Поиск
Настройки
Тема

Томпсон - Конвергенция

Томпсон - Конвергенция
Это обзор книги «Томпсон - Конвергенция» Перейти к книге

Книга Джона Томпсона «Конвергенция» появилась в 2026 году в издательстве Zondervan и почти сразу же вышла по-русски в переводе богословского клуба «Эсхатос». Её автор — старший пастор церкви «Санктус» в пригороде Торонто, общины с сорокалетней историей, в которую он пришёл пятнадцатилетним подростком, где служил добровольцем и молодёжным пастором и которую неожиданно для себя возглавил в тридцать лет. Сам Томпсон описывает себя с подкупающей точностью: «харизмат со строчной буквы „х“, кальвинист со строчной буквы „к“, богослов, проповедующий экспозиционно, и визионер». Уже эта самохарактеристика указывает на ту богословскую территорию, на которой разворачивается книга. Это не трактат пятидесятнического автора, отстаивающего особое учение о крещении Духом, и не полемика реформатского богослова против харизматических злоупотреблений; это попытка пастора консервативной евангельской церкви, пережившей в начале 2010-х годов то, что он называет «задокументированным обновлением, или пробуждением», осмыслить происшедшее так, чтобы не потерять ни библейской трезвости, ни живого опыта Божьего присутствия. Перед нами, следовательно, книга, выросшая из практики, — и это определяет как её сильные стороны, так и её уязвимость.

Исторический фон, на котором пишет Томпсон, обозначен в первой же главе с публицистической остротой. Западный христианин, по его словам, живёт в «постхристианском, постмодернистском, но при этом современном, мультикультурном, радикально глобализированном, полностью мобильном и высоко персонализированном мире», где растущая взаимосвязанность парадоксально сопровождается растущей разобщённостью. Торонто, «самый мультикультурный город в мире», становится для автора микрокосмом этой ситуации: в одном воскресном зале «Санктуса» рядом сидят реформат, пятидесятник, приверженец нью-эйдж, ищущий мусульманин, агностик и баптист. Церковь оказывается зажатой между двумя глобальными «революциями» — воинствующей секулярной сексуальной революцией и растущим религиозным фундаментализмом, — и каждая из них упрекает христиан в противоположном. Именно в этой точке Томпсон ставит свой главный вопрос: что должно оставаться в церкви неизменным, чтобы неизбежные перемены были осмысленными, а не хаотичными? Его ответ заключён в слове, вынесенном в заглавие. Конвергенция — это схождение в жизни ученика и общины трёх реальностей, которые в истории евангельских движений нередко разводились по разным лагерям: духовных дисциплин, духовных даров и необычных, суверенных действий Духа, которые автор называет пробуждением. Метод аргументации задан с самого начала: Томпсон движется от христологии к практике, от того, каким был Иисус в Своей земной жизни, к тому, какой должна быть жизнь Его учеников, постоянно сверяя богословские тезисы с опытом своей общины и щедро иллюстрируя их пасторскими историями.

Первая глава закладывает методологический фундамент, и здесь автор делает несколько ходов, без которых дальнейшее изложение было бы непонятно. Прежде всего он настаивает на необходимости «общего языка». Баптист после проповеди говорит: «Пастор, сегодня это было действительно сильное слово», а пятидесятник: «Брат, сегодня на тебе было помазание», — и оба описывают одно и то же разными словами; в других случаях одни и те же слова означают разное. Церковь, стремящаяся к единству, должна поэтому терпеливо вырабатывать общую терминологию, и вся книга задумана как пример такой работы. Затем Томпсон вводит различие между нормативным и регулятивным подходом к Писанию, которое станет одним из несущих элементов его аргументации. Под нормативным подходом он понимает «твёрдое, ортодоксальное учение о Библии в сочетании со значительной свободой в её применении»: если что-то в Писании заповедано, мы обязаны это делать; если не заповедано, но не противоречит ни букве, ни духу Писания, мы можем это делать. Регулятивная позиция, напротив, разрешает только то, что прямо предписано. Томпсон остроумно показывает, что на практике почти все церкви живут нормативно, даже если декларируют регулятивность: достаточно спросить, где в Новом Завете содержится порядок того богослужения, которое церковь совершает каждое воскресенье. Далее автор обращается к знаменитому «ромбу» — уэслианскому четырёхугольнику, где на верхней вершине стоит Писание как «Верховный суд», а остальные вершины занимают Предание, разум и опыт. Писанию принадлежит «последнее слово, но не единственное». Особенно выразительно звучит его апология Предания, опирающаяся на честертоновское определение традиции как права голоса, предоставленного предкам: Томпсон признаётся, что всё чаще обращается к отцам церкви, потому что они хранили верность в сексуализированной, жестокой и плюралистичной среде, и подытоживает: «Сегодня я живу в Риме и Коринфе, а не в Виттенберге и Женеве». Глава завершается образом трёхногого табурета, заимствованным у Чарльза Крафта: верность (вера во Христа как Путь), истина (научение всей воле Божьей, Христос как Истина) и духовная сила (непосредственное действие Святого Духа, Христос как Жизнь). Уберите одну ножку — и табурет падает; именно это, по мнению автора, и происходит в церквях по всему миру.

