Торнхилл - Второе послание Петра – Комментарий

Второе послание Петра давно занимает в новозаветном корпусе странное, почти маргинальное положение. Ни одной другой книге Нового Завета не пришлось так долго бороться за каноническое признание. Сомнения в её подлинности разделяли Ориген, Евсевий, Иероним, а позднее и Кальвин, а в современной библеистике ее псевдонимность считается едва ли не общим местом. Пересмотренный общий лекционарий отводит ей лишь два чтения в году, а Питер Дэвидс метко назвал её «нелюбимым пасынком» Нового Завета. Комментарий А. Чадвика Торнхилла, профессора библейских и богословских исследований Школы богословия имени Джона У. Роулингса Университета Либерти, вышел в серии New Cambridge Bible Commentary под общей редакцией Бена Уитерингтона. Он сознательно выступает против такого пренебрежения. Уже во введении автор формулирует исходную интуицию всей работы: «Хотя послание кратко, история его неоднозначна, а тон может даже оттолкнуть современного читателя, в этом нередко обделяемом вниманием письме действительно заключена великая мудрость». Главный вызов, который ставит перед собой Торнхилл, двоякий. С одной стороны, нужно честно пройти через весь лабиринт исторических вопросов об авторстве, жанре, датировке и адресатах, не подгоняя данные под заранее известный ответ. С другой стороны, нужно показать, что богословская весть послания не зависит от исхода этих споров так прямо, как полагают и скептики, и защитники традиции. Метод автора принципиально синтетичен. Он соединяет традиционную грамматико-историческую экзегезу с риторическим анализом в духе Дуэйна Уотсона, с дискурс-анализом греческого текста, опирающимся прежде всего на работы Фреша, с социально-научным чтением в русле Джерома Нейри, с нарративным богословием, а также с постоянным вниманием к канону и к пастырскому применению текста.

Введение занимает почти четверть книги и по праву может считаться самостоятельным вкладом в дискуссию. Торнхилл начинает с герменевтической установки на «два горизонта» Тиселтона. Современный читатель неизбежно приходит к тексту со своими предпосылками, но первым делом он обязан погрузиться в литературные условности, ценности и общественное устройство греко-римского и иудейского мира. Отсюда вырастает первый крупный спор книги — о жанре. Со времён влиятельного комментария Ричарда Бокэма в серии Word Biblical Commentary стало почти аксиомой считать Второе послание Петра «завещанием», то есть псевдонимной прощальной речью давно умершего героя. По мысли Бокэма, все читатели понимали такую речь как «прозрачный вымысел». Торнхилл опирается на исследования Марка Мэтьюза, а также Рэндольфа Ричардса и Кевина Бойла. Он показывает, что иудейские завещания в собственном смысле, а таких текстов по сути три (Завещание Моисея, Завещание Иова и Завещания двенадцати патриархов), непременно имеют повествовательную рамку от третьего лица и сцену у смертного одра. Ничего подобного во Втором послании Петра нет, а «письма-завещания» как устойчивого жанра вовсе не существует. Более того, древние авторы, судя по всему, цитировали завещательный материал как подлинное и авторитетное предание и не подозревали о его псевдоэпиграфическом характере. Поэтому вывод Торнхилла звучит строго. Второе послание Петра содержит отдельные черты завещания и прощальной речи, но по жанру оно — публичное древнее письмо. Тезис Бокэма о «прозрачном вымысле» тем самым лишается жанровой опоры.

Затем автор подробно, одно за другим, разбирает возражения против авторства Петра. Обилие hapax legomena и азианский, витиеватый стиль он объясняет древней практикой работы секретаря-амануэнсиса. На основе исследований Ричардса он показывает, что секретарь мог не только записывать продиктованное, но и редактировать, и даже составлять текст за автора, а потому стиль — критерий субъективный и не решающий. Несходство с Первым посланием Петра, по Торнхиллу, сильно преувеличено. Собственный лексический подсчёт автора, вынесенный в Приложение В, показывает, что у двух посланий 155 общих лемм, то есть 39 % лексики Второго послания. Если учесть однокоренные слова, около 70 % словаря Второго послания так или иначе встречаются в Первом. Зависимость от Послания Иуды, которую автор вслед за Уотсоном признаёт вероятной, «вызывает подозрение, но не решает вопроса». Рассказ о Преображении не обнаруживает надёжной литературной связи ни с Евангелием от Матфея, ни с Апокалипсисом Петра, вопреки гипотезе Йорга Фрая. Упоминание «всех посланий» Павла требует знания лишь нескольких посланий, а не завершённого корпуса, причём Бенджамин Лэрд допускает раннее собрание этих посланий самим Павлом и его соработниками. Признаки «раннего католицизма», которые находил Кеземан, по мнению Торнхилла, вчитаны в текст: проблема задержки парусии вовсе не характерна для христианской литературы II века. Итог подведён в наглядной таблице, где почти все доводы получают оценку «не решает вопроса». Реальной трудностью автор признаёт только одно — нерешительное принятие послания в каноне.

