца. Псалмы девяносто шестой, девяносто седьмой, девяносто восьмой и девяносто девятый последовательно раскрывают всемирный характер Божьего владычества. Господь не является лишь национальным покровителем Израиля; Он предстает Творцом и Судьей всей земли. При этом Его универсальная власть не отменяет особых отношений с народом завета. Сотый псалом завершает эту последовательность приглашением к благодарному поклонению. Здесь особенно заметна одна из сильных сторон перевода Аша: его стремление сохранить торжественное, почти гимническое звучание текстов, предназначенных для совместного произнесения и прославления Бога.

Следующая группа псалмов переводит утверждение Божьей царственности в область нравственной жизни и исторической памяти. Сто первый псалом изображает ответственность правителя, призванного утверждать справедливость и не допускать беззакония в своем доме и обществе. Сто второй возвращает читателя к переживаниям страдающего человека, чья краткая жизнь противопоставляется неизменности Бога. Сто третий прославляет Божье милосердие, соединяя прощение грехов с заботой о человеческой немощи. Сто четвертый представляет развернутое богословие творения, в котором мир изображается зависимой от Бога, внутренне упорядоченной и поддерживаемой Им реальностью. Сто пятый псалом обращается к истории Божьих благодеяний Израилю, тогда как сто шестой признает непослушание народа и необходимость покаяния. Особенно важно сопоставление двух последних произведений: история спасения здесь не является исключительно историей человеческих заслуг, но свидетельствует прежде всего о Божественной верности вопреки повторяющимся нарушениям завета. Именно на этом основании Псалтирь соединяет историческое воспоминание с надеждой на будущее восстановление.

Пятая книга, включающая псалмы со сто седьмого по сто пятидесятый, представляет собой завершающее движение всей Псалтири от воспоминания об избавлении к торжественному вселенскому славословию. Сто седьмой псалом объединяет несколько повествований о людях, находившихся в различных бедственных обстоятельствах: странниках, потерявших дорогу, узниках, больных и мореплавателях, столкнувшихся с опасностью. Повторяющаяся структура этих эпизодов раскрывает общую мысль о Божьем милосердии, действующем в конкретных человеческих ситуациях. Сто восьмой и сто девятый псалмы возвращают внимание к царской власти, национальным конфликтам и теме воздаяния. Сто десятый занимает особое место благодаря своим царским и священническим образам, издавна вызывающим различные истолкования в иудейской и христианской традициях. Уже на этом этапе особенно заметно, что переводчик стремится прочитывать трудные места внутри определенной линии еврейского толкования, иногда предпочитая интерпретационную ясность сохранению всей многозначности исходного текста.

Псалмы со сто одиннадцатого по сто восемнадцатый составляют последовательность благодарения, прославления и нравственного наставления. Они соединяют воспоминание о Божьих чудесах, утверждение ценности праведной жизни и надежду на избавление. Особенное значение имеет группа псалмов со сто тринадцатого по сто восемнадцатый, традиционно связанная с праздничным славословием. В этих произведениях историческая память о спасительных деяниях Бога становится основанием настоящего поклонения. Сто восемнадцатый псалом, завершающий эту последовательность, особенно отчетливо выражает мысль о превосходстве доверия Богу над надеждой на человеческую власть. Сто девятнадцатый псалом представляет собой самый продолжительный текст Псалтири и одновременно наиболее последовательное размышление о значении Божьего наставления. Его сто семьдесят шесть стихов организованы согласно последовательности букв еврейского алфавита. Хотя русская передача не воспроизводит всей формальной акростихической структуры, наличие еврейского оригинала позволяет заметить ее композиционное значение. Для Аша этот псалом становится одним из центральных выражений духовности, в которой любовь к Богу неотделима от любви к Его Торе.

В сто девятнадцатом псалме обнаруживается особая глубина библейского понимания послушания. Божьи заповеди представлены не как тяжелое внешнее принуждение, а как источник мудрости, утешения, нравственной свободы и внутренней радости. Человек обращается к ним в юности и старости, в благополучии и преследовании, в период ясности и во время духовного смятения. Сохранение этой многосторонности представляет собой существенное достижение перевода. Вместе с тем именно здесь становится наиболее очевидным различие между поэтическим и смысловым подходами. Стремясь сделать каждую фразу понятной и завершенной, переводчик нередко придает древнееврейскому параллелизму более отчетливый логический характер. В результате текст приобретает свойства последовательного нравственного наставления, но иногда теряет характерную для еврейской поэзии многозначительную повторяемость. Параллельные строки в оригинале не всегда означают простое повторение одной мысли. Они способны развивать ее через сопоставление, уточнение или напряженное взаимодействие образов. Поэтому при оценке такого перевода необходимо различать ясность смысловой передачи и полноту воспроизведения поэтической структуры.