Вторая глава — богословское сердце книги, и от того, как читатель её оценит, во многом зависит его отношение ко всему остальному. Томпсон начинает с решительного исповедания тринитарной веры, опираясь на Барта и на пролог Евангелия от Иоанна, а затем переходит к тезису, который определяет всю его программу: Иисус — не только Спаситель и Господь, но и образец, причём образец не только в том, чему Он учил и что делал, но и в том, как Он жил в отношениях с Отцом и Святым Духом. Ключ к этому тезису автор находит в крещении Иисуса, прочитанном вместе с гимном Послания к Филиппийцам 2:5–11. Иисус крестился, чтобы отождествиться с движением Иоанна, чтобы проявить солидарность с грешниками и — что для Томпсона важнее всего — чтобы явить Божественную силу, действующую в человеческих условиях. Здесь звучит одна из центральных формулировок книги: «Кенозис не был одномоментным выбором, позволившим Ему воплотиться; это был непрерывный выбор, позволивший Ему жить так, как живём мы, — с ограничениями». Отсюда следует радикальный вывод, повторяемый затем на протяжении всей книги: «Иисус совершал служение не исходя из Своей божественности, а силой Святого Духа — только, исключительно, всегда!» Природа Иисуса при этом, подчёркивает автор, оставалась неизменной; Он «просто решил не прибегать к тому, Кем Он был во всей полноте». А раз так, то обетование Иоанна 14:12 о том, что верующие сотворят дела, которые творил Иисус, и «больше сих», перестаёт быть благочестивым преувеличением: в нас обитает тот же Дух, и вселенская церковь обладает теми же дарами, которыми пользовался Он, — следовательно, мы можем совершать даже большие дела, «потому что нас больше». Глава завершается фразой, которая звучит почти как манифест: Иисус — «изначальный, первый человек, крещённый Духом, исполненный Духом и наделённый силой Духа во всех смыслах этого слова».

Третья глава переходит от христологии к практике и посвящена духовным дисциплинам. Томпсон предлагает различать четыре фактора, через которые Дух действует в Иисусе и в церкви: природные таланты и способности, духовные дисциплины, духовные дары и духовный плод. Центральное различение главы сформулировано смело, и автор сам понимает, что оно может вызвать вопросы: «духовные дары — единственное место, где нам гарантирована сила для служения, а духовные практики, если ими занимается христианин, — место, где гарантированы общение, преображение и исцеление». Тут же он спешит оговориться, что дисциплины не делают человека христианином, не дают отношений с Богом и не производят на Бога впечатления; с характерным юмором он изображает Бога, Который будто бы объявляет ангелам, что постящийся Джон получил «доступ в тронный зал первым классом», — и решительно отвергает такую картину. Дисциплины не спасают, но именно их практикуют спасённые; евангельские христиане, подчёркивая спасение одной благодатью, слишком часто преуменьшают роль дел, которые Бог предназначил для спасённых (Еф. 2:8–10). Затем следует довольно подробный обзор классических дисциплин — исповедания, молитвы, простоты, поклонения, поста, библейской сокровенности, безбрачия, служения, уединения, безмолвия, празднования и изучения, — построенный с явной оглядкой на Ричарда Фостера и Далласа Уилларда и сопровождаемый указаниями на то, как каждую из этих практик использовал Сам Иисус. Томпсон предупреждает и об опасности «механического законничества», когда дисциплины превращаются в фасад, и цитирует Уилларда о «слоне в комнате»: отсутствие ученичества как фундаментальная беда современного христианства. Он называет дисциплины «шведским столом», указывая, вслед за Гэри Томасом, что люди разного склада естественно тяготеют к разным путям общения с Богом, и напоминает, что «мистики без изучения — всего лишь духовные романтики».