Особого внимания заслуживает раздел о псевдонимности и истине. Торнхилл не уходит от неудобного вопроса. Что следует для учения о богодухновенности и безошибочности, если послание всё же написано после смерти Петра? Автор проходит спектр позиций от Файнберга и Докери до Блёша, от модели «органической богодухновенности» Бавинка до канонического подхода Чепмена. В итоге он предлагает в качестве возможного решения понятие «речи по поручению» Николаса Уолтерсторфа. Соработник Петра, уполномоченный формально или неформально, мог верно изложить учение апостола даже после его кончины, и это не было бы обманом. Здесь же Торнхилл набрасывает правдоподобный сценарий. Состарившийся Пётр поручает секретарю составить послание. Тот, зная азианские вкусы адресатов, использует материал Послания Иуды и вплетает учение Петра, а Пётр одобряет черновик. Сам автор подчёркивает, что исторической уверенности здесь достичь невозможно. Он охотно цитирует коллегу: «я мог бы быть увереннее, но был бы менее честен». В конце концов он опирается на суждение древней Церкви: «Второе послание Петра — верное свидетельство апостольского Евангелия, сохраняющее апостольское учение о служении, наставлениях и власти Иисуса Христа». Завершают введение разделы об адресатах, о социальном фоне и о послании как «истории». Местом назначения автор считает римские провинции Малой Азии — на это указывают и связь с Первым посланием Петра, и азианский стиль. Противников он описывает как эклектиков, а не как последовательных гностиков, эпикурейцев или софистов. Это «свои», бывшие верующие, которые участвовали в общинных трапезах, а теперь отрицают парусию и суд и проповедуют нравственную вседозволенность. Социальный фон раскрыт через категории чести и позора, патроната, чистоты и коллективистской идентичности. Нарративный анализ показывает конфликт, кульминацию и развязку, которая остаётся открытой до парусии.

Сам комментарий разбит на семь смысловых единиц. Их границы автор выводит из сочетания риторического плана Уотсона (exordium, probatio, peroratio) с дискурсивными маркерами, которые выделил Фреш. Разбор приветствия (1:1–2) сразу задаёт тон всей работы. Двойное имя «Симеон Пётр» связывается с Деян. 15:14. Самообозначение «раб и апостол» прочитано на фоне древнего рабства, в котором рабство у знатного господина могло означать почётное положение. Выражение «равноценная вера» понимается через «справедливость» Бога как беспристрастие: все верующие получают одинаковые преимущества. Конструкция τοῦ θεοῦ ἡμῶν καὶ σωτῆρος Ἰησοῦ Χριστοῦ по правилу Гранвилла Шарпа прямо называет Иисуса Богом и Спасителем. Торнхилл осторожно отмечает и возможное антиимперское звучание титула «Спаситель». Ключевым для всего послания он считает понятие ἐπίγνωσις — не катехизическое знание фактов, а личное, преображающее познание Бога во Христе, которое должно углубляться до самого конца (3:18).