Псалмы со сто двадцатого по сто тридцать четвертый образуют собрание песней восхождения, тесно связанных с мотивами странствия, паломничества, надежды на Божью защиту и стремления к Иерусалиму. Они отличаются особой краткостью и выразительностью. В них звучат молитвы о защите от лжи и насилия, уверенность в неусыпном Божьем попечении, радость приближения к святилищу, исповедание зависимости человеческого труда от Божественного благословения и размышления о семейной жизни. Сто двадцать седьмой псалом показывает относительность человеческих усилий, если они не соединены с Божьим благословением. Сто двадцать восьмой раскрывает связь богобоязненности с благополучием дома и семьи, а сто тридцатый возвращает к теме ожидания прощения. Сто тридцать второй сосредоточен на завете с Давидом и избрании Циона, тогда как сто тридцать третий прославляет единство братьев. Эти тексты обладают особой ценностью для общинного употребления, поскольку связывают личную духовность с семьей, народом, совместным поклонением и исторической памятью.

Завершающие псалмы постепенно расширяют перспективу от жизни отдельной общины к поклонению всего творения. Сто тридцать пятый и сто тридцать шестой вспоминают Божьи дела в истории Израиля и Его владычество над миром. Многократно повторяющееся славословие милосердию Господа в сто тридцать шестом псалме формирует своеобразную молитвенную ритмику, в которой богословское утверждение становится общинным исповеданием. Однако сто тридцать седьмой неожиданно возвращает читателя к трагическому опыту изгнания. Его слова — «Коль я тебя забуду, Иерусалим, пусть двигаться моя десница позабудет» — выражают не просто ностальгию по утраченной родине, но глубокое осознание духовной связи народа с местом Божьего присутствия. Одновременно заключительные стихи этого псалма поднимают труднейший вопрос о соотношении молитвы, исторической травмы и желания возмездия. Заслуживает внимания, что Аш не устраняет эти суровые выражения и не заменяет их более приемлемыми для современного читателя формулировками. Тем самым сохраняется непростой характер библейского свидетельства, не всегда согласующийся с ожиданиями современного религиозного сознания.

Псалмы со сто тридцать восьмого по сто сорок четвертый возвращают читателя к личной молитве, в которой благодарение сочетается с просьбами о защите, наставлении и избавлении. Сто тридцать девятый особенно значим благодаря изображению всеведения и вездеприсутствия Бога. Псалмопевец обнаруживает, что ни пространство, ни тьма, ни сокровенность собственных мыслей не могут отделить его от Божьего присутствия. При этом Божье знание представлено не только как основание суда, но и как выражение глубокой заботы о человеке, созданном и ведомом Творцом. Псалмы со сто сорокового по сто сорок третий развивают мотив духовной борьбы и зависимости человека от Божьей помощи, а сто сорок четвертый вновь соединяет размышление о человеческой преходящести с надеждой на Божье благословение. Наконец, сто сорок пятый псалом открывает заключительный гимнический комплекс, в котором личная хвала постепенно становится всеобщим призывом к прославлению Господа. Последние пять псалмов образуют грандиозное завершение Псалтири. Ее заключительный акцент падает не на страдание, грех или историческое поражение, а на поклонение Богу, достойному славы со стороны всего существующего.

Особое значение для понимания книги имеют молитвенные тексты, помещенные перед псалмами и после них. Они показывают, что перевод задуман прежде всего для включения в определенную религиозную практику. Вступительная молитва обращается к Богу с просьбой принять чтение Теилим так, как если бы сами псалмы произносил царь Давид. Далее раскрывается сложная система представлений о духовной значимости священного текста, заслугах, покаянии и очищении. Упоминания отдельных уровней души — нефеш, руах и нешама, а также образов Небесной Розы и Лилии Шарона свидетельствуют о присутствии в молитвенной традиции мистических и символических мотивов. Завершающие молитвы содержат прошения об исцелении больных, освобождении заключенных, защите путешественников, благополучии детей, благословении семей и восстановлении святилища. Дополнительные указания о чтении псалмов по дням месяца Элуль, в период Тишрея и в Йом-Кипур подчеркивают связь книги с конкретным религиозным календарем. Для исследователя сравнительного богословия эти материалы представляют не меньший интерес, чем собственно перевод, поскольку раскрывают способы включения Псалтири в повседневную духовную жизнь иудейской общины.