С четвёртой главы начинается собственно учение о дарах, занимающее большую часть книги. Томпсон определяет свою общину как «евангельских христиан, наделённых силой Духа», и даёт определение евангельского христианина, не опирающееся ни на политику, ни на культуру: в центре его жизни — крест и Библия, он верит в обращение и евангелизацию. К этому «Санктус» добавляет веру в то, что все дары, действовавшие в церкви первого века, доступны и сегодня. Автор прямо отвергает цессационизм, утверждая, что «само Писание и обильные свидетельства последних двадцати веков истории церкви убедительно опровергают эту позицию», хотя и признаёт, что в истории было «немало безумия». Пятая глава, посвящённая связи даров и характера, — одна из наиболее зрелых в книге. Опираясь на Первое послание к Коринфянам, Томпсон напоминает, что изобилие даров не уберегло коринфскую церковь от тяжёлых нестроений, что тринадцатая глава этого послания, обычно читаемая на свадьбах, на самом деле посвящена правильному употреблению даров в общине и что дары, не исходящие из плода Духа и не приносящие его, должны вызывать подозрение. Задача пастора, по его словам, — не отвергать и не пресекать духовные переживания, а понять их источник: человеческий, бесовский или Божий.

Шестая глава открывает подробный разбор конкретных даров. Вслед за Дж. Робертом Клинтоном автор делит их на три группы: дары любви «являют Божью любовь на практике», дары силы «являют силу, присутствие и реальность Бога», дары слова «проясняют природу, дела и замыслы Бога». Каждой церкви нужны все три, иначе неизбежен перекос. Томпсон решительно отказывается делить дары на «естественные» и «сверхъестественные»: опираясь на Уэйна Грудема, он утверждает, что библейское мировоззрение целостно и не знает непроницаемой стены между видимым и невидимым. К дарам любви отнесены управление, помощь, милосердие и даяние, и автор с теплотой говорит о тех незаметных служителях, без которых церковь не может жить, напоминая о методистах, чьё даяние из бедности финансировало движение, «которое потрясло империю». Здесь же он рассказывает, как в «Санктусе» выстроено руководство по модели Моисея и Аарона и как на собеседованиях с будущими сотрудниками первым звучит вопрос о духовных дарах. Седьмая и восьмая главы посвящены дарам слова: учительству, увещанию и ободрению, апостольству, руководству, пастырству и евангелизации. Особенно запоминается разбор конфликта Павла и Варнавы из-за Иоанна Марка (Деян. 15:36–41), который Томпсон читает как «противостояние даров»: апостольская устремлённость Павла и пастырское ободрение Варнавы столкнулись не из-за греха или упрямства, а потому что каждый действовал по своей одарённости. Не менее характерен эпизод с перелётом в Луисвилл, где Святой Дух предупредил автора, что рядом с ним сядет мусульманский имам, — история, которой Томпсон иллюстрирует различие между евангелизацией как дисциплиной, обязательной для всех, и евангелизацией как особым даром.

Главы с девятой по одиннадцатую — самые спорные и, вероятно, самые читаемые части книги: в них рассматриваются дары силы. Томпсон предупреждает, что одни читатели воскликнут: «Наконец-то!», а другие подумают: «Только не одна из тех церквей, где творятся всякие безумства!», и обещает не выходить за пределы того, что «век за веком делали верующие, побуждаемые и направляемые Библией». Пророчество он понимает в духе Грудема как подверженную ошибкам передачу своими словами того, что Бог спонтанно привёл человеку на ум, и делает из этого практический вывод: «Почти все мы ошибочно считаем, что если человек действительно пророчествует, то в большинстве случаев он будет прав и точен. Но Павел исходит из того, что почти каждый раз что-то будет не так». Отсюда постоянная необходимость испытывать пророчество (1 Фес. 5:20–21) и, как подчёркивает автор, удивительное оздоровление церковной атмосферы: пророчествующий спокойно принимает исправление, потому что заранее знает, что может ошибаться. Пространный разбор четырнадцатой главы Первого послания к Коринфянам посвящён говорению на языках и их истолкованию; позиция Томпсона здесь вполне павлинистская: языки — прежде всего молитва, хвала и благодарение, в собрании же следует говорить понятным языком или искать истолкования, ибо цель — назидание общины, а не переживание отдельного человека. Затем рассматриваются ходатайство, вера (с ценным предостережением о «тёмной стороне» этого дара, когда человек воспринимает любую критику как критику в адрес Бога), различение духов, слово мудрости и слово знания, исцеление и чудотворения. В разговоре об исцелении автор честно признаёт, что Бог иногда решает не исцелять, и отвергает жестокую логику, обвиняющую больного в недостатке веры. Завершает этот блок неожиданное обсуждение безбрачия и мученичества как возможных даров: ссылаясь на 1 Кор. 7 и на слова Тертуллиана о крови мучеников как семени церкви, Томпсон спрашивает читателя, не обладает ли он даром отдать жизнь ради Царства.