Самым богословски насыщенным разделом книги стал разбор 1:3–12, озаглавленный «Жизнь с Богом». Торнхилл спорит с Бокэмом, который считал, что причастность «Божескому естеству» (1:4) не означает участия в природе Бога и осуществляется лишь при смерти. Автор указывает на лексическую связь между θεία δύναμις в 1:3 и θείας κοινωνοὶ φύσεως в 1:4, а также на перфект и аорист, указывающие на уже совершившееся. По его выводу, «причастность Божественной природе — это то, что верующие уже имеют в своём нынешнем союзе со Христом, но что также достигнет полноты, когда они будут усовершены в грядущем веке». Здесь же автор вступает в диалог со святоотеческим учением об обожении: с Иринеем, Климентом Александрийским, Афанасием и Максимом Исповедником, которых он читает по исследованию Нормана Рассела. Отличие Творца от твари он охраняет протестантской категорией «сообщаемых атрибутов». Перечень добродетелей в 1:5–7 автор читает как риторическую градацию (sorites). Важна в ней не логическая последовательность, а основание (вера-верность) и вершина (любовь). Каждая добродетель сопоставлена с её греко-римским употреблением и с противоположным пороком лжеучителей, которые описаны во второй главе. В этот же раздел помещён первый пастырский экскурс — «Божья любовь и христианская идентичность». Торнхилл противопоставляет «экспрессивному индивидуализму» позднего модерна идентичность, укоренённую в Божьей любви. Саму эту любовь он определяет пятью чертами: «любовь — это непоколебимая (безусловная) приверженность (заветная) стремлению к благу другого (благожелательная), ведущая к глубокому единению в отношениях (взаимная), даже ценой больших жертв для себя (жертвенная)». Призыв «сделать твёрдым звание и избрание» (1:10) автор толкует в духе соучастной сотериологии. Избрание в иудейском контексте означает прежде всего принадлежность к народу Божьему и призвание, а не предопределение индивидуальной участи. Поэтому усилие верующего — «другая сторона медали», как выражается Дэвидс.

Раздел 1:13–21 о «пророческом свидетельстве» Торнхилл использует, чтобы ещё раз проверить на тексте жанровый тезис из введения. Здесь он находит пять черт прощальной речи по Дэвидсу, но не находит признаков формального завещания. Он замечает, что в этом отрывке исчезают длинные азианские периоды, а стиль сближается с Первым посланием Петра. Вслед за Уитерингтоном автор допускает, что составитель включил сюда собственное свидетельство Петра, а рассказ о Преображении в 1:17 отвечает большинству критериев древней вероисповедной формулы. Экзегетические решения в этом разделе взвешены и аргументированы. Сравнительная степень βεβαιότερον (1:19) понимается в значении превосходной: «вернейшее пророческое слово», а не «более надёжное», чем Преображение или Ветхий Завет. «Утренняя звезда в сердцах» связана с Чис. 24:17 и понимается как публичное и вместе с тем экзистенциальное событие парусии. Стих 1:20 толкуется в пользу происхождения пророчества, а не его последующего толкования. Особенно удачным кажется наблюдение над четырёхкратным повтором глагола φέρω (1:17, 18, 21 дважды). Голос, «принесённый» с неба к Сыну, и пророки, «несомые» Духом, через эту лексическую игру соединены в единую линию надёжного Божественного откровения.

Вторую главу, где азианская риторика достигает предела, Торнхилл начинает с остроумной стилистической пародии. Он переводит 2:1 в духе азианского витийства и цитирует бывшего коллегу, поклонника риторических украшений, по словам которого то, что можно сказать просто, не стоит того, чтобы говорить. Таблица словесных параллелей с Посланием Иуды подтверждает, что Пётр перерабатывает своего предшественника, а не наоборот. Автор показывает, что будущее время в «будут лжеучители» не означает, что угроза ещё впереди. Предсказание вложено в сравнение и подано как уже известная информация, а дальнейший контекст ясно говорит о присутствии противников в общине. Длинное условное предложение 2:4–10а разобрано по схеме из четырёх протасисов и аподосиса. Примеры падших ангелов, потопа, Содома с Гоморрой и Лота прочитаны на фоне 1 Еноха, Книги Юбилеев, Сивиллиных оракулов, Премудрости Соломона, Филона, Иосифа Флавия, а также греческих мифов о титанах и Тартаре. В отличие от Иуды, Пётр соединяет каждую сцену суда со сценой избавления. Отдельного упоминания заслуживает честный разбор «праведного Лота». Торнхилл не сглаживает отрицательный образ Лота в Книге Бытия, но показывает иудейскую традицию его оправдания. Праведным Лот назван постольку, поскольку он серьёзно отнёсся к Божьему суду.

Раздел 2:12–22 о «Участи лжеучителей» Торнхилл описывает как сосредоточенный vituperatio и, не без юмора, сравнивает этот античный приём с современным «дисс-треком». Внимание к смене глагольных времён и к скоплению перфектов в 2:17–22 позволяет ему показать дискурсивную кульминацию главы. Поэтому вторая глава перестаёт выглядеть бессвязным потоком брани. Из частных решений стоит отметить следующие. Автор видит игру слов ἀγάπαις/ἀπάταις (2:13), за Бокэмом. Он предлагает три объяснения загадочного «Восорова» (2:15). Свободу, которую обещают лжеучители (2:19), он понимает как свободу от страха перед судом, из которой вытекает свобода от нравственных ограничений. Предупреждение 2:20–22 о том, что «последнее хуже первого», автор относит к тем, кто действительно обладал познанием Христа: на это указывает перфект ἐπεγνωκέναι. Тем самым Торнхилл прямо признаёт реальность отступничества. Говоря об евхаристических трапезах, которые лжеучители превращали в греко-римские пиры, автор формулирует принцип, проходящий через всю книгу: «Миссия Церкви и преображение Церкви по образу Христа всегда должны идти рука об руку».