Главное достоинство труда Шимона Аша состоит в последовательной попытке представить Псалтирь как живое духовное целое, не разрывая ее связи с древнееврейским текстом и иудейской традицией его понимания. Переводчик стремится не только передать словесное содержание, но и восстановить молитвенную функцию псалмов. Его работа демонстрирует уважение к исторической памяти Израиля, нравственным требованиям Торы и особенностям еврейского богопочитания. Особенно ценно, что псалмы не редуцируются к эмоциональным переживаниям отдельного человека. Они сохраняют коллективное измерение, связанное с судьбой народа, Ционом, заветом и надеждой на восстановление справедливости. В современной религиозной культуре, где библейские тексты нередко используются как собрание отдельных вдохновляющих высказываний, подобное восприятие Псалтири приобретает существенную корректирующую силу. Оно напоминает, что молитва не существует вне истории Божьего откровения и что индивидуальное благочестие неотделимо от ответственности перед общиной и ее духовным наследием.

Не менее значительным достоинством является поэтическая направленность перевода. Аш предпочитает относительно свободную ритмическую организацию, позволяющую сохранять определенную торжественность и музыкальность речи без жесткого подчинения русскому стихотворному размеру. Такой подход вполне соответствует природе древнееврейской поэзии, ритм которой строится прежде всего на смысловом параллелизме, повторениях и взаимодействии образов. Во многих местах перевод читается достаточно естественно и сохраняет эмоциональную непосредственность молитвенного обращения. Особенно убедительными оказываются тексты, связанные с доверием Богу, покаянием и благодарением. Вместе с тем свободный ритм предполагает определенный компромисс: ради звучания переводчик иногда перестраивает синтаксис, вводит поясняющие слова или выбирает один из нескольких возможных смысловых вариантов. В результате достигается практическая удобочитаемость, но не всегда сохраняется необходимая для академической работы филологическая открытость текста.

Двуязычность издания заслуживает самостоятельной положительной оценки. Наличие еврейского оригинала позволяет читателю, владеющему языком, непосредственно сопоставлять перевод с исходным текстом. Для начинающего изучать библейский иврит оно также может стать полезным вспомогательным материалом. Особенно важна эта возможность при чтении псалмов с выраженной поэтической структурой, повторяющимися ключевыми словами и акростихическими особенностями. Кроме того, сам визуальный облик книги, включающий оригинальный текст, декоративное оформление и продуманное расположение материала, способствует восприятию Псалтири как священного текста, предназначенного для внимательного и благоговейного чтения. Однако подобные преимущества не превращают издание в полноценное пособие по библейской филологии. Для серьезного исследования необходимы дополнительные инструменты, прежде всего лексические справочники, грамматические комментарии и сравнительный анализ древних текстовых традиций.

При всех достоинствах перевод вызывает ряд существенных вопросов, прежде всего связанных с границей между переводом и толкованием. Стремление сделать каждый стих понятным иногда приводит к включению в русский текст такого смысла, который присутствует в определенной интерпретационной традиции, но не выражен непосредственно в еврейском оригинале. Особенно показателен четырнадцатый псалом, где знаменитое утверждение нечестивца об отсутствии Бога передается через отрицание закона и суда. Подобная формулировка может раскрывать нравственные последствия безбожия, однако она заметно отличается от прямого содержания древнееврейского выражения. Примечательно, что параллельное место в пятьдесят третьем псалме получает более буквальную передачу. Это создает впечатление определенной непоследовательности. Сходное явление наблюдается в девяностом псалме, где слова о возвращении человека в прах истолковываются преимущественно через призыв к покаянию. Такая трактовка может иметь основания в традиционном толковании, но сама по себе она не должна заслонять образ человеческой смертности, непосредственно присутствующий в тексте.