Двенадцатая глава вводит третий элемент конвергенции — пробуждение. Здесь автор делает важное различение: дары и дисциплины нормальны и ожидаемы, пробуждение же «не норма» и «не гарантировано»; это суверенное вторжение Бога, в котором дары не даются заново, а возгреваются. «Санктус» выработал и здесь собственный общий язык: обновление — когда Бог касается сердца отдельного человека, пробуждение — когда Он касается общины, духовное возрождение — когда затронуто всё общество. Глава содержит подробный рассказ о том, как началось пробуждение в общине: во время личного времени с Богом в комнату «вошла какая-то тяжесть», автор не мог пошевелиться и услышал повеление прочитать пятую главу Второй книги Паралипоменон — рассказ об освящении Соломонова храма, после чего последовали годы встреч с Богом, покаяния и исповеданий. Богословским стержнем главы служит толкование Преображения (Мф. 17:1–13), прочитанного «через призму пробуждения»: Иисус ведёт учеников на гору, Бог переходит от вездесущия к ощутимому присутствию, а затем ученики спускаются в повседневность служения. Томпсон не избегает вопроса о физических проявлениях — падениях, дрожи, плаче и «святом смехе», ссылаясь на свидетельства Джонатана Эдвардса, Джона Уэсли и уэльского пробуждения, — но формулирует свою позицию сдержанно: «Всегда ли так бывает? Нет. Делает ли это вас более святыми или духовными? Нет. Но когда Бог приближается совсем близко, действительно происходят странные вещи». Критерий проверки — плоды.

Тринадцатая глава собирает практические выводы. Автор снова говорит о «напряжении между дарами», которое часто ошибочно принимают за конфликт характеров или проявление греха, призывает руководителей не обесценивать дары, которыми они сами не обладают, и предостерегает от церкви, живущей одними программами. Особенно сильно звучит его обращение к старшим пасторам: в каждой церкви, по его убеждению, течёт «удивительно широкая и глубокая подземная река переживаний», которой пренебрегают и которой не дано имени, и если руководитель публично, на основании Слова Божьего, не признает законность этих переживаний, люди будут думать, что их пастор либо не верит им, либо подозревает в них зло. Книга заканчивается разделом «Вопрос гарантий», который сам автор считает одной из важнейших её частей. Отвечая тем, кого насторожило слово «гарантированный», Томпсон уточняет, что не ставит дары выше Духа: дары и дисциплины — «гарантированные места встречи», а итоговая формула книги звучит так: «ученичество — это скорее встреча, чем занятия или программа». Цель «Санктуса» — прославлять Бога, помогая людям всех возрастов и народов стать «полностью преданными последователями Иисуса Христа», и всё сказанное о дарах, дисциплинах и пробуждении подчинено этой цели.