Третья глава, которую Торнхилл считает кульминацией всего послания, разобрана особенно тщательно. Слова «это уже второе послание» (3:1) автор использует, чтобы вернуться к соотношению двух посланий Петра и защитить пересечение их аудиторий. «Ваших апостолов» (3:2) он понимает как основателей конкретных церквей, а не как ретроспективный взгляд постапостольской эпохи. Насмешку ругателей «Где обетование пришествия Его?» он сближает с ветхозаветным «Где Бог твой?». «Отцов» в 3:4 он вслед за Бокэмом относит к ветхозаветным патриархам, а не к первому поколению христиан, что существенно для датировки послания. В эпикурейской критике промысла, о которой пишет Нейри, автор видит наиболее вероятный фон аргументации противников. Образы творения из воды и через воду, допотопного мира и грядущего огня он читает одновременно на фоне древневосточной космологии (в книге даже приведена схема), иудейской традиции огненного суда и стоического учения об экпирозисе. При этом он подчёркивает различие: у стоиков пожар циклический, а у Петра суд окончательный. Стих 3:8 сопоставлен с иудейской и святоотеческой традицией «тысячелетних» исчислений. Торнхилл выделяет уникальное обращение псалма: «и тысяча лет — как один день». Многое в его разборе пастырски значимо. Долготерпение Бога в 3:9 он связывает с Исх. 34:6–7, Иез. 18:23 и Ион. 4:2 и оставляет открытым, ограничено ли «все» адресатами послания. В трудном 3:10 он защищает чтение εὑρεθήσεται, понимая его как судебное «обнаружение» земли и дел, а не как её уничтожение, и последовательно отстаивает модель обновления, а не аннигиляции творения. Интереснее всего разбор «ускорения» дня Божия (3:12). Опираясь на условность ветхозаветного пророчества, на 3 Езд. 4, Мф. 24:14, Деян. 3:19–20 и раввинский спор рабби Элиэзера с рабби Иегошуа, автор приходит к выводу, что Бог отсрочивает суд ради покаяния, а Церковь ускоряет его пришествие личным благочестием и проповедью Царства среди всех народов. В этот же раздел вставлен второй экскурс — «Сокрытость Бога». В нём через Пс. 87 и опыт людей, переживших богооставленность, автор показывает, что неразрешённое страдание может быть частью жизни праведника по эту сторону эсхатона.

Заключительный раздел (3:14–18) показывает, вопреки обычному мнению о бессвязности послания, его продуманную композицию. Таблица лексических связей peroratio с предыдущими частями, построенная по работе Майкла Фрая, демонстрирует повторение основных тем в обратном порядке. Наименование Павла «возлюбленным братом», а не апостолом, Торнхилл сопоставляет с языком Деяний, а не отцов II века. Он считает, что Павла упоминают потому, что противники, вероятно, ссылались на него. Отнесение посланий Павла к «прочим Писаниям» автор связывает с самосознанием самих апостолов, которые считали своё учение авторитетным. Финальный аккорд комментария отчётливо пастырский: послание напоминает Церкви о её призвании жить в единении с Триединым Богом в ожидании возвращения Господа, и «такое напоминание призывает Его Церковь к святости, к миссии, к поклонению и к любви». Богословский очерк в конце книги собирает четыре главные темы. Первая — Бог Отец и Иисус Христос: здесь подробно разобраны титулы Христа как Господа, Спасителя и Мессии, Царство с его Царём, правлением, народом, законом и землёй, а также ответ Кеземану, будто «крест исчез из христианской вести». Вторая — откровение, пророчество и богодухновенность. Третья — суд и спасение как две стороны одной медали. Четвёртая — обожение как преображающее участие в жизни Бога, которое начинается уже сейчас и завершается при парусии. Во введении Торнхилл формулирует принцип, который может служить ключом ко всему этому очерку: «Telos Писания — не просто передача точных сведений, а преображение человека в образ Христа». Приложения — структурная схема греческого текста с подстрочным переводом, полный перечень hapax legomena и сопоставительный словарь двух посланий Петра — делают книгу полноценным рабочим инструментом экзегета.