Еще один характерный пример обнаруживается в сто двадцатом псалме. Географические обозначения Мешех и Кедар в переводе заменяются образами Яфета и Ишмаэля. В рамках традиционной еврейской интерпретации подобное расширение может объясняться стремлением показать более широкое историческое и духовное значение упоминаемых народов. Однако современный читатель, не имеющий возможности сопоставить перевод с оригиналом, может ошибочно предположить, что именно эти имена непосредственно присутствуют в библейском стихе. Подобная практика особенно проблематична в случаях, когда традиционное толкование связано с конкретными историческими или богословскими представлениями, не являющимися общепринятыми в современной библеистике. Поэтому хотелось бы видеть в издании более отчетливое разграничение буквального перевода, смыслового пояснения и интерпретационного расширения. Даже краткие примечания могли бы существенно повысить научную ценность труда, не разрушая его молитвенного характера.

Особенно серьезного внимания заслуживает передача мессианских и царских псалмов. Во втором псалме переводчик сохраняет образ Божьего помазанника, но отдельные выражения получает в рамках иудейской интерпретации, отличающейся от некоторых традиционных христианских переводов. Еще более показателен сто десятый псалом, в четвертом стихе которого выражение о вечном священстве и Мелхиседеке передается как обещание царствования: «ты будешь царствовать навечно». Это решение имеет серьезные богословские последствия. Для христианской традиции указанный стих является одним из важнейших ветхозаветных оснований учения о священстве Иисуса Христа, особенно подробно развитого в Послании к Евреям. В еврейском же контексте царский характер псалма может выступать определяющим при его истолковании. Само различие подходов не следует считать недостатком перевода, поскольку автор имеет полное основание работать внутри своей религиозной традиции. Проблема возникает тогда, когда существенная интерпретационная разница оказывается не обозначенной и читатель лишается возможности увидеть, каким образом переводческое решение связано с более широкой историей толкования.

Аналогичные вопросы возникают при чтении двадцать второго псалма. В стихе, описывающем страдания окруженного врагами человека, Аш следует традиционному еврейскому чтению, связанному с образом льва, терзающего руки и ноги. Между тем древнегреческая переводческая традиция и некоторые текстовые свидетельства предполагают иное понимание выражения, оказавшее значительное влияние на христианскую интерпретацию страданий Мессии. Подобные разночтения не могут быть удовлетворительно разрешены простым противопоставлением правильного и неправильного перевода. Они требуют анализа древних рукописей, языковых особенностей и истории рецепции текста. Следовательно, ценность перевода Аша состоит прежде всего в том, что он позволяет услышать голос одной значимой интерпретационной традиции. Но использование его как единственного основания для решения спорных экзегетических вопросов было бы методологически неоправданным. Научная объективность требует признания существования альтернативных прочтений и серьезного отношения к аргументам каждой стороны.

Отдельный критический вопрос связан с отсутствием развернутого историко-литературного введения. Псалтирь представляет собой сложное собрание произведений различного происхождения, жанра и назначения. В ней присутствуют царские, благодарственные, покаянные, паломнические, мудростные и общинные псалмы. Надписания связывают отдельные произведения с Давидом, Асафом, сынами Кораха, Моисеем и другими фигурами. Хотя книга воспроизводит эти обозначения, читателю не предлагается специального объяснения вопросов авторства, датировки, происхождения отдельных собраний и формирования окончательной редакции Псалтири. Между тем подобные сведения могли бы существенно обогатить понимание текста. Так, разрушение святилища, тема изгнания, развитие царских идеалов и послепленническая надежда невозможно в полной мере рассматривать без обращения к истории древнего Израиля. Для академической аудитории отсутствие подобных пояснений становится ощутимым ограничением, даже если оно вполне объяснимо избранным молитвенно-практическим назначением издания.

Не менее существенной является проблема трудных нравственных и богословских мест. Псалтирь содержит не только слова утешения, прощения и благодарения, но и суровые молитвы о суде, наказании и уничтожении врагов. В некоторых произведениях, особенно в сто девятом, сто тридцать седьмом и сто сорок девятом псалмах, подобные выражения достигают значительной интенсивности. Переводчик в основном сохраняет их, что заслуживает уважения с точки зрения текстовой добросовестности. Однако отсутствие разъяснений может создавать трудности для читателя, стремящегося понять, как подобные молитвы соотносятся с Божьей справедливостью, нравственной ответственностью человека и запретом личной мести. Для христианской аудитории этот вопрос приобретает особую остроту в свете новозаветного призыва любить врагов. Взвешенный комментарий мог бы показать различие между историческим выражением боли угнетенного народа, молитвенным преданием суда Богу и непосредственным нравственным предписанием. Без подобного разграничения существует опасность как неоправданного смягчения библейского свидетельства, так и его некритического применения к современным конфликтам.