Кому прежде всего адресована эта книга? Очевидно, в первую очередь пасторам и руководителям поместных церквей, особенно тем, кто служит в общинах, где сосуществуют люди разного духовного опыта и разной церковной истории, и кто устал от бесплодной поляризации между «харизматами» и «традиционалистами». Для них ценен и сам пример выработки общего языка, и практические наблюдения о том, как вводить разговор о дарах, как испытывать пророчества, как не превратить исцеление в инструмент осуждения, как распознавать конфликт даров. Книга будет полезна служителям и членам советов церквей, обсуждающим, какое место дары Духа должны занимать в жизни общины, а также студентам богословских учебных заведений как доступное, пастырски ориентированное изложение континуалистской позиции в её умеренном, «евангельском» варианте — изложение, которое удобно сопоставить с классическими трудами цессационистов. Для славянских евангельских церквей, в которых вопрос о дарах Духа нередко становился причиной болезненных разделений, книга может послужить поводом для спокойного, библейски выверенного разговора — именно потому, что её автор пишет не из пятидесятнической, а из консервативной евангельской среды. Мирянам, ищущим своё место в служении, она даст и практическую классификацию даров, и вопросы для самоанализа, которыми завершается разбор каждого дара. Вместе с тем книга не является академическим трудом: читателю, ожидающему систематического экзегетического исследования пневматологии, она покажется скорее пасторским свидетельством, чем строгим доказательством.

Сильные стороны «Конвергенции» очевидны и заслуживают высокой оценки. Прежде всего, это сама интуиция целостности: Томпсон убедительно показывает, что разделение евангельского мира на тех, кто «за дисциплины», и тех, кто «за дары», искусственно и обедняет обе стороны. Его формула, согласно которой дисциплины формируют характер и общение с Богом, дары дают силу для служения, а пробуждение остаётся суверенным даром Бога, которого нельзя ни запрограммировать, ни потребовать, вносит в обсуждение ясность и трезвость. Ценно и то, что автор настойчиво связывает дары с характером и любовью, в полном согласии с логикой 1 Кор. 12–14, и отказывается видеть в «эффектных» дарах признак особой духовности. Его подход к пророчеству, при всей спорности его экзегетических оснований, имеет бесспорную пастырскую ценность: признание погрешимости пророческого слова снимает нездоровое давление и защищает общину от манипуляции «словом от Господа». Отдельной похвалы заслуживают честные страницы об исцелении и отказ возлагать вину на больного, а также наблюдение о «напряжении между дарами», которое многим руководителям поможет иначе увидеть привычные конфликты. Апология Предания и обращение к отцам церкви выгодно отличают Томпсона от многих авторов харизматического спектра, склонных начинать историю церкви с себя. Наконец, книга написана живо, с юмором и пасторской теплотой, а повествовательные эпизоды из жизни «Санктуса» удерживают внимание читателя и превращают богословские тезисы в узнаваемую реальность.

Вместе с тем ряд положений книги требует внимательного критического осмысления. Наиболее серьёзный вопрос касается христологии, на которой держится всё здание. Тезис о том, что Иисус совершал служение «только, исключительно, всегда» силой Духа, а не исходя из Своей божественности, имеет основания в Евангелии от Луки (4:14, 18) и в Деяниях (10:38) и справедливо исправляет докетическую тенденцию популярного благочестия, для которого чудеса Иисуса — просто «демонстрация божественности». Однако в формулировках Томпсона эта «христология Духа» доведена до такой категоричности, которая приближается к функциональному кенотизму. Евангелия представляют Иисуса не только как исполненного Духом Человека, но и как Того, Кто властью Сына Человеческого прощает грехи (Мк. 2:5–10), Кто говорит «Я есмь» (Ин. 8:58 — стих, который сам Томпсон приводит), Кто имеет власть отдать жизнь Свою и опять принять её (Ин. 10:18) и Кто обещает Сам воздвигнуть разрушенный храм Своего тела (Ин. 2:19). Халкидонская традиция настаивает на том, что в одном Лице действуют обе природы, каждая по своему свойству, и что Слово, приняв плоть, не перестало держать «всё словом силы Своей» (Евр. 1:3). Слова автора о том, что Иисус «отложил в сторону» Свою силу, вступают в напряжение с более осторожным чтением Флп. 2:7, где речь идёт о принятии «образа раба», а не об отказе от божественных свойств. Томпсон, конечно, делает оговорки о неизменности природы Христа, но риторика «Иисус — наш пример» в книге настолько доминирует, что уникальность мессианского помазания Иисуса как Того, на Ком Дух почивает «не мерою» (Ин. 3:34), отходит на второй план. Отсюда вытекает и спорное прочтение Ин. 14:12: контекст связывает «большие дела» не с количеством верующих, а с отшествием Иисуса к Отцу и наступлением эпохи Духа после Пасхи, так что объяснение «потому что нас больше» выглядит упрощением.