Больше всего пользы книга принесёт преподавателям и студентам богословских учебных заведений, которые ведут или проходят курсы введения в Новый Завет и экзегезы соборных посланий. Обзор проблемы авторства во введении — один из самых сбалансированных и доступных на русском языке. Таблица доводов, оценённых по их весу, удобна для учебной работы, а библиография и список рекомендуемой литературы задают ориентиры для дальнейшего изучения. Не меньше выиграют проповедники и пастыри. Книга даёт им материал для проповеди о преображающей жизни с Богом (1:3–11), о надёжности Писания (1:16–21), о трезвом отношении к лжеучению (гл. 2) и об эсхатологической этике (гл. 3). Оба экскурса написаны прямо для пастырской практики. Для пастыря особенно ценно, что автор нигде не отделяет учение о последних временах от призыва к святой жизни и миссии. Читатели, интересующиеся эсхатологией, найдут здесь трезвую альтернативу спекулятивным схемам. Внимание автора сосредоточено не на хронологии событий, а на том, как ожидание пришествия Христа должно определять нынешнее поведение Церкви. Исследователям будут полезны собственные лексические подсчёты автора и последовательное применение дискурс-анализа. Миряне без подготовки могут встретить трудности: многие страницы предполагают хотя бы начальное знание греческого и знакомство с терминологией риторики и лингвистики. Впрочем, перевод греческих выражений везде дан рядом, а ясный стиль автора во многом сглаживает эти трудности.

Достоинства работы многочисленны и существенны. Прежде всего это интеллектуальная честность в вопросе об авторстве. Торнхилл не превращает комментарий ни в апологию традиционной точки зрения, ни в пересказ критического консенсуса. Он оценивает каждый довод по отдельности, отделяет «совместимое с подлинностью» от «доказывающего подлинность» и открыто признаёт пределы исторического знания. Критика жанровой гипотезы Бокэма, построенная на работах Мэтьюза, Ричардса и Бойла, убедительна и, возможно, станет самым цитируемым вкладом книги. Второе достоинство — сочетание методов, которые не превращаются в механический набор. Дискурс-анализ действительно помогает определить границы разделов и выделенность отдельных утверждений. Риторический анализ объясняет функцию вычурного стиля, а не просто констатирует его. Социально-научные категории чести и позора проясняют яростный тон второй главы. Третье достоинство — серьёзная работа с иудейским фоном. Обращение к 1 Еноха, Книге Юбилеев, Сивиллиным оракулам, Премудрости Соломона, Филону, Иосифу Флавию и раввинистической литературе убедительно опровергает расхожее представление о чисто «эллинистическом» характере послания. Автор справедливо предостерегает от искусственного противопоставления «иудейского» и «греческого». Четвёртое достоинство — богословская глубина в теме обожения. Протестантский комментатор всерьёз вступает в диалог с патристикой и показывает, что 2 Пет. 1:3–4 лежит в основании всего нравственного видения послания, а не служит изолированным «текстом-доказательством». Наконец, пастырская направленность книги, о которой автор заявляет в начале, выдержана до конца: каждая экзегетическая находка рано или поздно переводится на язык жизни Церкви.

Вместе с тем книга не свободна от слабостей, и некоторые из них затрагивают её центральные тезисы. Первая и, пожалуй, самая серьёзная касается решения проблемы псевдонимности через «речь по поручению» Уолтерсторфа. Эта модель хорошо объясняет ситуацию, когда соработник излагает мысли учителя третьим лицом или в общих выражениях. Однако Второе послание Петра делает конкретные утверждения от первого лица. Пишущий называет себя очевидцем Преображения: «этот глас… мы слышали, будучи с Ним на святой горе». Он говорит о личном откровении Господа о скорой кончине и о намерении позаботиться о памяти адресатов «после моего отшествия». Если такие слова принадлежат человеку, который не был на горе, то трудно понять, в каком смысле они остаются «верным речевым актом», а не литературным вымыслом. Это особенно трудно, если учесть, что сам автор признаёт: ранняя Церковь не относилась равнодушно к ложному приписыванию текстов. Торнхилл формально оговаривает, что не утверждает такое происхождение послания. Но заданная им богословская рамка, по сути, снимает проблему, которая для многих читателей, держащихся полной безошибочности Писания, остаётся реальной. Именно здесь его рассуждение кажется менее строгим, чем в исторических разделах введения.