Дополнительные молитвенные тексты также требуют внимательного богословского прочтения. Представления о духовных заслугах чтения псалмов, о мистическом значении букв, огласовок и Божественных имен, о символическом воздействии молитвы и о различных аспектах человеческой души имеют собственную историю внутри иудейской традиции. Они не должны автоматически отождествляться с прямым учением самих библейских псалмов. Для еврейского читателя, знакомого с соответствующей религиозной культурой, эти формулы могут быть естественной частью молитвенного языка. Для христианина же они становятся материалом сравнительного богословия, требующим различения между библейским откровением, позднейшей литургической традицией и специфическими мистическими представлениями. Особенно важно не смешивать разные учения о молитве, заслугах, искуплении и посредничестве. Подобное различение не предполагает пренебрежительного отношения к иудейскому наследию. Напротив, оно является необходимым условием серьезного и уважительного межрелигиозного диалога, поскольку позволяет увидеть реальные богословские особенности каждой традиции, не устраняя их искусственным стремлением к внешнему сходству.

С точки зрения литературной формы перевод также не всегда достигает одинаково убедительного результата. В одних местах свободная ритмическая передача делает текст выразительным и естественным, в других заметны синтаксическая неровность, перегруженность пояснениями и несколько искусственные обороты. Иногда ради завершенности мысли ослабляется напряженность короткой поэтической строки или исчезает возможность нескольких смысловых акцентов. Отдельные выражения воспринимаются скорее как прозаическое объяснение, разделенное на стихотворные строки, чем как самостоятельная художественная речь. Это особенно заметно там, где исходный текст отличается лаконичностью и образной насыщенностью. Кроме того, в издании встречаются отдельные редакционные и нумерационные неточности, требующие внимательной вычитки. Подобные замечания не ставят под сомнение общий масштаб проделанной работы, однако указывают на необходимость более строгого литературного и текстологического редактирования, если издание предполагается использовать не только для домашней молитвы, но и в образовательной или исследовательской среде.

При определении предполагаемой аудитории прежде всего следует выделить русскоязычных читателей, желающих познакомиться с еврейской традицией чтения Теилим. Для них книга представляет собой не только доступный перевод, но и руководство к включению псалмов в регулярную молитвенную практику. Особенно полезными могут оказаться указания на последовательность чтения и дополнительные молитвы, позволяющие связать духовное обращение к тексту с календарной жизнью общины. Существенную пользу издание способно принести также начинающим изучать еврейский язык и заинтересованным в сравнении различных русских переводов Библии. Для них наличие оригинала создает возможность непосредственной проверки отдельных переводческих решений. Однако при использовании книги в учебных целях необходимо помнить, что ее метод ориентирован не на максимально буквальную передачу всех элементов древнееврейской речи, а на воспроизведение смысла в рамках определенной толковательной традиции.

Для пастырей, преподавателей богословия и студентов христианских учебных заведений перевод Аша может оказаться особенно полезным как средство расширения герменевтического кругозора. Он позволяет обнаружить, насколько привычное восприятие псалмов зависит от истории их употребления внутри конкретной религиозной общины. Сопоставление иудейских и христианских переводческих решений помогает лучше понять особенности мессианских текстов, богословие завета, значение Торы и место Израиля в истории спасения. Особое значение такое изучение приобретает при исследовании тех псалмов, которые цитируются или переосмысляются в Новом Завете. Вместе с тем преподаватель должен ясно объяснять учащимся, что представленный перевод не является нейтральным филологическим комментарием, а выражает определенную традицию интерпретации. Именно осознание этой особенности делает его по-настоящему полезным для богословского образования.

Для широкого круга христианских читателей книга может стать приглашением заново открыть глубину ветхозаветной молитвы. Псалтирь слишком часто воспринимается исключительно как собрание утешительных высказываний, тогда как она охватывает практически весь спектр человеческого существования перед Богом. Здесь присутствуют радость и страх, благодарение и протест, покаяние и негодование, надежда и растерянность, индивидуальная молитва и коллективная память, восхищение творением и переживание исторической катастрофы. В этом отношении труд Аша способен напомнить, что подлинная духовная жизнь не должна сводиться к искусственно поддерживаемому состоянию благополучия. Библейская вера допускает скорбь, вопросы, напряженное ожидание и даже мучительное переживание Божественного молчания. Для церковных служителей, сталкивающихся с человеческими страданиями, подобная перспектива может оказаться особенно значимой. Она побуждает не подавлять сложные духовные переживания готовыми формулами, а учиться выражать их перед Богом языком Священного Писания.