Второй круг вопросов связан с языком «гарантий». Автор сам предвидит возражения и разъясняет, что говорит о «гарантированных местах встречи», а не о механизме, принуждающем Бога. И всё же формула о дарах как «единственном» месте, где «гарантирована сила для служения», остаётся проблематичной: Писание знает и силу Божью, совершающуюся в немощи (2 Кор. 12:9), и действие Духа через проповедь Слова, через таинства и через страдание, которые не сводятся к категории дара. Близкая проблема возникает в описании регулятивного подхода к Писанию: Томпсон полемизирует с ним довольно упрощённо, тогда как в реформатской традиции регулятивный принцип исторически относился прежде всего к элементам богослужения, а не к любой практике церкви, и защищал общину от произвола руководителя. Нормативный подход, при всей его разумности, нуждается в столь же ясных критериях того, что «не противоречит духу Писания», а этих критериев в книге меньше, чем хотелось бы.

Третий вопрос касается пророчества и пробуждения. Понимание новозаветного пророчества как подверженного ошибкам заимствовано у Грудема и остаётся предметом серьёзной дискуссии: критики этой концепции справедливо указывают, что Новый Завет ставит пророков рядом с апостолами в основании церкви (Еф. 2:20) и не вводит понятия «пророчества второго уровня». Пасторская польза принципа «всё испытывайте» не отменяет вопроса о том, вправе ли община называть «словом Божьим» речение, о котором заранее известно, что оно содержит ошибки. Рассказ о начале пробуждения в «Санктусе», при всей его искренности, опирается на личный опыт, который читатель может принять лишь на доверии; эпизод с внутренним голосом, сказавшим «Я подожду, пока обновится», одних тронет, а у других вызовет недоумение. Критерий «плоды покажут» верен, но для книги, написанной пастором из Торонто, удивительно мало сказано о том, как именно различать подлинное и мнимое в физических проявлениях; классические «Отличительные признаки» Джонатана Эдвардса, которого автор упоминает, могли бы дать гораздо более развёрнутую систему проверки, чем ссылка на историческую прецедентность. Наконец, отвержение цессационизма как позиции, которую Писание и история «убедительно опровергают», звучит слишком поспешно: серьёзные аргументы этой стороны в книге практически не обсуждаются, и читателю, не знакомому с ними, будет трудно оценить, насколько убедительно возражение.

Стоит отметить и экклезиологическое измерение. Модель руководства по образцу Моисея и Аарона, при которой старший пастор «восходит на гору», чтобы узнать следующие шаги церкви, смягчена у Томпсона практикой взаимного подчинения, однако сама схема может оказаться опасной в менее здоровых общинах, где она легко превращается в обоснование единоличной духовной власти. Апостольство как продолжающийся дар также требует более точного различения между уникальным служением Двенадцати и Павла, заложивших основание церкви, и апостольской функцией миссионерского первопроходца, о которой, по-видимому, и говорит автор. Безбрачие и мученичество как дары — интересная, но слабо обоснованная экзегетически гипотеза, и сам Томпсон предлагает её скорее в форме вопроса. Наконец, классификация даров, во многом заимствованная у Клинтона и Багби, при всей своей практичности несёт отпечаток американской литературы по «тестам на дары» 1980–1990-х годов, и читатель, ищущий строгого экзегетического обоснования каждого из двадцати с лишним даров, найдёт его не везде.

Все эти замечания не отменяют того, что «Конвергенция» — честная, вдумчивая и пастырски полезная книга. Её главное достоинство — не в безупречности каждого тезиса, а в том, что она приглашает к разговору, который многие церкви предпочитают не вести: разговору о том, как соединить верность Писанию, дисциплину ученичества и открытость живому действию Духа. Читатель консервативной евангельской традиции, не разделяющий континуалистских убеждений автора, найдёт в книге достойного собеседника, который не высмеивает его позиции и сам признаёт опасности, о которых тот предупреждает. Читатель харизматического опыта найдёт трезвое напоминание о том, что дары без характера и любви теряют смысл. А пастор, стоящий перед необходимостью руководить общиной, в которой одни жаждут опыта, другие — учения, а третьи — порядка, найдёт в этой книге если не готовые ответы, то по крайней мере ясно поставленные вопросы и язык, на котором их можно обсуждать.

Оцените публикацию:
—/5 (0)

Комментарии

Пока нет комментариев. Будьте первым!