Вторая слабость связана со статистикой лексических совпадений, на которую автор опирается в споре о связи двух посланий Петра. Цифры в 39 % общих лемм и около 70 % с учётом однокоренных слов впечатляют, но без контрольного сравнения их смысл неочевиден. Автор не сопоставляет их с аналогичными показателями для пар новозаветных текстов разного авторства и сходного объёма — например, для Послания Иакова и Первого послания Петра или для Послания к Евреям и Первого послания Петра. Сам автор признаёт, что значительную часть общей лексики составляют слова, обычные для всей греческой литературы. Поэтому подсчёт с учётом однокоренных слов показывает скорее общность языка эпохи, чем особую близость двух посланий. Список редких общих корней убедительнее общей цифры, но его доказательная сила тоже ограничена. Третья слабость — некоторая асимметрия в оценке доводов. Почти все возражения против подлинности получают в итоговой таблице оценку «не решает вопроса» по отдельности, но их совокупный вес так и не рассмотрен. Между тем сторонники псевдонимности строят свою позицию именно на совокупности косвенных данных. Метод «разделяй и опровергай», применённый к накопительному аргументу, не вполне его опровергает, и внимательный читатель это заметит.

Четвёртое замечание касается богословских решений, которые автор подаёт как прямой вывод из экзегезы, хотя на деле они отражают определённую традицию. Толкование избрания в 1:10 как принадлежности к общине и призвания, признание реальности отступничества тех, кто действительно познал Христа (2:20–22), понимание Божьего желания, «чтобы все пришли к покаянию» (3:9), а также синергийное толкование «ускорения» дня Божия (3:12) последовательно складываются в соучастную, по сути арминианскую сотериологию. Для одних читателей это скорее достоинство книги. Однако реформатские толкования этих мест, которые есть в комментариях Шрайнера и Грина и которые автор, безусловно, знает, рассмотрены лишь бегло. Читатель, ищущий честной картины экзегетической дискуссии, должен иметь это в виду. Похожая сдержанность заметна и в теме обожения. Сведение патристического учения к различию «сообщаемых» и «несообщаемых» атрибутов удобно для протестантской аудитории, но православный читатель, вероятно, сочтёт его упрощением: различие сущности и энергий, принципиальное для восточной традиции, в книге не обсуждается.

Пятое замечание касается толкования эсхатологических образов третьей главы. Торнхилл аргументированно отстаивает модель обновления творения, а не его уничтожения, и для этого опирается на параллель с потопом и на судебный смысл εὑρεθήσεται. Однако он уделяет сравнительно мало внимания тому, что сам текст дважды и с явным нажимом говорит о «разрушении» (λυθήσεται, λυομένων) и о «тающих» стихиях. Альтернативное чтение — радикальное преображение, проходящее через подлинное разрушение нынешнего космоса, — заслуживало более подробного обсуждения. Наконец, оба пастырских экскурса, при всей их ценности, заметно обращены к американскому читателю. Статистика Spotify и Forbes, рассуждения о политической идентичности христиан в Соединённых Штатах, опора на Нувена, Янси и Нобла создают культурный фон, который русскоязычный читатель не всегда разделяет. Кроме того, по жанру экскурсы выбиваются из плотной экзегетической ткани книги. Русское издание, подготовленное Богословским клубом «Эсхатос», делает текст доступным, но для пастырского применения читателю придётся самостоятельно перенести эти размышления в собственный контекст.

Эти замечания не отменяют главного. Комментарий Торнхилла — одна из самых взвешенных и методологически богатых современных работ о Втором послании Петра. Особенно ценно, что он вводит в русскоязычное поле разговор, который до сих пор был представлен в основном старыми комментариями или пересказами критического консенсуса. Автор не предлагает простых ответов на трудные исторические вопросы и не скрывает этого. Но он убедительно показывает, что «нелюбимый пасынок» Нового Завета — тщательно выстроенное, богословски насыщенное и пастырски необходимое послание. Призыв к жизни в преображающем единении с Богом и к бдительному ожиданию дня Господня звучит в нём с прежней силой. Для преподавателя, проповедника и серьёзного исследователя эта книга станет надёжным спутником. Её спорные решения не ослабляют, а скорее заостряют вопросы, которые Второе послание Петра продолжает ставить перед Церковью.