Вместе с тем наибольшую пользу этот перевод приносит тогда, когда его читают в сопоставлении с другими версиями Псалтири. Синодальный русский перевод, современные переводы с еврейского текста, древнегреческая традиция и академические комментарии позволяют увидеть многообразие исторически сложившихся способов понимания псалмов. Такое сравнительное чтение особенно важно в случаях, когда отдельные слова или выражения имеют принципиальное догматическое значение. Использование нескольких переводов не должно вести к убеждению, будто смысл библейского текста полностью неопределен. Напротив, оно помогает установить границу между достаточно ясным содержанием оригинала и вопросами, требующими дополнительного исследования. Перевод Аша занимает в подобном сопоставлении свое особое место, поскольку последовательно представляет молитвенное понимание Псалтири внутри традиционного еврейского религиозного контекста.

Обобщая достоинства и ограничения издания, следует признать, что Шимон Аш предпринял серьезную попытку соединить несколько чрезвычайно сложных задач. Он стремился сохранить верность священному тексту, учитывать многовековое толковательное наследие, создать удобочитаемую русскую поэтическую форму и одновременно предложить книгу для непосредственной молитвенной практики. Каждая из этих задач сама по себе предъявляет высокие требования к переводчику, а их соединение неизбежно предполагает компромиссы. В ряде случаев они оказываются удачными, позволяя читателю приблизиться к духовному напряжению и нравственной глубине псалмов. В других случаях стремление к ясности приводит к чрезмерной определенности толкования, а желание передать поэтичность — к потере отдельных особенностей исходной структуры. Поэтому книга заслуживает высокой оценки как религиозно-литературный и молитвенный труд, но требует более осторожной характеристики как собственно научного перевода.

Особенно значимой представляется общая богословская перспектива, которую открывает последовательное чтение всех пяти книг Псалтири. Несмотря на разнообразие жанров, исторических обстоятельств и духовных состояний, в них постепенно формируется целостное представление о Боге, Который остается верным Своему творению и завету среди изменчивости человеческой истории. Начавшись с размышления о праведности и Божьем наставлении, Псалтирь проходит через страдание отдельных людей, испытания царской власти, национальную катастрофу, вопросы о справедливости и надежду на восстановление. Ее завершение показывает, что конечной целью духовной жизни становится не простое избавление от бедствий, а признание Божественного величия и участие в Его прославлении. В этом заключается глубокая внутренняя логика канонической композиции, которую издание Аша позволяет проследить достаточно отчетливо. Псалмы постепенно учат человека видеть собственную жизнь не как замкнутую совокупность обстоятельств, а как часть более широкого повествования о Божьем правлении, милосердии и справедливости.

В конечном счете «Теилим» в переводе Шимона Аша представляет собой труд, значение которого выходит за пределы обычного переводческого проекта. Его ценность заключается в возможности соприкоснуться с древним священным текстом через живую традицию его молитвенного восприятия. Он напоминает, что библейский перевод никогда не является исключительно механическим перемещением слов из одного языка в другой: за каждым существенным решением стоят представления о природе откровения, о соотношении текста и толкования, о месте Священного Писания в жизни верующей общины. Именно поэтому работа Аша заслуживает внимательного, уважительного и одновременно критического прочтения. Она не заменяет историко-филологического исследования Псалтири, но существенно обогащает его, открывая перед читателем еще один пласт многовековой истории понимания библейского слова. Для богословского клуба это издание может стать особенно плодотворным материалом не только для знакомства с еврейской молитвенной традицией, но и для более глубокого осмысления самой природы богодухновенного текста, границ переводческой интерпретации и ответственности читателя перед Священным Писанием. Главный итог встречи с этим трудом заключается в понимании того, что Псалтирь остается не только памятником древней религиозной поэзии, но и непреходящей школой молитвы, веры, нравственного самопознания и благоговейного предстояния перед Богом.

Оцените публикацию:
5.0/5 (1)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!